Текст книги "Одиночество героя"

Автор книги: Анатолий Афанасьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 21 страниц)

Часть третья

ПРЕДЪЯВЛЕННОЕ ОБВИНЕНИЕ

Глава 1

Игнат Кутуевич Жиров – упитанный человечище неопределенного возраста со своеобразной – отдельными кустами – растительностью на голове. Игнат Кутуевич не без основания гордился таким необычным устройством своего волосяного покрова, как особой метой, и редко причесывался, чтобы зря не тревожить черные кустики, торчащие в разные стороны наподобие рожек. Под стать рожкам необыкновенно выразительные, маслянистые, как вяленый чернослив, глаза, излучавшие невыносимую грусть. Наталкиваясь на эти умоляющие глаза, многие дамы из его окружения готовы были немедленно оказать любую услугу их обладателю, но Игнат Кутуевич не злоупотреблял их вниманием, он был политиком.

Карьера у него складывалась как бы по типовой перестроечной схеме. В мирное время он поучился в институте, повкалывал годик на заводе, где обнаружил в себе замечательные черты общественного деятеля. Дальше – комитет комсомола, райком комсомола, райком партии… К восемьдесят пятому году осторожной переступочкой добрался до должности аж секретаря по идеологии, но вовремя учуял, что с появлением Горби режим зашатался и пора линять. Годик еще приглядывался, а потом совершил самый важный поступок в своей жизни – примкнул к будущим региональщикам, у которых на ту пору образовались два явных, неформальных лидера – умнейший профессор-историк Юра Афанасьев и окладистый, как бруствер, красноречивый и обаятельный Гаврюха Попов. Эти два талантливейших демократа вытянули за собой наверх многих из нынешних властителей и богатеев, хотя их самих довольно скоро оттеснили на обочину, к чему они отнеслись, надо заметить, с глубоким философским пониманием: такова логика любой революции, пожирающей своих вождей.

В царствие Бориса мало кому дотоле известный партийный чинуша Жиров неожиданно прославился как несгибаемый борец за права человека. Кульминацией его правозащитной деятельности стало многочасовое стояние в пикете в Риге, где он заработал жесточайший бронхит, от которого долго не мог излечиться. Но игра стоила свеч. Фотография, сделанная корреспондентом агентства «Рейтер», где был запечатлен Жиров с мокрыми растрепанными черными рожками и с плакатом на груди: «Рига – для латышей, Москва – для русаков», – обошла весь мир и сделала его почти таким же знаменитым, как Людмила Зыкина. В чеченскую кампанию Жиров много сделал для разоблачения имперских амбиций русского быдла, но, честно говоря, ходил тогда по проволоке. Обычная публика мало что знает о подоплеке политических борений. Она видела на экране яростного трибуна, читала блестящие статьи Жирова, посвященные трагической судьбе маленького, гордого, непокоренного народа, и никто из почитателей не догадывался, в каком ужасном душевном состоянии он провел тот год. Он панически боялся чеченцев, при одном взгляде на этих загадочных людей с их суровыми, как у посланцев ада, ликами, у него тряслись поджилки, а ведь ему два раза пришлось побывать в самом пекле, в Грозном и Аргуне, в штабах главных чеченских паханов. Он раболепно уверял их в своей преданности, на чем свет стоит костерил продажную московскую сволочь, они отвечали презрительными ухмылками, цедили сквозь зубы любезные слова, и каждую секунду он ожидал, что с него снимут скальп либо запрут в подвал и потребуют выкуп. С другой стороны, постоянные тайные и явные угрозы из левого лагеря, от недорезанных коммунячьих выблядков, которые, против всех прогнозов, набрали большую силу в парламенте. Да что говорить, даже некоторые соратники, заединщики и партнеры поглядывали на него косо, как на выскочку и дуролома. Фигурально говоря, он провел год в добровольном изгнании, как узник совести, редко ночевал дома, мыкался по чужим углам, и каждую ночь его мучили чудовищные кошмары. Однако жертвы и старания окупились с лихвой, не пропали даром. Америка наконец оценила его титанический подвиг, он получил вызов от какой-то сенатской комиссии и три недели провел в благословенной стране, будто в счастливом сне. Вдобавок в качестве поощрения ему предложили прочитать полугодичный курс лекций в университете штата Айова, но Жиров, поразмыслив, отказался. Он не настолько еще укрепился финансово, чтобы бежать. Вслед за американцами опомнились, приметили неукротимого борца за демократию и немцы, подкинули солидную премию «за выдающиеся заслуги в установлении взаимопонимания между народами».

С девяносто шестого года Жиров возглавил фонд «Возрождение провинции», приютившийся под крылом правительственной фракции в Думе, и с тех пор его зарубежные счета росли с быстротой супервыигрышей в игральном автомате…

Утром, прежде чем ехать в офис, он собирался наведаться к своей пассии в Строгино, роман с которой тянулся уже вторую неделю. Девушка, мало того, что хороша собой, с веселым нравом и покладистая, вдобавок оказалась княжной из старинного рода Мухановых с татарской составляющей. Тут у Жирова появился деловой интерес. Княжна, естественно, бедствовала, кормилась от случайных спонсоров, и Жиров нацелился пристроить ее на небольшую должностишку в фонд, с тем чтобы впоследствии использовать в предвыборной компании, которая была не за горами. В каком качестве, будет видно по обстоятельствам, но классная молодая телка, да еще с аристократическими позывными, безусловно, на выборах пригодится. Сам Жиров никуда не баллотировался из принципа, к этому обязывало святое реноме правозащитника, но пяток своих людей впихнул в список Явлинского, хотя пока они сидели там нетвердо.

Княжна Анастасия Муханова зацепила капризного Жирова еще и тем, что после первой же случки, происшедшей, кстати, обыденкой в фойе Дома кино, сияя фиалковыми очами, назвала его изумительным любовником: подобных комплиментов Игнат Кутуевич отродясь не слышал. Более того, к сорока с лишним годам у него на этой почве возник небольшой комплекс: он никогда не знал точно, угодил даме или оставил ее при пиковом интересе, но это полбеды. Он и про себя не мог с уверенностью сказать, осуществилось ли до конца любовное приключение или это ему только почудилось. После того как княжна с такой детской непосредственностью признала его мужские достоинства, он потянулся к ней сердцем, как когда-то, помнится, в младенчестве тянулся к родимой матушке, ныне покойной.

Имея в виду предстоящее свидание, Жиров принял душ и позавтракал, остерегаясь съесть что-нибудь такое, от чего потом понесет из пасти, как из помойки. Собственную жену неделю назад он отправил в Австрию, навестить старшую дочурку, которая училась там в частном колледже с экономическим уклоном (полторы штуки долларов в месяц). Девятилетний Мишуня, младшенький, жил под присмотром тещи в Ливерпуле, где, собственно, и родился. Они с женой подгадали, чтобы она разрешилась от бремени в Англии, куда вместе отправились в творческую командировку. Все получилось как нельзя лучше: теперь без всяких дополнительных хлопот по всем документам выходило, что Мишуня натуральный англичанин. Таким образом, Игнат Кутуевич честно выполнил свой родительский долг, обеспечив заранее исход из России родной кровинушке. Он частенько говаривал супруге (простой, к слову, русской бабе, генеральской дочке), что, слава Господу, уж их-то детям не придется бедовать, как ему самому довелось. Если же супруга выказывала недоумение в том смысле, что не могла уразуметь, когда в своей жизни бедовал Жиров, он обыкновенно впадал в состояние сумеречного негодования. Годы самоотверженной борьбы за рыночную демократию произвели в рассудке Игната Кутуевича некоторые роковые изменения, и он искренне полагал, что в худые советские времена подвергался невероятным гонениям и даже отсидел срок в тюрьме за свои убеждения. Ничуть не лукавя, называл статью, по которой был осужден, описывал камеру-одиночку в Бутырском централе, и перечислял имена и клички надзирателей-мучителей. Его не смущало, что тюремный период не вписывался в реальные факты биографии и уж никак не совмещался с постом секретаря райкома, который он занимал в начале перестройки. В психологическом феномене раздвоения личности Игнат Кутуевич был далеко не одинок: большинство его соратников по борьбе, вспоминая прошлое, несли иной раз такую околесицу, что нормальному человеку оставалось лишь перекреститься. Шизоидную расщепленность демократических умов ярче всех выразил однажды премьер рыночного правительства Виктор Степанович, который, как известно, при всех режимах катался, как сыр в масле. В думском зале, отвечая на чей-то каверзный вопрос, он в яростном восторге воскликнул:

– Это что же мы при Советской власти имели? Встаньте, кто имел!

По залу прошел невразумительный ропот, но никто действительно не встал. Правда, в отличие от Игната Кутуевича, премьер не распространялся о своих лагерных мытарствах, но ведь он не был правозащитником, как Жиров.

Перед выходом из дома Жиров набрал номер княжны и, услыша автоответчик, обронил всего лишь два слова: «Жди! еду!» Такая лаконичность в его представлении соответствовала статусу суперлюбовника.

Охрану он не держал, полагая это напрасной тратой денег. Во-первых, охрана легко перекупается, а во-вторых, при нынешнем уровне техники любого человека, если всерьез подпишут, все равно убьют, несмотря ни на какую охрану. Машину тоже водил сам, разве что для особых случаев брал водителя и почетное сопровождение из резерва фонда «Возрождение провинции». Любовь к автомобилям он еще комсомольцем перенял от бровастого генерального секретаря. Машин перебрал до черта, но в последние годы, осознав себя, как положено, истинным патриотом США, предпочитал исключительно американские модели. На дворе его поджидал серебристый «Фордзон» новейшей модификации, со множеством наворотов и с подвесками, специально приспособленными для варварских дорог.

Он отключил сигнализацию и взялся за дверцу, когда услышал сбоку:

– Привет, Игнатка! К девочкам собрался?

Обернулся – и обомлел. Изо всех ужасных впечатлений последнего времени, когда приходилось иногда карабкаться наверх буквально по трупам, одним из самых сильных потрясений было знакомство именно с этим человеком, который возник рядом, как черт из табакерки, материализовался из солнечного луча. Ничего удивительного, он и не на такое способен.

В честной, открытой людям жизни Жирова все же имелось одно маленькое темное пятнышко, которое он тщательно скрывал: он был штатным осведомителем спецорганов, каких точно, и сам не знал, хотя догадывался. Лет десять назад, вскоре после того, как он публично отрекся от батюшки Ленина, он получил повестку в налоговую инспекцию. Пошел туда со смешанным чувством тревоги и возмущения. Опасаться, в сущности, было нечего: официально он жил на небогатую секретарскую зарплату, а что до остального… В назначенном кабинете его принял вот этот человек, тогда еще совсем сопливый юнец лет двадцати пяти, и Жиров быстро разобрался, что никакой это не налоговый инспектор, а представитель служб, которыми на Руси издревле пугают младенцев. Это было еще непонятнее. Карательные органы, начиная с правления Хрущева, как правило, работали в тесном контакте с партийным руководством, во всяком случае не самовольничали. Сопляк (назвавшийся Иваном Ивановичем, настоящего его имени Жиров до сих пор не знал) начал разговор за здравие, а кончил за упокой. Сперва пытался подольститься к Жирову, упомянул о его всем известных заслугах, намекнул, что и он, Иван Иванович, вполне разделяет его нынешнее прозрение, извинялся за то, что пришлось потревожить, вызывать повесткой, но конспирация якобы имеет в таких делах первостепенное значение, и Жиров, стыдно вспомнить, клюнул на эти дешевые пируэты. Он позволил себе вольное замечание, барственным тоном заявив, что вряд ли у них могут быть какие-то общие дела.

После этих слов юноша резко переменился, превратясь из любезного, заискивающего клерка в истукана с оловянными глазами. Он крепко взял многоопытного Жирова в оборот и справился с ним шутя. Впоследствии, анализируя встречу, Игнат Кутуевич так и не смог понять, почему так быстро сдался. Поймал его щучонок на сущем пустяке, то есть, возможно, на ту пору это не казалось таким уж пустяком, но теперь смешно даже вспомнить: крупная партия медикаментов из Индии ушла налево и истукан предъявил доказательства, что Жиров в этом замешан. Жиров возмутился:

– Но это же чистая липа, молодой человек!

– Ах липа?! – молодой человек наклонился к нему и вкрадчиво добавил: – А трупик ребенка в подвале многоэтажки в Чертанове – тоже липа?

И сунул под нос какую-то бумагу с грифом: акт судебной экспертизы.

На этом трупике, к коему Игнат Кутуевич не имел ни малейшего отношения, он и сломался. Да еще ошеломил целый ворох коричневых искр, сыпанувший из отчаянных глаз провокатора.

– Липа или не липа, – добродушно усмехнулся Иван Иванович, – сидеть вам, многоуважаемый Кутуевич, не менее десяти лет. Вы же знаете, как это делается.

Жиров ему поверил. Да и как не поверить. Он действительно знал, как это делается. Если кто-то из влиятельных чинов покатил на него бочку, а иначе происходящее не объяснить, то теперь она сама по себе не остановится. В то время он еще не раздвоился и не помнил, что уже отмотал срок, поэтому перспектива оказаться, хоть ненадолго, под следствием, привела его в ужас.

– Что вы от меня хотите?

– Это вербовка, – пояснил истукан. – Обыкновенная вербовка, не волнуйтесь.

Поладили они быстро. Несколько лет Игнат Кутуевич исправно поставлял компромат на соратников по борьбе, на региональщиков и правозащитников, увлекся этим занятием, будоражащим похлеще вина, дающим ощущение приобщенности к некоей тайной силе, и часто по доброте душевной многое присочинял. Иван Иванович (или кто уж он там?) относился с пониманием к его рвению и однажды точно определил расклад сил в их негласном сотрудничестве:

– Ты, Кутуюшка, миллионы наворовал, может, президентом станешь, сегодня ваша взяла, но всегда помни: хозяин у тебя один – это я.

В этом Жиров уже не сомневался, как верующие не сомневаются в существовании Бога. Он укреплялся, богател, приобрел мировую славу борца за права человека, но в их отношениях ничего не менялось: господин и благодарный за покровительство лакей. Иногда подумывал Жиров, не потратиться ли на хорошего киллера, но, к сожалению, такое решение не снимало проблемы. У конторы много Иванов Ивановичей, уберешь одного – родится следующий. Была еще причина, по которой Жиров никогда не пошел бы на акт модного нынче физического устранения, и, может быть, главная: от своего тайного стукачества он испытывал глубокое удовлетворение, сравнимое разве что с перманентным оргазмом. Публично громить всех этих бесконечных Павликов Морозовых, внушать восторженно внимающему быдлу, что коммунячья система держалась исключительно на страхе, и одновременно предаваться скромному пороку доносительства, – о, в этом было что-то такое, что заставляло Жирова чувствовать себя почти сверхчеловеком.

Но сейчас минуло уже больше трех лет, как посланец надзирающего ока перестал его беспокоить, и Жиров постепенно начал забывать о нем. Что ж, все мы смертны. Видно, допрыгался постреленок. Довербовался на свою шею. Рынок никого не щадил, а уж все эти секретные службы разметал на составные части чуть ли не в первую очередь. Возможно, Иван Иванович перебрался под крыло какого-нибудь нувориша, но так же вероятно, что закопали его в землю вместе со всеми досье. Оказалось, ни то и ни другое. Вот он жив-здоровехонек, нагрянул, как всегда, без предупреждения, стоит, лыбится, такой же, как прежде, наглый и целеустремленный.

Климов легко разобрался в настроении матерого правозаступника.

– Да, да, Кутуюшка, опять я. А ты уж, поди, похоронил?

После долгой разлуки Жирова впервые (прежде не придавал значения) резанул уничижительный тон, с каким к нему обращался самоуверенный господинчик. Ответил, как ему показалось, с не меньшим сарказмом:

– Почему же похоронил… Рад видеть в добром здравии, Иван Иванович. Чему, извиняюсь, обязан?

– Давай сядем в тачку, там потолкуем.

Сели. Жиров пристально, не стесняясь, разглядывал гостя, чего прежде тоже себе не позволял. Поймал себя на том, что не ощущает привычного, отчасти мистического трепета в присутствии этого человека. Климов повернулся в профиль, как бы давая подробнее себя рассмотреть. Да, изменился чекист. Не постарел, по-прежнему молод и сосредоточен, но от губ отлетели горькие складки и на высоком челе запечатлелось выражение озадаченности, словно пытался что-то важное вспомнить, да никак не мог. Видно, не слишком милостиво отнеслась к нему судьба. Догадка почему-то польстила самолюбию Жирова.

– Давненько не изволили объявляться, – заметил он иронически. – Не случилось ли чего, не дай Бог?

Климов обернулся к нему:

– Не надейся, Кутуюшка. Со мной ничего случиться не может.

Тут Жиров взбрыкнул:

– Я не Кутуюшка. Осмелюсь напомнить, меня зовут Игнат Кутуевич Жиров.

Сказал – и сразу пожалел об этом. В глазах гостя вспыхнул знакомый коричневый сноп искр, и Жиров мгновенно обмяк, по позвоночнику словно прошлась ледяная игла. Господи, да что же это такое! Климов сочувственно улыбался.

– Кстати, Кутуйчик, все хотел спросить, ты кто по национальности? Татарин, что ли? Откуда такое чудное отчество?

– Будто в досье этого нету? – дерзко ответил Жиров.

– Там сказано, из Поволжья, из Саратова. Купеческого рода. Отца звали Кирилл Мефодиевич. Про Кутуя ничего нет. Здесь какой-то пробел. Надо исправить.

Жиров исправил. С гордостью поведал, что настоящий его отец вовсе не Кирилл Жиров, а известный по всей Сибири подпольный магнат-мануфактурщик Кутуй-бек-оглы, расстрелянный в сорок девятом году. Но Кутуй-оглы тоже не был татарином, а скорее обрусевшим немцем. Эту правду матушка открыла Игнату на смертном одре всего лишь десять лет назад.

– Как все сложно, – удивился Климов. – Впрочем, к нашей встрече это не имеет отношения. Одно скажу: будь твой отец живой, он мог бы гордиться таким сыном. Высоко ты поднялся, Кутуюшка. Люди к тебе тянутся.

Хотя в словах особиста, как и во всех других, таилась замаскированная угроза, Жиров не смог скрыть, что ему приятен неожиданный комплимент. Потянулся к бару, достал початую бутылку шотландского виски, сигареты, серебряные стаканчики. Пыл сопротивления в нем иссяк. Предложил заискивающе:

– По глоточку со свиданьицем? Напиток первоклассный.

– Как можно, – осудил Климов. – Прямо с утра. Что скажет княжна?

Знает, все знает, сыскной клещ, уныло подумал Жиров. Но откуда? Как это возможно?

Он все же осушил чарку и закурил «Кэмел», натуральный, со штатовской лицензионной наклейкой, не тот, который поставляют для негров и для русаков. И вовремя. От следующего вопроса поперхнулся дымом.

– В соучредители вашего фонда входит некто Гарий Хасимович Магомедов, по прозвищу Шалва, верно, Кутуюшка?

– Верно, входит, – ответил Жиров, откашлявшись.

– У тебя какие с ним отношения?

Жиров вторично потянулся к бутылке, но Климов забрал ее себе.

– Вы же сами сказали, один из учредителей. Вот и все.

– Я спрашиваю про личные отношения. Он тебе симпатизирует? Уважает тебя? Или презирает?

– Нелепый вопрос, Иван Иванович. Как это Шалва может кого-то уважать?

– Какой у него пакет?

– У нас фонд, а не добыча алмазов.

– Кутуюшка, не юли.

– Ну хорошо, процентов десять у него есть.

– А у тебя?

– Я – председатель, – скромно отозвался Жиров. Увидев, что собеседник не совсем понял, добавил: – Весь фонд на мне.

Климов задумался. Игнат Кутуевич нервно стучал пальцами по баранке.

– Значит, так, бек, – заговорил Климов деловым тоном. – Окажешь маленькую услугу. Бери телефон, позвони Шалве. Скажешь следующее: приехал родственник из Питера, человек надежный и со связями. Просит о встрече по важному делу. Если Шалва о чем-нибудь спросит, импровизируй. Заинтригуй его.

Жиров побледнел, опустил боковое стекло: что-то воздуху мало в салоне.

– А если откажусь?

– Скучно, Кутуюшка, – на невозмутимой сыскной роже появилось такое выражение, словно он перебарывал зевоту. – Что же мы сто раз возвращаемся к одному и тому же? Появится в газетах твое личико с соответствующим текстом. Сенсация! Знаменитый правозащитник, отец всех угнетенных на самом деле всего лишь агент КГБ. Надо тебе это? Понимаю, боишься Шалвы. Но коли он узнает про твои делишки, разве лучше будет?

– Позвольте глоточек сделать? В горле пересохло.

Климов его пожалел, вернул бутылку. Жиров присосался к ней с жадностью. Запалил новую сигарету. Произнес обреченно:

– С ним вам не справиться, надо же понимать. С Шалвой сегодня никому не справиться. На него система работает. Вспомни Куликова. Только пальчиком погрозил наркобаронам, и где он теперь?

– Не забивай себе голову ерундой, бек. Твое дело отрекомендовать. У родственника, дескать, ценная информация. Между прочим, это правда. У меня информация для пахана. Впоследствии, возможно, он тебя отблагодарит.

– Ага, бритвой по кадыку.

– Выбора у тебя нет. Чтобы меня заложить, даже не помышляй. Сам себя накажешь.

До владыки Жиров дозвонился по мобильному телефону с третьего захода. Первые два раза тыкался куда-то не туда. Но и то – удача. Как объяснил Жиров, поймать Шалву среди бела дня без предварительной договоренности почти невозможно. Он всегда настороже, как сокол на скале.

Жиров передвинул на своей трубке рычажок, и по салону потек бархатный голос Шалвы. Он обрадовался Жирову.

– Сам тебя собирался искать, Игнатий, – сказал благосклонно. – Слыхал, какие дела творятся?

– А что такое?

– Ты где живешь, Игнатий? Совсем в политику ушел? Сперва Гиви кокнули, потом налет на «Грезы». Кто-то хочет меня обидеть. Не знаешь – кто?

– Примите искренние соболезнования, многоуважаемый друг, – фальшиво посочувствовал Жиров. Раньше должен был отдать скорбный долг, да вот закрутился, даже венка не послал. Шалва, конечно, взял на заметку. Прокольчик. Гиви похоронили на Ново-Девичьем кладбище, пышно, с воинскими церемониями, при большом стечении народа. В душе Жиров не одобрял все эти восточные, говоря современным сленгом, шоу. Новые русские кавказцы стремились утвердить свое господство ритуально, но это было преждевременно. Кто такой, в сущности, Гиви? Обыкновенный балабон и насильник, типичный представитель поколения, выбравшего пепси. Стоило ли разводить вокруг его логичной житейской завершенки такую шумиху? Но в принципе проблема стояла значительно шире. Взять хотя бы планы исламизации России, чрезвычайно перспективные, но опять же разве допустимы в этом серьезнейшем вопросе преждевременный ажиотаж и публичность. Из Москвы кажется, что русский медведь усмирен и усыплен окончательно, но кто бывает в регионах, подальше от центра, тот знает, что это не совсем так. Медведь еще ворочается, покряхтывает и вполне способен напоследок покалечить своих мучителей.

Соболезнования Шалва принял и вторично поинтересовался, не осведомлен ли Жиров по своим каналам, кто на них накатывает.

– Пока нет, – сказал Жиров. – Но сегодня же начну наводить справки. Вы кого-нибудь подозреваете?

– Почти уверен, это чумаки.

– С ними разве не покончено?

Шалва отозвался злобно:

– Из могил повылазили гниды. Но я их скоро обратно запихну.

Спохватился:

– Ты чего звонишь, Игнатий? Чего тебе надо?

Жиров рассказал про родича из Петербурга, который ищет встречи с Шалвой.

– Кто такой?

– Из деловых кругов. Вроде по Северам работает. Я его плохо знаю.

– Плохо знаешь, почему хлопочешь?

Жиров наткнулся взглядом на истукана, тот улыбнулся ему многозначительно.

– Плохо в том смысле, Гарий Хасимович, что его бизнес мне неизвестен. Но человек свой, проверенный.

– Чего ему надо?

– Какое-то предложение. Сказал, вас заинтересует.

– Как зовут?

Климов, прикрыв ладонью микрофон, произнес одними губами: Ваня Грумцов. Кличка – Волчок. Жиров послушно повторил в трубку.

Шалва молчал, рылся в памяти.

– Среди крупняка такого нет… Ладно, подошли к вечеру, часикам к десяти в «Полис»… От тебя, Игнатий, жду помощи. Ты ведь, милый мой, перестал землю рыть, от живой работы уклоняешься. Нехорошо, дорогой. Немного непорядочно. Хочешь чистеньким помереть, а, Игнатий?

Жиров страстно поклялся, что к вечеру, кровь из носа, добудет хоть какую-нибудь информацию.

– Уж постарайся, сынок, – холодно попрощался Шалва.

Убрав телефон, Игнат Кутуевич еще разок приложился к бутылке: случка с княжной срывалась. Жалобно заморгал, смахнув слезинку со щеки.

– Ума не приложу, как выкручусь, – пожаловался он особисту. – Похоже, закопали вы меня, Иван Иванович. С какими людьми стравливаете. Это же чистый зверь. Ну что вам от него понадобилось, что?! Про него все известно, он не прячется. Чего к нему лезть?

– Что за «Полис»?

Жиров рассказал. «Полис» – ночное заведение в районе Сокола. С рулеткой, со стриптизом, все, как в лучших домах. Очень опасное заведение, хотя кухня там неплохая. Принадлежит Шалве и предназначено в основном для деловых встреч. Если туда попадает непрошеный визитер, обыкновенно он потом нигде больше не появляется, исчезает бесследно.

– Стриптиз мужской, – невпопад добавил Жиров и зачем-то подмигнул Климову, из чего тот заключил, что высокопоставленный осведомитель пребывает в состоянии интеллектуальной истерики. Причина понятна: заячья душа затрепетала. Климов не раз убеждался, что нынешние хозяева России, рыночники-освободители, казавшиеся на экране телевизора неуязвимыми, как кощеи, редко проявляли твердость духа, когда встречались с реальной опасностью, грозящей их благополучию. Абсолютное равнодушие к чужим жизням уравновешивалось у них благоговейным отношением к своей собственной. Сказано про них: жидкие на расправу. Тем более загадочно их затянувшееся, многолетнее торжество, подобное ночному пиру крыс.

– Уматывай, – посоветовал Климов. – И как можно скорее.

– Что? – не понял тот.

– Бери билет и дуй за границу. У тебя же приготовлено теплое местечко? Будешь бороться за права человека издали, как Герцен.

– Вы серьезно? Но вы же обещали!

– За службу спасибо. О ней никто не узнает. Я слово сдержу. Но скоро здесь станет жарко. Сгоришь, Кутуюшка. Ты же изнутри трухлявый, от одной искры вспыхнешь. Жалею тебя, дурака.

Пока сбитый с толку Жиров собирался с ответом, истукан исчез. Только что сидел рядом, излучая грозную, неведомую энергию, – и вот уже нет его. Лишь повис в салоне смолистый сквознячок.

Жиров обиженно сморщился, отхлебнул из бутылки и набрал номер княжны.

– Ждешь, Настенька? – спросил настырно, как всегда разговаривал с сожительницами.

– Жду, папочка, – в тон ответила княжна. – Уже два раза подмывалась. Ты где?

– Накладка вышла, – пробурчал Жиров. – Заехал неожиданно один тут из правительства…

– Да ты никак выпил, папочка?

– Выпил не выпил, за баранку садиться опасно.

– Ой, а я настроилась.

– Сиди дома, может, к вечеру навешу… Послушай, Настенька!

– Да, папочка.

Голосок-то какой, проникновенный, душевный.

– Если позову за границу пожить, поедешь?

– Еще бы! – вдруг ответила княжна басом.

– Подумай, девочка. Я ведь, возможно, не шучу.

– Папочка, любая порядочная девушка об этом мечтает. Неужто в свинарнике до старости гнить.

– В каком свинарнике?

– Да в таком, который вы устроили.

– Ага, – глубокомысленно подтвердил Жиров, машинально потянувшись к пустой бутылке. – Тогда, значит, до вечера?

– Береги себя, любимый.

Ласково простилась, но все равно от разговора остался щемящий осадок. Грустными очами глядел Жиров окрест из окна своего пятидесятитысячного «Фордона». Такое накатывало не в первый раз. Ну как объяснить? Вроде жизнь удалась, всего достиг: богатства, славы. Но сосет под ложечкой червячок докуки. Вдруг придет поутру или ночью кто-то, похожий на глазастого Ивана Ивановича, предъявит ордер и с полным правом спросит: «Кто ты, Жиров? Откуда у тебя все? Как заработал?» Что ответить?

Будь ты проклята, эта страна!

Глава 2

На звонок в дверь Витя Старцев открыл, не спрашивая, кто там. Сделал это осознанно. В сложной программе самовоспитания, которую он разработал на ближайшие полгода, одним из пунктов значилось: отсутствие реакции на угрозы из «внешнего мира».

Два плечистых амбала стояли перед ним.

– Вам кого, ребята?

Оттолкнули, вошли в квартиру. Громоздкие, уверенно передвигающиеся. По сравнению с хрупким, стройным, светлоликим Витей – бронтозавры. Род их занятий он определил сразу: бойцы невидимого рыночного фронта. Зачем явились, тоже можно догадаться.

– Дома есть еще кто?

– Нет, я один.

– Витюха Старцев?

– Да.

Один из амбалов шутливо ткнул его перстом в живот, и они отправились на осмотр квартиры. Две комнаты, кухня, ванная, сортир – обнюхали все углы.

– Вы что-нибудь ищете? – спросил Витя.

– Заткнись, – услышал в ответ. Обследовав жилплощадь, амбалы обосновались на кухне. Теперь он хорошенько их разглядел и мысленно разделил по номерам: номер первый и номер второй. Крепкие качки, бывалые. Ни малейшего признака разума, веселые, добродушные лица, как у эстрадных смехачей. Номер первый – брюнет под потолок, со шрамом на подбородке, номер второй – тоже черный, но стриженый наголо, с бородавкой на щеке. Больше ничем они друг от друга не отличались – близнецы.

– Счас поедем, – сказал номер первый. – Покурим только с Петюхой. У тебя есть чем глотку промочить?

– К сожалению, нет, Извините, может быть, вы скажете, что вам нужно?

– Тебе скоко лет? – спросил номер второй.

– Восемнадцать.

– Надо же, такой молодой и такой любопытный. Хата чья?

– Не понимаю.

Качки переглянулись.

– Трудно тебе придется, Витя. Врубаешься вяло. На кого, спрашиваю, квартира записана? На тебя? На мать?

– На всех, наверное. Нас трое прописано.

– Приватизированная?

– Да, приватизированная.

Он видел их впервые, но мог предугадать их действия. Шестерки-посыльные, не больше того. Опасные, но не очень. Почти роботы. Подержанные иномарки, ханка, марафет, телки, футбол – вот круг их интересов. Сейчас они на работе. Таких по Москве толпы. Феномен произрастания мусорного поколения. Иногда Витя Старцев испытывал к ним сочувствие, даже жалость. Он вдруг заново поразился тому, что отец, интеллигентный, осторожный ко всему инородному, ироничный, оказывается, действительно влип в историю, связанную с маргинальной средой. Необъяснимо.

Номер первый полез в холодильник, достал ливерную колбасу и начал жрать, откусывая прямо от рульки. Кусок оторвал товарищу, но тот почему-то отказался от халявы. Связался по мобильному телефону с кем-то из начальства, доложил:

– Все в порядке, объект на месте. – Молча выслушав приказ, сказал бодро: – Понял, – и отключил аппарат.

– Все, пацаны, поплыли. Некогда прохлаждаться. Босс ждет.

В машине (белый БМВ), пока ехали, амбалы дали Вите Старцеву пару отеческих советов.