Текст книги "Я – Товарищ Сталин 14 (СИ)"

Автор книги: Андрей Цуцаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Я – Товарищ Сталин 14

Глава 1

6 марта 1938 года. Москва. Кремль. Раннее утро.

В 6:45 Сергей уже сидел за столом в кабинете. На зелёном сукне лежали свежие сводки: перехваты из Берлина за ночь, телеграмма из Кабула, отчёт резидента из Нанкина. Сергей быстро пробежал глазами ключевые строки, сделал несколько пометок красным карандашом. Когда в дверь постучали, он коротко сказал:

– Входите.

Первым вошёл Молотов – в тёмно-синем костюме, с неизменным портфелем. За ним Судоплатов – в штатском. Они поздоровались и сели напротив.

Сергей сразу перешёл к делу.

– Павел Анатольевич. Поговорим о Геринге. Мы знаем, что он ведёт отдельные переговоры с британцами, обходя Идена и официальный Форин-офис. За две недели вы должны были выйти хотя бы на одного из посредников. Что у вас есть?

Судоплатов открыл папку, разложил перед Сергеем четыре листа и три фотографии.

– Работа идёт по пяти каналам одновременно. Главный – швейцарский. Банк «Шрёдер» в Цюрихе и Женеве провёл за январь–февраль семь переводов на общую сумму около двухсот тысяч рейхсмарок. Деньги шли от подконтрольных Герингу фирм – «Германские авиазаводы», «Рейнметалл», несколько подставных компаний в Лихтенштейне. Получатели – три счёта. Два из них принадлежат британским подданным, третий – голландцу с двойным гражданством.

Он указал на верхний лист.

– Первый канал: лорд Галифакс. Его личный секретарь, некий мистер Батлер, дважды был в Берлине в феврале. Официально – по линии поставок древесины для бумажной промышленности. Но наши люди зафиксировали: после второй встречи Батлер сразу уехал в Лондон через Стокгольм, а не прямым рейсом. В Стокгольме он встречался с представителем банка Валленбергов – это уже серьёзный намёк. Валленберги давно работают с обеими сторонами.

Второй лист.

– Вариант два: сэр Самуэль Хоар. Он формально в отставке, но сохранил влияние в Сити и в консервативных кругах. Через его брата, лорда Темплвуда, идёт контакт с германским посольством в Лондоне. Есть информация, что в конце февраля Хоар лично встречался с Герингом в Каринтии – там он якобы отдыхал на курорте. Но наши источники в Вене говорят: Геринг прилетел туда на личном «Юнкерсе», пробыл сутки и улетел без охраны.

Третий.

– Промышленная линия. Лорд Лондондерри и группа «Англо-германского общества». Они открыто выступают за сближение. Но Геринг использует их только для отвода глаз. Настоящий канал – через Боденшатца. Его адъютант регулярно встречается с неким «мистером Р.» в Амстердаме. Мы пока не установили, кто именно этот «Р.». Но Геринг крайне осторожен: даже его секретари жалуются в узком кругу, что рейхсканцлер ничего не рассказывает о британских контактах.

Сергей внимательно изучил фотографии. На одной – высокий мужчина в пальто выходит из отеля «Берна» в Женеве. На другой – тот же человек садится в чёрный «Мерседес» с берлинскими номерами.

– Нам нужен не просто посредник. Нам нужно имя того, кто даёт политические гарантии. Без этого мы будем играть вслепую. Увеличьте давление. Если нужно – завербуйте кого-то из личной охраны Боденшатца. Срок – полтора месяца. К 22 апреля я хочу знать имя.

Судоплатов записал.

– Уже запущена операция по двум линиям в Швейцарии. Есть шанс через банковского клерка выйти на детали переводов. Параллельно работаем по Амстердаму.

Сергей кивнул и повернулся к Молотову.

– Вячеслав Михайлович. Американцы. Рокфеллеры контролируют нефть, Барух – часть военной промышленности и прессу. Они толкают Рузвельта к «активной внешней политике». Кто в Европе способен поставить им заслон? Кто скажет «нет» их кредитам и эмбарго?

Молотов сложил руки на столе.

– Прямого противовеса нет, Иосиф Виссарионович. Французы в глубокой тревоге. Даладье понимает: если Америка заморозит французские активы в США, то золотой запас рухнет за несколько месяцев. Бонне уже готов обсуждать любые уступки в колониях, лишь бы сохранить мир. Немцы зависят от американского сырья – медь, нефть, каучук идут через подставные фирмы в Южной Америке. Если Вашингтон перекроет поставки, то Геринг окажется в трудном положении.

Он сделал паузу.

– Поляки, чехи и румыны слишком слабы. Единственная возможность – тянуть время. Пока изоляционисты в сенате – Уилер, Най, Ванденберг – держат позиции, Рузвельт не может пойти ва-банк. Но их влияние слабеет. Наши оценки: к лету этого года американцы смогут продавить через Конгресс новые кредиты и ограничения на экспорт в Европу.

– Значит, нам нужно выиграть время, – подвёл итог Сергей. – За это время мы должны создать альтернативные цепочки поставок. Бартер с Латинской Америкой, контрабанда через Турцию и Иран, использование японских фирм-посредников. Наркомвнешторгу надо срочно проработать варианты с Бразилией, Аргентиной, Чили. Кофе, мясо, медь в обмен на трактора, станки, оружие. Если американцы введут санкции – пусть бьют по всем сразу. Мы не должны оказаться самым слабым звеном.

Молотов подтвердил:

– Указание уже дано. К 15 марта жду первые проекты договоров. Параллельно работаем по Мексике – там нефть Карденаса можно взять на бартер.

Теперь Сергей обратился к Судоплатову.

– Китай. Чан Кайши после ранения 7 ноября почти не выходит, боится новых покушений, принимает только проверенных людей. Если он уйдёт со сцены в ближайшие полгода – то кто возьмёт власть?

Судоплатов ответил:

– На 80–85 процентов – это будут братья Чэнь. Чэнь Гофу и Чэнь Лифу. Они контролируют организационный отдел Гоминьдана, центральную разведку, финансовые потоки через Шанхай и Гонконг. Армию контролируют через генерала Ху Цзуннаня и его «учебные дивизии». У них есть поддержка американцев – Рокфеллеры и Standard Oil давно работают с ними. Бай Чунси и Ли Цзунжэнь из Гуанси-клик могут попытаться взять юг, но центр останется за Чэнями. Янь Сишань в Шаньси слишком изолирован. Тан Шэнчжи и другие старые милитаристы потеряли влияние.

– Их антикоммунизм радикальнее, чем у Чана?

– Значительно. Уже сейчас они требуют от Чана новой карательной кампании против Яньаня.

Сергей задумчиво постучал карандашом по столу.

– Тогда наша задача – продлить жизнь Чан Кайши. Минимум до конца года. Пусть он остаётся параноиком, пусть боится всех – но пока он жив, Гоминьдан расколот, а это нам выгодно. Какие рычаги у нас есть?

– Врачи. Двое из его личных медиков – наши люди с 1935–36 годов. Один – терапевт, второй – хирург, который оперировал после покушения. Через них можем передавать «медицинские» слухи: что Чэни якобы подкупают лекарей, чтобы ускорить смерть. Есть контакты в охране – трое офицеров из личной тысячи. Можем подбрасывать дезинформацию: письма, записи, якобы от Чэнь Лифу с планами переворота. Параллельно через Чжоу Эньлая и Мао Цзэдуна усиливаем трения между Чунцином и Яньанем – чтобы Чан тратил силы на север, а не на внутренние чистки.

Молотов добавил:

– Шэн Шицай вчера прислал новую телеграмму. Просит 2000 винтовок, 50 пулемётов, 12 миномётов и 20 инструкторов. Обещает взамен полный контроль над уйгурскими и дунганскими отрядами.

– Надо дать ему, что просит, – сказал Сергей. – Но с жёсткими условиями. Синьцзян остаётся китайской провинцией. Никаких разговоров об независимости. Наши люди будут на ключевых постах в его разведке и штабе. Поставки начать к 20 марта. Маршрут – через Алтай и Зайсан.

Они ещё сорок минут разбирали детали: объёмы боеприпасов, кандидатуры инструкторов, шифры для связи с Шэн Шицайем. Потом перешли к Афганистану.

Судоплатов доложил:

– За февраль прошло девять караванов через Герат. Немецкое оружие: винтовки Mauser 98k – около 1800 штук, пулемёты MG-34 – 22, миномёты 81 мм – 6. Всё новое, с заводскими клеймами прошлого года. Три немецких советника находятся в Кандагаре. Британцы видят маршруты, бомбят деревни, но главные тропы не перекрывают. Похоже, ждут более крупных поставок.

– Внедряйте агентов, – сказал Сергей. – Задача: получить точные имена кураторов, маршруты. Если удастся, то надо подставить немцев под крупный британский удар. Пусть Лондон получит casus belli именно сейчас – это сорвёт их торг с Герингом.

Когда Молотов и Судоплатов вышли, Сергей остался один. Он подошёл к большой карте на стене. Провёл пальцем от Кабула через Герат к Кандагару, потом к Кветте и Дели. Вернулся в Европу: Берлин – Вена – Прага. Потом Азия: Нанкин – Чунцин – Яньань – Урумчи.

Всё переплетено.

Но если удержать равновесие – если Чан проживёт ещё год, если британцы увязнут в Индии, если американцы не успеют задавить всех санкциями до 1940-го, – тогда откроется окно. Он вернулся к столу, взял чистый лист и начал писать:

Приоритеты на март–май 1938:

Китай:

Сохранить Чан Кайши до декабря. Усилить дезинформацию против Чэней (операция «Тень»).

Поставки в Синьцзян: 2000 винтовок, 50 ДП, 12 миномётов, 20 инструкторов – к 1 апреля.

Увеличить радиоперехваты в Нанкине и Шанхае.

Германия–Британия:

Установить имя ключевого посредника к 22 апреля.

Основные линии: Швейцария (банк Шрёдер), Амстердам («мистер Р.»), Стокгольм (Валленберги).

Подготовить компромат на Боденшатца.

Афганистан–Индия:

Внедрить двух агентов в караваны.

Получить полные спецификации оружия.

Разработать провокацию: подставить немцев под удар RAF в Вазиристане.

США:

Через торгпредство в Нью-Йорке выйти на изоляционистов (Уилер, Най).

Косвенное финансирование их прессы – через третьи руки, до 50 тыс. долларов в квартал.

Искать бартер с Латинской Америкой – контракты подписать к маю.

Сергей отложил карандаш. Посмотрел на часы – 9:40. Впереди было заседание Политбюро в 11:00, потом приём венгерского посла, вечером – доклад Бокия по внутренним делам.

Он закурил папиросу. Дым медленно поднимался к лампе. За окном уже полностью рассвело – солнце пробивалось сквозь серую пелену.

Весна 1938 года начиналась. И она будет непростой.

* * *

7 марта 1938 года. Берлин, Рейхсканцелярия.

Кабинет Геринга встретил Ланге знакомой смесью тепла от камина и запахов спиртного. Камин горел ярко. На столе перед рейхсканцлером выстроились бутылки в строгом порядке: коньяк «Хеннесси» XO, шотландский «Макаллан» 18-летней выдержки, американский бурбон «Old Grand-Dad», а чуть в стороне – уже открытая бутылка французского арманьяка, который Геринг, видимо, решил попробовать впервые за вечер. Рядом лежала большая коробка гаванских сигар, серебряный нож для обрезки и пепельница, уже наполовину заполненная пеплом.

Геринг сидел в глубоком кожаном кресле, китель был расстёгнут на две верхние пуговицы, галстук сдвинут в сторону. Он не встал, когда дверь открылась, только поднял взгляд и коротко кивнул на кресло напротив.

– Заходи, Ланге. Садись. Давай без церемоний.

Полковник снял фетровую шляпу, аккуратно положил её на край стола и опустился в кресло. Он уже знал, что Геринг предложит с ним выпить и спорить бесполезно.

Геринг взял один из бокалов – тяжёлый, с широкими гранями – и плеснул в него коньяк. Затем налил себе. Несколько капель пролилось на зелёное сукно, но рейхсканцлер даже не обратил на это внимания.

– Пей.

Ланге взял бокал, поднёс к губам, сделал глоток. Коньяк обжёг горло знакомым теплом.

Геринг отпил из своего бокала, поставил его на стол и сразу перешёл к главному.

– Индия. Когда там могут вспыхнуть крупные провокации? Настоящие, такие, чтобы британцы не смогли потушить огонь за неделю.

Ланге поставил бокал на стол.

– Скорее всего, в мае. В Бенгалии уже сейчас назревает восстание. Налоги подняли на двадцать процентов, рис в прошлом сезоне уродился плохо, а британцы продолжают вывозить его в метрополию и в Сингапур. В Калькутте и Дакке студенты и рабочие текстильных фабрик проводят собрания почти каждую ночь. Ганди объявил, что в апреле начнётся новая кампания гражданского неповиновения – бойкот английских товаров, массовые марши. Если добавить к этому несколько хорошо подготовленных актов саботажа – взрывы на железной дороге Калькутта—Дели, поджоги складов в порту, нападения на полицейские посты в Пенджабе, – то к середине мая беспорядки охватят сразу несколько провинций.

Геринг кивнул. Улыбка медленно расползлась по его полному лицу.

– Май. Отлично. Это нам подходит идеально.

Он потянулся к бутылке шотландского виски и налил в оба бокала по полной порции. Жидкость перелилась через край, оставив тёмные пятна на сукне.

– Но удар должен быть сильным, Ланге. Чтобы британцы не смогли сразу вернуть контроль. Чтобы им пришлось снимать части с Ближнего Востока, перебрасывать резервы из Англии, чтобы в Лондоне началась настоящая истерика. Чтобы Идену каждое утро приносили свежие сводки о сожжённых полицейских участках и убитых офицерах.

Ланге посмотрел на янтарные блики в бокале.

– Удар будет ощутимый. Одновременно в восьми–десяти крупных городах: Калькутта, Дакка, Бомбей, Ахмадабад, Лахор, Амритсар, Мадрас, Дели. Перекрытые железные дороги на две-три недели, забастовки на всех крупных портах, нападения на армейские склады оружия. Местные националисты уже получают небольшие партии винтовок и револьверов через Афганистан. Плюс радиопропаганда – коротковолновые передачи на хинди, бенгальском и урду будут работать круглосуточно. Британцы потеряют контроль над целыми кварталами и сельскими районами на срок от месяца до полутора. Крови прольётся много, особенно среди гражданских. Пресса в Англии взвоет, либералы в палате общин устроят обструкцию, доминионы начнут задавать неудобные вопросы. Но нокаутирующий удар – нет. Ключевые центры – Калькутта, Бомбей, Дели – они удержат. Армия и флот у них всё ещё сильнее, чем любые повстанческие силы.

Геринг удовлетворённо хмыкнул.

– Именно так и нужно. Чтобы болело долго. Чтобы каждый день приходили новые гробы. Чтобы Иден выглядел слабаком, который не может удержать империю.

Он взял со стола две маленькие стопки и разлил в них бурбон. Пододвинул одну Ланге.

– Пей до дна.

Они выпили. Бурбон прошёл по горлу горячим, чуть сладковатым потоком.

Геринг обрезал новую сигару, зажёг её и выпустил дым в сторону камина.

– С этого момента ты – мои личные глаза и уши в Абвере по индийскому направлению. Всё, что касается подготовки, всех агентов, всех каналов связи – докладываешь мне напрямую. Никаких отчётов через Канариса, никаких бумаг, которые могут попасть к кому-то ещё. И главное – никаких утечек. Ни единого слова за пределами этого кабинета.

Он подмигнул.

Ланге кивнул.

– Понял, господин рейхсканцлер.

Геринг налил ещё виски – теперь уже в те же бокалы, из которых пили коньяк.

– Хорошо. Тогда продолжим.

Он сделал глоток и вдруг рассмеялся – громко, от души.

– А теперь скажи честно: сколько ещё, по-твоему, продержится наш блестящий союзничек Муссолини?

Ланге отпил виски.

– Без нас – он почти ничего из себя не представляет. Дуче может кричать с балкона сколько угодно, устраивать парады, маршировать. Но когда дело доходит до войны, у него сразу заканчиваются деньги, бензин и патроны. Если мы перестанем поставлять уголь, сталь и технологии, то через пять лет, а скорее всего раньше – через три-четыре – у Италии не останется даже Африки. Абиссиния – это их потолок, и то только потому, что мы закрывали глаза на газ и давали кредиты.

Геринг улыбнулся шире.

– Точно подмечено. Дуче – это красивый мундир, громкие лозунги и пустой кошелёк. Но пока он нам нужен. Пусть отвлекает французов на Средиземном море, пусть угрожает британцам в Египте, пусть машет саблей. А мы будем делать настоящее дело.

Он потянулся к бутылке арманьяка, налил в оба бокала по небольшой порции – попробовать.

– Всё пока идёт так, как надо, Ланге. Всё складывается в одну картину.

Полковник посмотрел на рейхсканцлера. В словах Геринга звучала абсолютная уверенность, но Ланге не до конца понимал, какая именно картина складывается в голове у этого человека. Он просто кивнул.

– Рад слышать, господин рейхсканцлер.

Геринг поднял бокал.

– Хватит разговоров. Давай выпьем. По-настоящему.

Они чокнулись. Выпили. Арманьяк оставил на языке привкус сухофруктов и старого дуба.

Геринг нажал бронзовую кнопку звонка. Через минуту вошёл седой слуга в тёмно-сером сюртуке.

– Закуски. Как обычно. Жареные колбаски, копчёную грудинку, ветчину, три сорта сыра – самый лучший, который найдёте. Квашеную капусту, солёные огурцы, баварскую горчицу в горшочках. Хлеб – ржаной и белый. И пиво – «Патценштайнер», холодное, десять литровых кружек. Быстро.

– Будет исполнено.

Слуга вышел.

Геринг взял новую сигару, обрезал кончик, зажёг. Дым поплыл к потолку медленными кольцами.

– Знаешь, Ланге, большая политика похожа на хороший ужин в охотничьем домике. Сначала подают маленькие острые закуски – чтобы разогреть аппетит. Потом суп – густой, наваристый. Потом основное блюдо – кабан, оленина, фазан. А в конце – десерт и крепкий кофе. И каждый раз кажется, что уже хватит, а потом приносят ещё одно блюдо, и ты ешь дальше, потому что вкусно.

Ланге слегка улыбнулся.

– А мы сейчас на каком этапе ужина?

Геринг расхохотался.

– На этапе самых вкусных закусок. Тех, от которых невозможно отказаться.

Слуга вернулся с двумя большими подносами. Жареные колбаски ещё шипели, грудинка блестела от жира, сыр лежал аккуратными треугольниками, квашеная капуста лежала в миске, огурцы были размером почти с кулак. Запотевшие кружки пива стояли ровным строем.

Геринг махнул рукой.

– Оставь нас. Дверь закрой. Меня нет ни для кого до конца дня.

Слуга поклонился и исчез.

Геринг наколол вилкой кусок колбасы, обмакнул в горчицу, съел с явным удовольствием.

– Ешь, Ланге.

Полковник взял кусок ржаного хлеба, положил на него грудинку, добавил горчицы. Откусил. Запил холодным пивом.

Геринг смотрел на него с добродушной усмешкой.

– Вот так лучше. Теперь ты хотя бы похож на нормального человека.

Они ели и пили. Разговаривали неторопливо – о том, как британцы будут перебрасывать подкрепления через Суэцкий канал, о том, сколько дивизий им придётся снять с Палестины и Малайи, о том, как газеты «Таймс» и «Дейли мейл» будут печатать фотографии сожжённых бунгало и убитых английских офицеров.

Геринг подливал – то возвращался к коньяку, то к виски, то к бурбону, то пил пиво. Ланге пил ровно столько, сколько требовалось, чтобы поддерживать разговор.

За окнами уже сгущались сумерки. Камин горел, отбрасывая тёплые отблески на стены.

Геринг откинулся в кресле, держа в руке почти пустую кружку.

– Май в Индии станет хорошим уроком для Лондона. Не смертельным. Просто очень болезненным. А потом посмотрим, что будет дальше. В Европе тоже назревает кое-что интересное.

Ланге поднял бокал.

– За хороший урок.

Они выпили.

Геринг налил ещё бурбона – теперь уже в маленькие стопки.

– И за то, чтобы никто никогда не узнал, кто именно поднёс спичку к этому большому костру.

Ланге кивнул и выпил. Сигара медленно догорала. Бутылки пустели одна за другой.

Глава 2

9 марта 1938 года. Токио.

Вечер 9 марта выдался на редкость ясным и тёплым для начала весны. Зима в этом году сдалась без долгой борьбы: уже в конце февраля снег сошёл с крыш, а в первых числах марта улицы Токио наполнились запахом первых цветов. В кварталах Гиндзы и Асакусы вишнёвые деревья раскрыли бутоны раньше обычного – не сплошным облаком, как в апреле, а отдельными розоватыми пятнами на ветвях. Лепестки падали медленно, по одному-два за раз, и ветер подхватывал их, кружа над тротуарами, над крышами рикш, над головами прохожих. Многие мужчины уже ходили в расстёгнутых пальто или вообще без них, перекинув верхнюю одежду через руку. Женщины чаще надевали лёгкие хаори поверх кимоно, а школьники бежали домой без шарфов, громко переговариваясь.

Кэндзи получил записку от Сато Такаси три дня назад. Такаси – старый университетский приятель, теперь служащий в торговом доме Мицуи, – написал ему: «9 марта у меня день рождения. Соберёмся дома, в Нэрима, узким кругом. Жена приготовит вкусные блюда. Выпьем сакэ. Приходи к семи. Не отказывайся. Хочу тебя увидеть». Кэндзи ответил открыткой в тот же вечер – согласился.

После разговора с Хаяси из министерства вечера в одиночестве стали тянуться особенно долго. Редакция «Асахи» теперь требовала от него больше осторожности, чем прежде: каждую статью приходилось перечитывать дважды, выискивая любые намёки, которые могли быть истолкованы неверно. Домой он возвращался поздно, ужинал и ложился спать без желания вставать утром. Приглашение на день рождения показалось хорошим поводом хотя бы на несколько часов отвлечься.

Он вышел из редакции в 18:20. Надел тёмно-серое пальто, но оставил его расстёгнутым. Прошёл привычным маршрутом: через мост над небольшим каналом, мимо синтоистского храма с красными тории, потом налево – в жилой квартал Нэрима. Улицы здесь были узкие. Дома стояли близко друг к другу – одно– и двухэтажные, с маленькими садиками за бамбуковыми заборами. Во многих дворах росли вишнёвые деревья.

Дом Сато находился в конце тихого переулка. Двухэтажное здание с черепичной крышей, деревянной верандой и небольшим садом спереди. У ворот висел бумажный фонарь с крупным иероглифом, обозначавшим «праздник», написанным чёрной тушью.

Кэндзи постучал. Открыла госпожа Сато – невысокая женщина тридцати пяти лет, в простом домашнем кимоно цвета спелой вишни, с белым оби. Волосы были собраны в аккуратный пучок, на лице её была мягкая улыбка.

– Добрый вечер, Ямада-сан. Проходите, пожалуйста. Все уже здесь.

В прихожей сразу почувствовался запах жареной рыбы, свежего риса и чуть сладковатого соевого соуса. Кэндзи снял ботинки, надел домашние тапочки и прошёл в гостиную. Комната была средней величины: татами на полу, низкий стол в центре, вокруг лежали подушки-забутоны. В токонома стояла композиция – ветка цветущей сливы в высокой вазе и короткий свиток с каллиграфией: два иероглифа, обозначающие «весенний ветер». Электрическая лампа под абажуром из рисовой бумаги светила мягким жёлтым светом.

Сато Такаси поднялся навстречу. Ему сегодня исполнялось тридцать девять. То же круглое лицо, только коротко стриженные волосы теперь были с лёгкой проседью на висках, но та же знакомая широкая открытая улыбка. На нём было тёмно-синее хаори поверх белой рубашки и брюк.

– Ямада! Наконец-то! Садись скорее, а то всё остынет.

За столом уже сидели четверо. Супруги Накамура: он – инженер на железной дороге, крепкий мужчина лет сорока трёх с короткой стрижкой; она – учительница начальных классов, худощавая женщина с добрыми глазами и аккуратной причёской. И ещё одна гостья – женщина лет тридцати, в серо-голубом кимоно с мелким узором из листьев клёна, волосы собраны в небольшой пучок, заколотый простой деревянной шпилькой. Госпожа Сато представила её:

– Это Мицуко-сан. Работает в университетской библиотеке Васэда. Наша дальняя родственница по линии матери.

Мицуко слегка поклонилась, Кэндзи ответил тем же. Она быстро опустила взгляд на стол, щёки чуть порозовели.

Все расселись. Госпожа Сато вышла на кухню и вернулась с ещё одним блюдом – большой миской тушёной редьки дайкон. Кусочки были нарезаны ровными цилиндрами, пропитаны сладковатым соусом из соевого соуса, мирина и сахара, сверху посыпаны мелко нарезанным зелёным луком. Рядом уже стояла тарелка с жареной макрелью: корочка золотисто-хрустящая, мясо белое, нежное, политое лимонным соком. Была миска с отварными ростками бамбука, блестящими от кунжутного масла, маленькие онигири с начинкой из умэбоси – кислой маринованной сливы, свежие огурцы, нарезанные тонкими кружками и присыпанные солью с тёртым имбирём. В центре стола лежала большая фуросики с домашними моти: белые, чуть липкие, с начинкой из сладкой пасты адзуки, аккуратно разложенные на листьях бамбука.

Сато открыл первую бутылку сакэ – тёплое «Дзюнмай-гиндзё» из Ямагаты. Он разлил по маленьким фарфоровым чашечкам – белым, с тонким голубым ободком. Все чокнулись.

– За здоровье! За весну, которая наконец-то до нас дошла.

Сакэ оказалось мягким, с чистым рисовым вкусом и едва уловимой сладостью. Послевкусие оставалось долго. Все выпили первую чашечку медленно. Госпожа Сато сразу подкладывала еду: сначала ростки бамбука Кэндзи, потом кусочек макрели Накамуре.

Разговор начался с лёгких тем. О погоде – как неожиданно рано в этом году раскрылись бутоны, как в прошлом марте ещё лежал снег в некоторых районах. О новом трамвайном маршруте, который наконец протянули до окраин Нэрима – теперь можно доехать почти до самого дома без пересадок. О ценах на уголь – выросли на десять процентов, но поставки стали стабильнее. Накамура рассказал, как на днях видел на станции новый состав: вагоны блестящие, окна широкие, внутри даже есть отопление.

– Говорят, скоро такие пустят и на линию Токайдо, – добавил он. – Пассажиры будут ездить почти как в Европе.

Сато налил вторую порцию. Вторая бутылка уже была холодной – её поставили в кувшин с водой и льдом. Сакэ стало чуть резче, с более выраженной кислинкой.

– Ямада, ты всё в «Асахи» держишься? – спросил Сато, подмигивая. – Не убрали ещё чиновники за слишком острые статьи?

Кэндзи улыбнулся.

– Пока держусь. Пишу то, что просят. Иногда чуть меньше, чем хочется.

Мицуко до этого молчала, но теперь подняла взгляд. Когда госпожа Сато подала ей онигири, она взяла один и откусила маленький кусочек, стараясь не крошить.

После третьей чашечки Сато заметно расслабился. Он поставил чашечку на стол, посмотрел на Кэндзи и сказал громче обычного:

– Слушай, Ямада… тебе ведь уже тридцать семь, правильно?

– Да, годы летят.

– Вот именно. Тридцать семь. А ты всё один. Ни жены, ни невесты, ни даже слухов о ком-то. Мы тут с женой давно уже переглядываемся… – Он повернулся к Мицуко. Та сразу опустила глаза и стала поправлять складку на кимоно. – Мицуко-сан тоже одна. Хорошая девушка, образованная, спокойная. Работает с книгами – это же почти как твоя газета. Может, вам стоит хотя бы поговорить поближе?

Госпожа Сато мягко улыбнулась и добавила:

– Мицуко-сан очень любит старые журналы. Она мне рассказывала, что в подшивках «Асахи» иногда находит такие интересные заметки… особенно те, где авторы пишут между строк.

Мицуко покраснела заметно. Она взяла чашечку сакэ и сделала маленький глоток, словно пытаясь спрятаться за фарфором.

– Пожалуйста… не надо так говорить… – произнесла она тихо, почти шёпотом.

Сато рассмеялся – добродушно, беззлобно.

– Да ладно тебе! Мы же не сватаем вас прямо сейчас. Просто говорим: два хороших человека, оба одинокие, оба любят читать и думать. Почему бы не познакомиться получше?

Накамура кашлянул и решил сменить тему:

– А помните ханами в прошлом году в Уэно? Люди сидели прямо на земле, под деревьями. В этом году, говорят, будет ещё больше народу – все уже ждут.

Госпожа Сато подхватила:

– Да, красиво было.

Кэндзи посмотрел на Мицуко. Она сидела прямо, руки были сложены на коленях. Когда их взгляды встретились, она улыбнулась – коротко, но искренне.

Сато снова разлил всем. Четвёртая бутылка уже стояла открытой. Еда на столе постепенно уменьшалась: макрель съели почти всю, дайкон разобрали по последнему кусочку, онигири исчезли, остались только моти.

Разговор перешёл на книги и выставки. Мицуко оживилась: рассказала о недавней экспозиции старых укиё-э в университетской библиотеке. Показывали гравюры Хокусая и Хиросигэ – виды Эдо, волны, гору Фудзи в разное время года. Кэндзи слушал внимательно, задавал вопросы: какие издания сохранились лучше всего, какие краски до сих пор яркие. Она отвечала, иногда поправляя прядь волос. Сато и Накамура переглядывались и улыбались, но больше не вмешивались.

К восьми часам вечера за окном стало совсем темно. В саду зажгли каменный фонарь – его свет падал на несколько вишнёвых деревьев. Лепестки уже падали чаще: ветер подхватывал их и нёс к дому. Один прилип к стеклу раздвижной двери и медленно сполз вниз.

Госпожа Сато принесла чай – свежезаваренный сенча, в больших чашках с толстыми стенками. К чаю подали оставшиеся моти и маленькие свёртки нори с рисовыми шариками внутри – солоноватые и хрустящие.

Сато поднял чашку.

– За друзей. За то, чтобы весна длилась долго. И чтобы у всех нас было поменьше забот.

Все выпили. Мицуко посмотрела на Кэндзи.

– Если будет время… – сказала она почти шёпотом, – вы могли бы показать мне редакцию? Хотя бы один раз. Я никогда не была в таком месте.

– Если захотите – покажу, – ответил он. – Позвоните в «Асахи», спросите Ямаду Кэндзи. Я оставлю пропуск на вахте.

Она кивнула, улыбнулась чуть шире.

Сато хлопнул в ладоши.

– Вот и отлично! Договорились. Теперь уже не отвертитесь.

Вечер продолжался. Говорили о новых фильмах в кинотеатрах Гиндзы – показывали американскую комедию с субтитрами и японскую драму о самураях. О том, как изменились витрины в «Мицукоси»: теперь там больше шёлковых платков и французских духов по карточкам. О первых цветах на клумбах в парке – уже появились крокусы и примулы. Сакэ допили медленно: пятую бутылку открыли ближе к девяти тридцати. Еда закончилась; на столе остались только пустые миски, чашечки и несколько лепестков, которые ветер занёс через приоткрытую дверь.

Когда на часах было десять сорок, Накамура с женой стали собираться.

– Спасибо за вечер, – сказал Накамура. – Всё было замечательно.

Кэндзи тоже поднялся.

– Спасибо, Такаси. Еда была превосходная. Давно так не ел по-домашнему.

– Приходи ещё. И лучше не один, – подмигнул Сато.

Мицуко встала следом. Госпожа Сато помогла ей надеть лёгкое хаори.

У ворот все попрощались. Накамура с женой повернули налево, к станции. Кэндзи и Мицуко оказались в одну сторону – к трамвайной остановке.

Они шли молча первые несколько минут. Ветер нёс запах цветущих деревьев. Лепестки падали на асфальт, на плечи, на волосы.

– Красиво сегодня, – сказала Мицуко.

– Да. Весной всегда красиво.

Они дошли до остановки. Последний трамвай должен был прийти через шесть-семь минут.

– Я серьёзно насчёт редакции, – добавила она. – Мне правда интересно. Как там всё устроено… как рождаются статьи.

– Приходите. Я покажу и наборный цех, и комнату корректоров. Только не ждите ничего грандиозного – там шумно, пахнет краской и бумагой.

Она улыбнулась.

Трамвай подошёл. Кэндзи помог ей подняться по ступенькам. Она обернулась в дверях.

– Спокойной ночи, Ямада-сан.

– Спокойной ночи.

Двери закрылись. Трамвай тронулся и скрылся за поворотом.

Кэндзи постоял ещё минуту на остановке. Потом пошёл домой пешком. Ночь была тёплой. Ветви вишен шелестели над головой. Он шёл не торопясь. В голове крутились обрывки вечера: вкус сакэ, запах жареной рыбы, тихий голос Мицуко, смех Сато. Впервые за долгое время вечер не оставил после себя пустоты. Просто тепло – и лёгкое предчувствие, что, возможно, это только начало.

* * *

10 марта 1938 года. Токио.

Утро выдалось солнечным. Свет проникал через высокие окна редакции «Асахи симбун» в Сукиябаси, отражаясь от белых стен и металлических деталей наборных машин. В воздухе витал запах свежей типографской краски, смешанный с ароматом утреннего чая. Телефоны звонили часто – короткими, настойчивыми сигналами. Репортёры переговаривались через столы, перелистывая страницы блокнотов, корректоры карандашами отмечали опечатки в гранках.