Текст книги "Одиночество героя"

Автор книги: Анатолий Афанасьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 21 страниц)

– Ты малый вроде неплохой, – заметил номер первый. – Будут спрашивать, главное, не закупайся. Соберись с мыслями, отвечай коротко, ясно. Папа это любит. У тебя какой товар?

– Никакого. Я студент.

– Тем более, – сказал номер второй. – Папе никогда не знаешь, чем угодишь. Может, ему понравится, что ты студент. Помилует.

– У него для всяких придурков льгота, – подтвердил номер первый. – Папу, главное, не злить.

Витя поблагодарил их за доброе отношение, которого пока ничем не заслужил.

– Чудно базланишь, – удивился номер первый. – Как из книжки.

– У студентов мозги рыхлые, – поделился наблюдением номер второй. – У меня племяш такой же. На медика учится. В морду сунешь, токо лыбится.

Привезли на Сивцев Вражек, проводили в подвальное помещение, миновав двух охранников с автоматами. Втолкнули в комнату, где за столом на кожаном стуле-вертушке сидел мужчина лет сорока с латунным черепом, припорошенным кое-где темными волосами. Мужчина сделал знак, и за Витей Старцевым закрылась дверь.

– Проходи, садись, – пригласил мужчина, глядя на него как-то странно, будто сбоку. И вторую странность отметил юноша: уши у этого господина имели необычную конфигурацию и напоминали разросшиеся грибы-чернушки. Он не православный, подумал Витя Старцев, но и не мусульманин. Буддист, может быть, или иудей. Ему почему-то показалось важным определить, какого вероисповедания придерживается человек, который, судя по всему, собирается лишить его жизни. Впрочем, с такими ушами тот мог оказаться и вообще инопланетянином. К сожалению, в инопланетян Виктор не верил. С недавних пор он верил лишь в промысел Божий.

Гарий Хасимович залюбовался мальчонкой: ишь какой хорошенький, прямо на выданье. И наверняка не надкушенный.

– Знаешь, зачем позвал? – Мальчонка маячил посреди комнаты, не решаясь присесть, хотя стульев много.

– Я даже не знаю, кто вы.

– А-а… Позволь представиться. Зовут меня Гарий Хасимович, я бизнесмен. Дело в том, что твой папочка задолжал кучу денег и скрылся. Я считаю, это непорядочно. А ты как думаешь, юноша?

– Сколько же он вам должен?

– Да сейчас, пожалуй, около миллиона.

– Долларов?

– Конечно. Не рублей же.

Мальчик улыбнулся чудесной светлой улыбкой.

– Тут какая-то ошибка, Гарий Хасимович. Он не мог столько задолжать.

– А вот взял и задолжал. – Шалва подошел к мальчику и, взяв его за руку, подвел к креслу, усадив почти насильно. Сам сел рядом, теплой руки мальчика не выпускал, нежно ее поглаживал. Он не был гомосексуалистом, по возможности избегал однополовых контактов, шел на них только по крайней необходимости, но от этого паренька с удивительно чистой, гладкой кожей и чрезмерно ясными глазами исходили чарующие токи: его хотелось тискать и мять.

– Не только в деньгах дело, – заговорил он доверительно. – Ты молодой, не знаю, поймешь ли. В бизнесе, как на войне, никому нельзя давать спуску. Простил одного, другого – глядишь, оба уже у тебя на шее сидят. С врагом так: или ты его, или он тебя.

– Мой отец не может быть вам врагом.

– Не перебивай, малыш. Я не говорю именно о твоем отце. Это общий принцип. С твоим отцом особые счеты. Из-за него погиб очень дорогой мне человек, прекрасный юноша, герой, чем-то ты его напоминаешь… Кстати, почему твой отец не может быть врагом?

– Вы разные, из разных миров, – Витя Старцев попробовал освободить руку, не получилось. – У вас нет точек соприкосновения.

– Оказалось, есть. Я сам этому не рад. Возможно, он не так уж виноват, но чтобы разобраться, надо его найти. А он убежал. Хочешь ему помочь?

– Конечно.

– Помоги его найти. Где он может прятаться? Тебе известно?

– Что вы, Гарий Хасимович, я не могу.

– Не знаешь, где он?

– Просто не могу.

– Почему?

– Я боюсь за него. Вы темный человек. Вы не просто его убьете, это не страшно, вы разрушите его сущность. Он слабый, не сумеет уклониться.

– Что, что, что? – Гарий Хасимович, оторопевший, выпустил наконец Витину руку. – Ты о чем говоришь?

Мальчик продолжал улыбаться, как будто ничего особенного не происходило.

– Вы измененный человек, Гарий Хасимович, потухший. Опасно не то, что вы делаете, а то, что несете в себе.

– Что я несу в себе?

– Духовную немоту. Вирус духовного трупа. Мой отец хороший человек, и он беззащитен перед вами, как и большинство других людей. Если эта болезнь распространится, она окостенит человечество, как льды сковали Гренландию. В писании сказано, таков один из ликов апокалипсиса. Самый безнадежный из всех возможных. Даже лукавый Нострадамус не рискнул его зашифровать.

Шалва вздохнул с облегчением. Обыкновенный слабоумный. То, что называют блаженный. Он уже встречал таких среди русского быдла. Совершенно бесперспективный человеческий сырец. А жаль… Следом за узнаванием явилось раздражение. Как-то все сгущалось одно к одному, ничего хорошего, а только неприятности.

– Не боишься смерти, малыш? – уточнил он.

– Бояться смерти все равно, что пугаться правды. Это неразумно и стыдно.

– Ты прав. Есть вещи неприятнее смерти. Да я вовсе не собираюсь тебя убивать, такого красавчика. Я за тебя получу выкуп. Это разумно, как ты думаешь?

– С вашей точки зрения, безусловно.

– Значит, так и сделаем. У твоей мамочки богатый покровитель, он хорошо заплатит. Сколько бы с него запросить, не подскажешь?

– Откуда мне знать.

– Тоже верно… Пока побудешь в заложниках. Завтра отправлю тебя на Кавказ. Представляешь, как с тобой обойдутся дикие горцы?

– Догадываюсь.

– Вряд ли догадываешься… Наверное, думаешь, посадят в яму и не дадут воды. Потом явится прекрасная черкешенка, влюбится в тебя, дурачка, за красивые глазки – и спасет. Как написано у Толстого… Увы, малыш. Яма, конечно, будет. Но черкешенки не будет. Ты сам станешь девушкой. К тому времени, когда тебя выкупят, если выкупят, ты превратишься в глубокую гноящуюся дырку. У тебя не останется слов, чтобы просить милости, и разум растает, как молочный кисель. Не завидую твоей участи, малыш, но ты сам ее накликал.

– Ничего, – спокойно ответил юноша. – Я выдержу, вы за меня не переживайте.

Не ехидной фразочкой достал Шалву, а неиссякаемой ясной улыбкой. Гнев ослепил Гария Хасимовича, и это удивило его самого. Будучи интеллигентным рыночником еще первой, горбачевской закваски, он умел сдерживать свои чувства, но видно, накопившаяся за эти дни черная энергия настоятельно требовала разрядки. Светлоликий мальчишка стал просто последней каплей. Он вроде не хамил, но каждым словом изощренно перечил, это было невыносимо. Гарий Хасимович нанес пустомеле два быстрых, точных удара кулаком в лицо, потом повалил на пол и взялся за экзекуцию всерьез. Пинал ногами, целя в пах, в живот, в морду, увлекся, разгорячился, но сосунок ловко уворачивался, перекатывался по комнате из угла в угол, приходилось догонять, заново сшибать с четверенек, и довольно скоро Шалва утомился и, тяжело отдуваясь, присел на стул. Прижал руку к груди: так и есть, тахикардия. Так инфаркт недолго заработать из-за какой-то двуногой ящерицы.

Мальчик тоже сел, привалясь спиной к стене, обтер рукавом кровь с лица. Смотрел на Шалву с непонятным выражением, как бы сострадая.

– У вас все в порядке, Гарий Хасимович?

– Что-о?!

– Вы побледнели. Дать вам воды?

– Зачем воды?

– Вода разжижает кровь, – глубокомысленно объяснил Витя. – При спазме сосудов – наилучшее средство.

На глаза Гария Хасимовича опустилась прозрачная сетка-паутинка, предвестник головной боли. Похоже, разрядка вышла чрезмерной. Он не мог понять, в чем дело. Нажал кнопку селектора:

– Абдулку сюда, живо!

Через пару минут явился Абдулка – могучий абрек, одетый в цветастый халат. На круглом лице настороженно светились коричневые бусинки глаз.

– Забери эту падаль, – распорядился Гарий Хасимович. – Повесь на крюк, пошпигуй немного. Я попозже приду, сниму показания.

Абрек, не говоря ни слова, нагнулся, перехватил юношу поперек туловища и вынес из комнаты.

Гарий Хасимович вернулся за стол. Накапал в мензурку тридцать капель корвалола, выпил. Занюхал тыльной стороной ладони. Порылся в ящике и достал пачку папирос «Казбек», заправленных анашой по его вкусу: так, чтобы еле-еле защипало в носу. Закурил, но серая паутинка по-прежнему маячила перед глазами. Что за чертовщина!

Дозвонился до профессора Моссальского, своего личного врача, очень опытного, толкового специалиста. В оные времена Леонид Григорьевич пользовал чуть ли не всех членов политбюро, теперь вел частную практику. Пациентов у него было немного, только избранные, цвет общества, но драл с них нещадно. Впрочем, никто не жаловался, попасть в круг его подопечных считалось удачей.

Поздоровавшись, Гарий Хасимович пожаловался на свое состояние.

– Что такое, голубчик? – обеспокоился врач.

– Понервничал немного, и какая-то пленка в глазах. Руки трясутся. Сердце – бух, бух. Недомогание.

– Вчера пили?

– Не больше обычного.

– Обычно – это сколько?

– За ужином, возможно, бутылку красного вина. Хорошего.

– Женщина имела место?

– Не без этого, доктор.

– Сколько раз?

– Кажется, два. А может, три. Женщин точно было три. Нимфетки. Кусачие такие, – не удержался от подковырки. – Хотите, пришлю парочку?

Доктор пропустил предложение мимо ушей.

– Все-таки вы, голубчик, неслух. Я же предупреждал: никакой перегрузки. Три раза – это уже в вашем возрасте перебор. И пища, небось, жирная, мясная.

– Покушал много, да, – признался Шалва. Он уважал Моссальского, как никого другого. Тот знал о человеческом естестве что-то такое, чего он сам не знал. Гарий Хасимович не раз проверил это на себе. Он искренне сожалел о том, что доктор скоро умрет. Его возраст приближался к девяностолетию, однако его ясному уму и жажде удовольствий могли позавидовать иные юные мордовороты.

– Ничего страшного, конечно, – заключил доктор. – Сбой биологического ритма. Загляните завтра ко мне, сделаем анализы… Сейчас расслабьтесь, приложите трубку к переносице… там, где видите пленку… Проведем дистанционный сеанс. Приготовились, голубчик?

– Да, Леонид Григорьевич, – Шалва послушно приставил телефонную трубку ко лбу, прикрыл глаза. Через минуту почувствовал приятную истому, нарушаемую лишь старческим бормотанием и кряхтением…

После сеанса Гарий Хасимович сердечно поблагодарил врача и обещал сегодня же прислать чек.

Раскурил вторую папироску с анашой: светлоокий мальчонка не давал покоя. Что-то с ним было не так, неестественно. Вообще вся череда событий – смерть любимого Гиви, бегство пожилого недоумка, бойня в больнице, ночное нападение на фирму «Грезы» и вот теперь явление блаженного отрока, – выстраивалась в зловещую цепочку, таинственным образом наложившуюся на главную сегодняшнюю проблему: воскресшие чумаки! Если так пойдет, то чего ждать завтра?..

…Бетонированным боксом с земляным полом и со стенами, оклеенными моющимися обоями, не так часто пользовались: продолговатый деревянный стол со всевозможными приспособлениями, стеллажи с инструментами, лежак, несколько стульев – вот и вся обстановка. Сугубо функциональное помещение.

Витя Старцев болтался на железном крюке вниз головой, прихваченный за щиколотки. Он посинел, раздулся и был вроде без сознания. Под ним натекла темная лужица крови. Абдулка отдыхал в единственном кресле, сосал пеньковую трубку. При появлении начальства нехотя поднялся. Глаза у него знакомо блуждали.

– Он живой? – спросил Шалва.

– Живой, – неуверенно ответил палач.

– Кровь откуда?

– Из пасти полилась. Легонько шлепнул по хребту, он прохудился. Хилый очень… Слушай, Магомед-бек, это плохой мальчик, от него вред будет. Давай отпускать, а?!

Шалва изумился до крайности, услыша в голосе чугунного, непробиваемого Абдулки нотки страха.

– Что с тобой, абрек? Русскую свинью пожалел?

– Не пожалел, нет, – заторопился богатырь. – От него дух ледяной, как из могилы. Хотел наглые зенки выдавить, рука не поднялась. Правду говорю, бек, рука не поднялась.

– Он что-нибудь сказал?

– Сказал, да. Сказал, жалко тебя, дяденька. Меня ему жалко. Давай отпускать, а? Лучше нам будет.

– Ну-ка, приведи его в норму.

Абрек отцепил мальчика с крюка, перенес на дерматиновый лежак. Окатил водой из ковша, похлопал по щекам. Веки у Вити дрогнули, глаза открылись. В них сияла все та же голубая, безбрежная улыбка.

– А-а, опять вы, господа бандиты? Доброе утро.

Попытался подняться на лежаке повыше, локти подломились. Шалва пододвинул стул, сел напротив.

– Вспомнил, Витя, где отец?

– Ах, Гарий Хасимович, зачем вы так? Зачем губите простодушных? Грех великий. Вы по доброй воле лукавому служите, а дяденьку Абдулку сманили обманом. У него разум детский и душа наивная. Ему бы землю обихаживать, цветы сажать за оградкой, а он людей терзает. У него сердце кровоточит. Отправьте его домой, на солнышко, на природу. К жене с детками. Его Господь простит. Палача другого найдете. Их в Москве на каждом углу по десятку. Сегодня время рассады.

– Плохой мальчик, – прогудел сбоку абрек. – Совсем плохой. Давай не связываться, бек. Прошу тебя!

Шалва машинально загородил лицо ладонью, заслонился от голубого сияния. Опасался, что опять серая паутинка всплывет на глаза. Нет, обошлось.

– Последний раз спрашиваю, Витя. Где отец?

– Чей отец? Мой? Вам его не найти, Гарий Хасимович. Да и срок у вас почти весь вышел, чтобы искать. Скоро за вами придут.

– Кто придет?

– Не знаю точно. Но обязательно придут. Я слышу шаги.

Шалву озарила внезапная догадка.

– Уж не чумаки ли тебя подослали, Витюша?

Спросил – и тут же спохватился: почему чумаки? Он же сам распорядился доставить бледную поганку на дознание. Что-то с мозгами творится неладное, под черепом звон. Ничего удивительного. Безумие заразная штука, как грипп. От мальчонки к нему перетянулось. И не только к нему, даже Абдулку зацепило, у которого отродясь никаких мозгов не было.

– Дай-ка шило, – велел он абреку. – Голову ему подержи. У тебя рука не поднялась, у меня подымется.

Он принял единственно верное решение: ликвидировать очаг заразы.

Абдулка не посмел ослушаться, хотя по гримасам было видно, что затея ему не по душе. Это ему-то!

– Держи крепче, – прикрикнул Шалва.

Витя Старцев извивался, как червяк. Шалва придавил хрупкое тельце своей тушей, кольнул два раза шилом наугад, да все мимо, щеку проколол и бровь. Голубые светлячки ускользали от железного острия, точно два живых огня. Невероятно! Страх мохнатой лапкой коснулся мужественного сердца Гария Хасимовича. Вдобавок Абдулка жалобно ныл:

– Давай отпускать, хозяин. Мочи нет…

Шалва ткнул ему в зубы кулак с зажатым шилом, тот даже не почувствовал. Только костяшки пальцев себе рассадил. Внезапно Шалва ощутил, что рутинная процедура усмирения сморчка переросла в некое ритуальное действо, имеющее глубокий этический смысл. Отступать нельзя, некуда отступать.

– Ты-ы! – заорал на Абдулку. – Сомлел, как баба! Мало мы их передавили, белобрысых ваньков? Очко заиграло? Возьми себя в руки, абрек. Не позорься.

– Передавили много, – отерев кровь с губ, возразил Абдулка. – И еще передавим. Но не таких. Этот совсем плохой. От него вред будет. Отпускать надо.

Мальчик притих, слушая перебранку. Следил за рукой Шалвы. Изуродованное лицо, в синяках, дырках и кровяных подтеках, по-прежнему хранило внимательную, доброжелательную улыбку. Сияли на нем голубые, речные оконца.

Шалва приподнялся, уселся покрепче на его животе.

– Кем себя вообразил, Витя? Героем? Мучеником? Не заблуждайся. Среди вас нет героев, а может, и не было никогда. Вся ваша страна – бродячее скопище пьяниц и дебилов. Только и ждете, под какое ярмо сунуть шею. Ну, что скажешь?

Витя мягко ответил:

– Гарий Хасимович, не бойтесь. Судить вас буду не я. Но смерть моя за вами побежит.

Шалва обрадовался. Надоумил, гаденыш!

– Говори, где отец?!

Витя улыбался.

– Сцена из третьего акта: допрос партизана. Вы хороший актер, Гарий Хасимович.

– Ах, актер!

Размахнулся и сквозь наплывающую дурноту всадил шило мальчику в грудь, туда, где сердце. С такой силой, показалось, половину рукоятки погрузил… Второй раз ударить не успел. Абдулка смахнул его с лежака на пол. Гарий Хасимович глазам своим не поверил.

– Ты?! На меня?! Посмел?! Собака!

Могучее тело абрека тряслось, как в падучей.

– Худо будет, хозяин. Отпускать надо. Шайтан рядом.

Следом услышал вовсе невероятное. Мальчик с проколотым сердцем, свеся голову вниз, участливо окликнул:

– Не ушиблись, Гарий Хасимович?

Два сумасшедших на одного – это чересчур. В голове раздался громкий щелчок – и сознание ненадолго вырубилось…

…В «Полис» Климов приехал загодя – часов в семь. Походил, огляделся. Стриптиз обещали дать к десяти, поэтому народу в клубе было немного. В основном завсегдатаи. Это сразу видно по тому, как клиент сидит, как заказывает, – по жесту, по тону, по одежке. Здесь гужевалась публика, как сказал бы покойный Райкин, специфическая. Богатая, но с душком. От некоторых сильно воняло. В баре, в игорном зале, в ресторане – повсюду запах стоял, как на собачьей свадьбе. Климов вписывался в общую категорию: в кожаных штанах, с обтянутой задницей, в яркой рубахе, в кургузом пиджке-лимоне – с подмалеванными бровками, с румянами на щеках, с пронырливым взглядом. Не полный педик, но и не случайный гость. Его «повели» от гардероба, но он не понял, откуда засветили. Похоже, из телеглазков, напиханных повсюду. Наверное, так положено по инструкции: чужак.

На рекогносцировку ушло около часа, и теперь он представлял внутреннее устройство «Полиса» не хуже, чем расположение собственной квартиры.

Хороший, деловой разговор состоялся с барменом, усачом в смокинге.

– Освежиться бы, – развязно обратился к нему Климов.

– Ничего лишнего не держим, – ответил усач.

– Лишнего не надо. На одну ноздрю – и харэ.

– Чего-то раньше вы вроде к нам не захаживали?

– Питерский я, с оказией.

– Питерский – и прямо к нам?

– Любопытный ты очень, – усмехнулся Климов. – Не бойся, не меченый. С Хасимычем встреча назначена. Понял, нет?

– Это нас не касается, – но сообщение произвело на бармена впечатление. Он поднял глаза к потолку – получил там, видно, указание – и передвинул по стойке белый пакетик.

– Скоко? – спросил Климов.

– Одна денежка. Извиняюсь, чистый натурель. Климов отдал зеленую сотню, пошел в туалет.

Заперся в кабинке, развернул пакетик, лизнул. Действительно, кокаин-экстра, без экологических добавок, производимых в ближнем Подмосковье. Высыпал отраву в унитаз, дернул ручку.

В коридоре наткнулся на лихую девицу, прихорашивающуюся перед зеркалом. Длинноногая, в набедренной повязке и в лифчике. Черные космы вроде мотоциклетного шлема. Личико забубённое, как у Барби.

– Молодой человек, угостите сигареткой.

Приятно потянуло началом века.

– О-о! – протянул Климов обрадованно. – А бухтели, что здесь исключительно мужской приют. Я уж душевно захандрил.

– Обманули, – уверила девица. – У нас на любой вкус товар.

Климов галантно потрогал ее пышные титьки: не накладные ли? Девица жеманно хихикнула:

– Все свое, не сомневайся.

С ней и провел остаток вечера, до прихода Шалвы. Устроились в укромном уголке, каких было много по всем комнатам. Низенький полированный стол, банкетка на двоих. Официант (или как он тут назывался) принял заказ. Вино, фрукты, кофе, пирожные, шоколад. Себе для солидности Климов попросил чизбургер с ветчиной. Девица отказалась, но велела добавить пузырек «Абсолюта». Пояснила глубокомысленно:

– Изжога замучила.

Ее звали Алиса. Климову она сразу полюбилась. Биография обычная: школа, институт, первая проба сил на панели. Данными Господь не обидел, да и удача улыбнулась – вскоре поднялась до этого шикарного заведения. Теперь, считай, старость обеспечена. Рассказывала о себе Алиса искренне, без рисовки, хотя ей было, чем гордиться. На иглу не села, осталась в разуме, в блеске красоты. Многие ее товарки половины пути не прошли, как сковырнулись. Но это ведь не ее заслуга – цыганское счастье.

– Какая же у тебя такса? – поинтересовался Климов.

– Тебя не разорит, – успокоила Алиса. От «Абсолюта» она раскраснелась, оживилась и еще больше похорошела. – Если хочешь, дам бесплатно.

– За что же мне такая привилегия? – удивился Климов.

– Догадайся.

Климов пораскинул мозгами, но ни к какому выводу не пришел. Загадка хоть и маленькая, но любопытная. В отношениях между новыми русскими, а также обслуживающим их персоналом (от государственных чиновников до проституток и киллеров), разумеется, не имели значения обычные человеческие ценности – симпатия, любовь, единомыслие, дружба; любая услуга, от коммерческой до интимной, оплачивалась по твердому прейскуранту, цены менялись лишь в зависимости от колебаний биржевого курса валюты. Поэтому предложение любви на халяву показалось Климову сомнительным. Можно допустить, что чуткая девушка почувствовала могучий запас энергии, накопленный им в лесу, и потянулась на зов плоти, но тоже вряд ли. Если бы Алиса была эмоционально неустойчивой, она не удостоилась бы штатной работы в «Полисе».

– Не могу догадаться, – признался Климов. – Я, конечно, парень видный. Но с какой стати тебе спать со мной бесплатно? Это же непрофессионально.

– Ну и не ломай голову, – усмехнулась прелестница. – Пусть это будет наш маленький секрет.

В ответ на ее откровенность Климов рассказал немного о себе: он тоже не сразу начал швыряться сотенными купюрами. Заводился, как многие, с обыкновенной фарцы, постепенно перешел на крупняк, на валюту. За плечами две ходки, Алиса, слава Богу, по возрасту не застала черные времена, когда предприимчивому, свободолюбивому человеку не было иного пути, кроме как за решетку. Сегодня твердо стоит на ногах, имеет собственный бизнес, в Питере его уважают. В будущее смотрит без опаски, лишь бы не вернулись красножопые, которых никак не удается до конца угомонить.

– В Питере они буйные, – пожаловался он. – Одну голову оторвешь, две новых вырастает, как у гидры.

– В Москве тоже старики иногда шебуршатся. Особенно по своим праздникам. Так их жалко бывает. Уж хоть бы помирали поскорее, как Хакамада сказала. Ни себя бы не мучили, ни других.

Погрустили вместе, вспомнив о никчемных предках. Алиса выпила водки. Климов ничего не пил, кроме кофе.

– Кстати, – спросил он, – босс часто здесь бывает?

В глазах у девушки, как солнечный зайчик, метнулся холодок. Зыркнула на потолок.

– Не спрашивай, Ваня, чего не надо, а то поссоримся.

– Да я так, к слову. Мне без разницы. У меня с ним встреча назначена.

– С кем? С самим?..

– С Гариком Магомедовым, с кем еще, – с гордостью ответил Климов.

Вскоре по клубу словно просквозило ветерком. Забухали двери, зазвучали гортанные голоса, отдающие команды. Где-то просыпалось разбитое стекло. К ним в закуток заглянул джигит, перепоясанный пулеметной лентой, опалил черными углями глаз, будто сфотографировал, – и тут же сгинул. Гадать нечего: хозяин приехал.

Опять установилась мирная тишина, нарушаемая звуками оркестра, наигрывавшего джазовую мелодию – сладкая весть из давно миновавших времен.

– Позовут, Вань, – упредила его вопрос Алиса. – Если захотят увидеть, позовут.

– Может, пока на рулетку сходим? – предложил Климов.

Постояли у рулетки. Среди трех-четырех играющих и пяти-шести зевак. Все ставили по маленькой, кроме пожилого казаха с кирпичом вместо лица. Казах вытряхивал из карманов баксы, как песок, но ему не везло. За полчаса спустил не меньше десяти кусков. В конце концов в ярости попытался прокусить золотой жетон, но и это ему не удалось.

Алиса подлезла к нему под локоть:

– Мусай-ага, остудись, дорогой! Пойдем выпьем с Алисой. Потом еще поиграем.

Климов ожидал, что казах ее шуганет, – ничего подобного.

– Где раньше была, девочка? – обрадовался степняк. – Совсем разорили старика.

Опять загадка. В таких заведениях принято подначивать раздухарившегося игрока, а не уводить от стола.

– Я не прощаюсь, – Алиса дружески подмигнула Климову, уже повиснув на багроволиком толстяке.

Климова кто-то тронул за плечо. Оглянулся – юноша лет шестнадцати в темно-синей шелковой пижаме. Конфетка в обертке – да и только. Но взгляд серьезный, взрослый.

– Ты – Волчок, да?

– Чего тебе?

– Хозяин ждет, пошли.

– Одну секунду, сынок.

Климов ссыпал оставшиеся фишки на «зеро», впился глазами в магический круг. Отдыхал, сосредоточивался. Шарик замер: не повезло. – Ладно, айда, – бросил наконец раздраженно. Шли они долго: два этажных перехода, лестница, лифт. Климов поинтересовался у гонца:

– Ты почему в пижаме, сынок? Прохладно здесь.

– Не ваше дело, – дерзко ответил юнец.

– И то верно, – согласился Климов. – Но грубость тебе не к лицу. Ты все же не девочка.

Гарий Хасимович принял его в обычном офисном кабинете, в казенной обстановке. Был занят тем, что изучал какие-то бумаги за письменным столом. На столе компьютер последнего поколения «Прима». Над головой, там, где у государственных чиновников обычно висит портрет очередного царька, большая фотография самого Гария Хасимовича: сидел он почему-то под пальмой, в пробковом шлеме, а за его спиной стоял абиссинец с опахалом из страусовых перьев. Впечатляющая картинка. Если принять за мебель дюжего молодца, притаившегося в углу, в кабинете Шалва был один.

Про него Климов знал все, что знала контора, а это, фигурально говоря, спектральный анализ, но сейчас его интересовало, какой стадии озверения достигло это загадочное существо. Если измерять озверение (выпадение из гуманитарной нормы) по десятибалльной шкале Петерсона (аналитик «Вербы»), то на самом верху обычно оказывались крупные политики, приватизаторы, банкиры; внизу – мерзавцы вроде Жоры Краснюка, знаменитого совратителя малолетних, любимца столичных журналов. Шалва по этой классификации находился где-то посередине.

По внешности Климов ничего не определил. Обыкновенное лицо псевдославянского типа, с легкой восточной примесью, латунный череп с хорошо развитыми надбровными дугами, в глазах спокойное, одухотворенное выражение, какое можно встретить у священника. К признакам вырождения с натяжкой можно отнести форму ушей, напоминающих два поганых гриба, но это неубедительная примета, возможно, просто последствие родовой травмы, неудачного выныривания на свет, хотя выглядит зловеще.

Климов без приглашения опустился в кожаное кресло. Молчание затянулось, и первым его нарушил Шалва.

– Ну? – сказал он.

– Спасибо, что заметили, – поблагодарил Климов.

– Ты кто?

– Питерский я, вам же доложили.

– Я спрашиваю, кто ты в натуре? Без булды. И зачем пожаловал? Про Волчка молчи, о таком в зоне не слыхали.

– В ваше время, Гарий Хасимович. В ваше время не слыхали. С тех пор многое переменилось. Но вы правы, я не Волчок. Это все в прошлом. Я Грумцов Иван Данилович. Сомневаетесь – позвоните Шагалу.

Легенда у Климова была сколочена наспех, но большего не требовалось. Лева Шагал – матерый питерский демократ, когда-то работал в администрации Собчака, сейчас занимался оружейными поставками, и при нем действительно крутился некий мелкий бес Ваня Грумцов, проходивший по делу генерала Димы. Настоящего Грумцова питерские товарищи обещали несколько дней попридержать в глухом загоне.

Шалва помягчел.

– Шагала знаешь? Может, и позвоню. Сперва скажи, чего хочешь?

– Мне хотеть нечего, у меня все есть, – Климов цедил слова с полублатной интонацией, которую трудно подделать. – Это у вас проблемы, уважаемый Гарий Хасимович, а я могу помочь. Ежели сговоримся, конечно.

– Не наглей, – предупредил Гарий Хасимович, сверля Климова латунным взглядом. – Какие у меня проблемы?

Климов потупился.

– Да уж многие в курсе. Шила в мешке не утаишь.

Гарий Хасимович почесал череп пятерней, расправляя остатки красивых волос. Из ящика стола достал заветный «Казбек». Щелкнул золотой зажигалкой. Питерский гость ему не нравился, он чувствовал в нем какой-то подвох. Но допускал, что ошибается. Сколько нервов стоил ему сегодняшний день, начиная с утреннего блаженного гаденыша. Немудрено с устатку в собственном отражении заподозрить вражину. С виду гостек прозрачный: хорек районного масштаба. Пообтесался в салонах, но зона на нем светит, это точно, тут Шалву не обманешь. Такой самоуверенный апломб, как перхоть на воротнике, ни с чем не спутаешь. Он дается лишь бывалым ходокам. Да и Шагал! С Левой Гария Хасимовича связывали приятные воспоминания: в самом начале славного пути вместе хорошо погрели руки на якутских алмазах. Но Шагал – доверчивый, сентиментальный человек, один из последних истинных рыцарей подпольного капитала. Падкий на лесть, на доброе слово. Лева не заметил, как на смену подросли беспредельщики. У себя в Питере он по-прежнему важная фигура, а в Москве от него давно дыма бы не осталось. Бедный, старый Шагал…

– Так какие же все-таки у меня проблемы? – Шалва с наслаждением затянулся травкой. Климов покосился на молодца в углу.

– Не обращай внимания, – успокоил Шалва. – Он глухонемой.

Подавшись вперед, округлив глаза, Климов поведал:

– Чумаки очухались. Бузят. Валят рынок. Дергают тигра за усы. Разве не так?

Забавно, но что-то подобное Гарий Хасимович ожидал услышать.

– Допустим. И что дальше?

– Могу Валерика Шустова сдать. По сходной цене.

Таким тоном предлагают партию сигарет или девочку на ночь. На мгновение Гарий Хасимович пожалел питерца. У всякой наглости есть предел, Ваня Питерский его не чувствовал. Пер напролом. Хотя не похож на идиота. В глазенках, правда, подозрительно искрит, но это оттого, что, похоже, нанюхался для смелости. Шалве доложили: в баре взял дозу беленького.

– Парень ты, видно, фартовый, – пожурил он гостя. – Может, и Шагала знаешь. Но ведь ты, браток, охамел. Или от жизни устал?

– Ничего не охамел, – вспыхнул Климов. – Вам без меня Валерика не взять.

– Мы не собираемся никого брать. Ты чего-то напутал, Ванек.

– Э-э, – Климов пренебрежительно махнул рукой. Один этот жест мог стоить ему головы, но ситуацию следовало разрядить. – Не доверяете и не надо. А я верно говорю. Валерика вам не взять. Не пугайте, Гарий Хасимович, я давно пуганый. Лучше послушайте, потом решите.

– Почему не послушать, – заметил Гарий Хасимович. – Птичка для того и живет, чтобы песенки петь.

Про Валерика у Климова была заготовлена такая история. Они крепко дружили с самого детства, вместе в школе учились. И по крови сомкнулись. Но дело в том, что Валерик вел родословную от покойного деда Гаврилы по прямой линии, а вот он, Ваня Грумцов, сбоку припека, седьмая вода на киселе. Отсюда и повелось, что с ранних лет на Валерика ишачил, а не наоборот. В школе писал контрольные, и первый срок за него отмотал. Так уж получилось, Валерик вляпался, но не ему же, родовитому, на нарах преть. Послали Ванька. Тут он как раз не в обиде, напротив, благодарен судьбе за лагерные университеты. К тому же на их с Валериком отношениях соподчиненность никак не сказывалась: они любили друг друга чистосердечно, не раз, не два клялись в верности до гроба. А кто главнее… Суть в том, что помимо преимуществ знатного родства Ваня Грумцов всегда признавал превосходство Валерика, потому что тот человек особенный, крупный, рожденный повелевать. И тыква у него не такая, чтобы на ней орехи колоть. Нет, не такая.