Текст книги "Одиночество героя"

Автор книги: Анатолий Афанасьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 21 страниц)

– Проспал, что ли? – спросил Кузя-Грек.

– За ящиком засиделся вчера.

– Чего смотрел?

– Ночью самый смак, – я подмигнул. – Такие крали, пальчики оближешь. С часу до четырех беспрерывный трах. Хоть полюбоваться перед смертью. У нас-то ведь ничего этого не было. В темноте жили.

– То-то и оно, – Кузя нацелился продолжить тему, но я быстренько убрался на улицу.

Панюков подкатил, когда я разравнивал грядки с черноземом, красиво разбитые вдоль магазинов. Специально привезли несколько самосвалов жирной, рассыпчатой земли, о какой занюханный совок на своих шести сотках мог только мечтать. Панюков подошел поздороваться. Ткнул пальцем куда-то поверх ограждения.

– А это что?

– Где, Савел Игнатович?

– Протри зенки! Вон на стене.

Я проследил за его взглядом и увидел на белой штукатурке пакостную надпись, сделанную углем, из тех, которые встречаются в метро или на вокзалах. Из этой надписи следовало, что наш всенародно избранный президент и всеобщий благодетель одновременно является палачом и иудой. Как это мы все утро тут крутились с Кузей-Греком и не заметили?

– Безобразие! – раздраженно сказал Панюков. – Совсем обнаглели совки. Кстати, это не вы тут с Греком нацарапали?

– Помилуй Бог! – возмутился я. – Да он свободу всем людям дал, как Степан Разин. Кто бы я без него был.

– Точно, – кивнул Панюков-Сова. – Без него такие, как ты, надрывались в своих шарашках за сто рублей в месяц. А теперь ты равноправный со всеми человек. Можешь оформить паспорт и – кати за границу. Или дома бабки рубить, хоть до усрачки.

– Святое дело!

– Хорошо, что понимаешь, Ванюша. Только чего-то у тебя глазенки бегают. Признайся все-таки, не ты намарал?

– Клянусь мамой! – сказал я.

– Ладно, бери тряпку и стирай. Токо чтобы побелку не повредить.

– Постараюсь, Савел Игнатович. Однако боюсь, придется подкрашивать. Уголь – он ведь маркий очень.

– Не умствуй, парень, тебе не идет.

Около часа убухал на эту работу, хотя Кузя-Грек добровольно пособлял: развел эмалевую краску в горшке. После нашего ремонта на стене остался голубоватый подтек, но если смотреть издали, незаметно. Панюков-Сова остался доволен. Полюбовавшись на стену, отслюнил целую сотнягу, но предупредил:

– Больше этого не делай, Ванек! Дома стены малюй, но не здесь. Еще раз увижу, лоб разобью. Понял, нет?

– Справедливо, – сказал я.

Из дома позвонил Оленьке, но снял трубку ее отец. Я назвался, поздоровался. Он ответил строго:

– Иван Алексеевич, вы не могли бы к нам заглянуть?

– Конечно, могу. Когда прикажете?

– В любое удобное для вас время. Хоть прямо сейчас. Зачем откладывать, верно?

– Скажите, Оленька дома?

– Как раз о ней хотелось бы поговорить.

– Что-нибудь случилось, Валентин Гаратович?

– Пока еще, слава Господу, нет.

Я пообещал прибыть через час. Принял душ, побрился, выпил большую чашку кофе и поехал.

День стоял теплый, почти летний, но на душе было погано. Вместо светофоров перед глазами вспыхивали кровяные пузыри на лицах погибших братанов – Гиви, Серени. Сильное все-таки впечатление – убийство, которое происходит у тебя на глазах.

Дверь отворила Оленька, кинулась на грудь, расцеловала. Худенькое, упругое тело забилось в руках, одарив истомной слабостью.

– Не бросил, не бросил, – лепетала, изображая маленькую девочку. – Только напугал, напугал, негодяй!

Озорничала, но в глазах разглядел что-то чересчур серьезное, чего вчера не было.

– Отец твой меня вызвал.

– Да, да, он ждет тебя, там, в комнате… Почему ты вчера не пришел?

– Вчера вся ваша шарашка накрылась, вместе со Щукой.

– Как это? – изумление, смешанное с недоверием.

– Да вот так это. Некоторых постреляли. Щуку утянули в милицию. В тюрьме теперь будет плавать.

– Иван, что ты говоришь? Разве так шутят!

Отстранилась, пригорюнилась, испуг проступил светлым румянцем.

– Какие там шутки. После подробнее расскажу. Ты поедешь со мной?

– Спрашиваешь! У тебя же за две недели уплачено.

Повела к отцу. Тот сидел в плюшевом кресле под горящим торшером, с газетой в руках. Длинный, до пят, шелковый халат зеленого цвета, на голове некое подобие испанской шапочки, в зубах трубка. Встретил радушно. Затряс бородой, крепко пожал руку, уперся взглядом за спину, где пританцовывала Оленька.

– Присаживайтесь, Иван Алексеевич, милости прошу. А ты, деточка, оставь нас, пожалуйста, ненадолго одних.

– Папа!

– Иди, иди, приготовь нам кофе.

Оленька гордо удалилась, состроив на прощание утомительную гримасу. Валентин Гаратович, сделав мучительную, но неудачную попытку посмотреть мне в глаза, начал так:

– Вы, наверно, знаете, Иван Алексеевич, что Олюшка у нас единственная дочь?

– Да, вы говорили в прошлый раз.

– У вас у самого есть дети?

– Да, несколько.

– Тогда не стоит объяснять, что такое отцовские чувства. Скажу откровенно Оля – послушная, умная девочка, она никогда не доставляла нам с матерью хлопот. Училась хорошо, поведение примерное, да вы сами видите. Семья у нас небольшая, но дружная и достаточно обеспеченная. Лишений она никаких в своей жизни не видела. Не берусь судить, хорошо это или плохо. С одной стороны, конечно, хорошо, но с другой… Семейное благополучие иногда создает у ребенка ложное представление о реальности. Олюшка никогда не сталкивалась с изнанкой жизни, мы с матерью тщательно оберегали ее психику – и вот представьте наше удивление и, я бы даже сказал, потрясение, когда она вчера заявила, что покидает нас.

Писатель обиженно засопел, зажег спичку и попытался раскурить трубку. Результат получился загадочный. Трубка не взялась, но дым вдруг пошел у него из ушей.

– Иван Алексеевич, вы понимаете, о чем я? – его взгляд прошелся по моим волосам.

– Она куда-то уезжает?

– Не надо, Иван Алексеевич. Мы с вами пожилые люди. Она заявила, что переезжает к вам. Или вы не в курсе?

– Первый раз слышу.

– Ах даже так! Интересный вы, однако, человек. Может быть, у нее спросим?

– Зачем же, я верю.

– Чему верите?

– Тому, что вы сказали. Что Оля переезжает ко мне.

– Тогда позвольте спросить, понимаете ли вы, какую берете на себя ответственность, задурив голову наивной девочке?

Разговор нелепый, у меня не было сил ни улыбнуться, ни разозлиться.

– Первый раз имею дело с писателем, – брякнул я некстати. Его точно иглой кольнуло:

– Ах оставьте, батенька. Какие теперь писатели. Были да сплыли. Это все в прошлом. Не осталось ни писателей, ни читателей. Только потребители и оптовики. Рынок, батенька. Или вы про это тоже первый раз слышите?

– Но как же, – возразил я. – Есть писатели. Я сам видел, их показывают по телевизору. Презентации у них, премии всякие. Вокруг президента вьются, советуют ему, какую реформу делать. Кого казнить, кого помиловать. Коммунистов ловят, фашистов.

Здесь произошло небывалое. Валентину Гаратовичу удалось одновременно раскурить трубку и взглянуть на меня в упор. Прямо в душу устремилась свинцовая тоска смертельно усталого человека. Но голос зазвучал твердо:

– У вас иронический склад ума, Иван Алексеевич. – Наверное, на это Олюшка и клюнула. Ее всегда тянуло к людям, которые относятся к жизни с этакой снисходительной усмешкой. Легкие люди, одним словом. Увы, мы с ее матерью к таким не принадлежим. Мне все давалось трудно, и ко всему я относился серьезно, может быть, слишком серьезно. И к писательской работе в свое время, и к нынешнему промыслу, будь он неладен.

Я открыл рот, чтобы выразить ему сочувствие, но писатель остановил меня, подняв руку с трубкой.

– Боюсь, вы превратно истолковываете мои слова. Или я выбрал неверный тон. Я вовсе не в претензии на вас за Олюшку. Она почти взрослая, ей решать. В конце концов неизвестно, с кем ей будет лучше: с пожилым, интеллигентным человеком, вроде вас, или с каким-нибудь рыночным лоботрясом с одной извилиной в голове… я не про это. Раз уж так вышло, что мы на какое-то время породнимся, – по тону понятно: он не думает, что это время слишком затянется, – хотелось бы знать род ваших нынешних занятий. Проще говоря, чем вы зарабатываете на жизнь и как собираетесь обеспечивать Олюшку? Она говорила, вы когда-то занимались наукой?

– По молодости…

– Это несерьезно. Если Олюшка переедет к вам, хотелось бы по крайней мере быть уверенным, что она ни в чем не нуждается, не голодает. Причем если вы, Иван Алексеевич, рассчитываете на нашу помощь, то должен сказать, есть некие принципы…

– Я прилично зарабатываю, – не выдержал я. – Кое-какую работу выполняю на дому, таксишничаю. Негусто, конечно, но на хлеб хватает… Валентин Гаратович, вы меня немного обескуражили. Оленька ничего мне не говорила о своем решении.

– Может, робела, стеснялась. Девичья скромность и все такое… Но обязательно скажет, не сомневайтесь. Она с утра вещи собирает. – Тут, легкая на помине, прибежала Оленька и сказала, что кофе остывает. Мы переместились на кухню.

Еще в первое посещение я заметил одну характерную особенность в отношениях Оленьки с отцом: что бы он ни сказал, все вызывало у нее смех. Стоило ему только рот открыть, пробурчать что-нибудь даже невразумительное, как она тут же начинала хохотать. Смех вспыхивал в ней какими-то судорожными толчками, при этом она смотрела на отца с нежностью. Валентин Гаратович держался с нами обоими с суровой укоризной, как с нашкодившими школярами, что делало ее веселье еще более бурным. Под конец и я заразился от нее дурнинкой и начал гнусно подхихикивать. Допустим, Валентин Гаратович уныло изрекал, словно сообщал о конце света:

– Когда я был писателем, в ЦДЛ можно было на десятку прилично поужинать. Да еще, представьте себе, с вином.

Оленьку скрючивало от смеха, и я подтренькивал тенорком, вовсе не понимая, что такого смешного он сказал. Или:

– Вот вы, Иван Алексеевич, говорите – наука. Что там наука? Скоро у нас на десять человек будет один, умеющий писать и читать. И это еще не предел. Вы посмотрите результаты опросов в школах. Девочки мечтают стать проститутками, а мальчики – киллерами. Самые сейчас престижные профессии.

Тут уж Оленьку хватал смеховой паралич, и я смущенно отворачивался. Замечу, Валентин Гаратович на странное поведение дочери никак не реагировал, хотя все больше мрачнел.

Пора было уматывать. Я поблагодарил хозяина за кофе.

– Если не возражаете, Валентин Гаратович, договорим в другой раз. К сожалению, мне пора.

– Воля ваша, – заметил писатель, уставясь в пол. – Я, собственно, только высказал свое беспокойство.

Оленьку последний раз тряхнуло смехом, как током, и она поплелась за мной по коридору, волоча два огромных чемодана.

– Чемоданчики-то оставь, – сказал я. – Зачем они тебе?

– Как зачем? Тут бельишко, мелочевка всякая на первое время.

– Надо сперва кое-что обсудить.

– Обсудим в машине.

Солнце вокруг. Открыли окна, курили. Не знаю, как объяснить, но я чувствовал некое раздвоение: с одной стороны, ощущение большого собственного паскудства – полуживой по моей вине Герасим в больнице, и прочее такое, что давило совесть, а с другой стороны, необыкновенный душевный подъем, чистый, как на грибной охоте или на зорьке над рекой, когда крючок потянула неведомая, крупная рыбина. Причина раздвоения сидела рядом и гневно сверкала темными очами.

– Не хочешь меня, так и скажи. Чего тебе еще надо? Или я плохо готовлю? Или нехороша собой?

– Не понимаю, как это вообще взбрело в голову?

– Что – это?

– Переехать ко мне. Тебе что, дома плохо?

– А то! Ты их видел?

– Ты не любишь родителей?

– Очень люблю. Потому и бегу от них. Невыносимо смотреть. Они же истраченные, высосанные. Коммерсанты! Лучше я при тебе буду служанкой, чем с ними тюки на рынок таскать.

Глаза ее наполнились слезами, и я перевел разговор на другое.

– Тебе неинтересно, что вчера произошло?

– А-а, я тебе не верю. Кто это Щуку посадит? Да у них вся милиция на побегушках. Но это неважно.

– Что – неважно?

– Я все равно туда больше не вернусь.

Как истинная женщина, хотя и юная, она не умела договаривать свои мысли до конца, и то, что утаивала, было неизмеримо важнее того, что произносила вслух. Лет двадцать мне понадобилось, чтобы понять и оценить это женское свойство.

– Когда же ты решила, что будешь жить со мной?

Улыбнулась, слезы высохли.

– Не усложняй, Иван Алексеевич. Я хоть молодая, да не дурочка. Вижу, как ты маешься. Влюбился – и маешься. Не надо, успокойся.

– Чушь какая-то, – заметил я неуверенно.

– Нет, не чушь. Ты так устроен, все привык взвешивать, рассчитывать, оглядываться вокруг – кто что скажет, не осудят ли. Вы все так устроены. Вечно создаете изо всего проблемы, а проблемы никакой нет. Нам хорошо вместе, верно? Ну и ладушки. Не надувайся только, как сыч. Покантуюсь у тебя недельку или месяц – сколько понравится. Надоест – прощай Оленька. Вот и все. Не замуж собираюсь.

– И на том спасибо.

– Замуж мне, пожалуй, рановато. Захочу ребеночка родить, тогда подумаю. В любом случае тебе ничего не грозит. Ты в мужья не годишься, любимый.

– Почему это?

– Потому.

– И все-таки – почему? Раз начала, договаривай.

– Господи, Иван Алексеевич, ну какой из тебя муж? Ни кола ни двора.

– Как это ни кола ни двора? А квартира, а машина?

– Вот эта тачка? Да мне месяц назад один итальянец, Джанни Флоретти, фирмач настоящий, руку и сердце предлагал, и то я отказалась.

– Почему же отказалась?

От ответа уклонилась, коснулась моей руки:

– Не обижайся. Я ценю, что ты для меня сделал.

– Что я для тебя сделал?

– Как же! В квартиру ночью пустил, денежки заплатил за целых две недели. Бандюков не испугался, задницей рискнул. Это настоящая любовь…

– Все сказала?

– Я же не отказываю тебе окончательно. Поживем – увидим.

Беда не в том, что я увлеченно поддерживал бредовый разговор, а в том, что сердце сладко екало в такт ее словам. Вне зависимости от того, что она произносила, Оленька казалась мне умной, ироничной и сверхъестественно желанной. Крепчало любовное наваждение, замешенное на возрастном слабоумии – и что с этим делать? Так микроб проникает в кровь. Единственное лекарство – переболеть, переждать, пока организм сам с этим справится.

Я завел мотор и тронулся с места. По дороге заехали на Черемушкинский рынок, прикупить чего-нибудь вкусненького: Оленька хотела фруктов, а я намерился взять бараньей парнинки для поддержания потенции. Путешествие по рынку оказалось нелегким испытанием. Пока ходили между рядов и приценивались, смуглоликие красавцы продавцы раз сорок изнасиловали Оленьку на моих глазах, при этом она даже не поморщилась. На меня джигиты не обращали никакого внимания, словно я был при ней собакой-поводырем. Правда, один разгорячившийся абрек, предложивший ей бесплатно ящик помидор, лишь бы оставила телефончик, благосклонно ткнул пальцем:

– Дядька у тебя сильный, да! Пусть несет ящик. Хороший помидор, сочный, как твои щечки, красавица!

С ухажерами Оленька обращалась пренебрежительно, глядя насквозь и словно не слыша. Уже в машине объяснила:

– С хачиками главное не вступать в контакт. Потом не отвяжутся. Про них преувеличивают, что вроде они звери. Нормальные ребята, только настырные. Оксфордов, конечно, не кончали. Мозгов-то нет.

– Тебе виднее, – сказал я.

С того момента, как мы вернулись в квартиру, мир для меня сузился до узкой щелки, через которую я подглядывал за Оленькой. Млел, блаженствовал, превращаясь в натурального идиота. Ряд прекрасных изменений милого лица. Она бродила по комнате, хлопотала на кухне, переодевалась, подкрашивала губы, смеялась, пила пиво, напевала, курила, дерзила, хохотала, падала на кровать, подманивая похотливым, многообещающим оком, кусалась, вопила, замирала, как небо в сумерках, – и меня не покидала мысль, что все это происходит в другой реальности, куда мы переместились по волшебству.

В нормальное состояние меня вернул телефонный звонок, раздавшийся среди ночи. Я снял трубку:

– Алло!

Голос ответил мужской, незнакомый, официальный:

– Иван Алексеевич?

– К вашим услугам.

– Нам необходимо встретиться.

– С удовольствием. Вы кто?

– Это неважно. Это при встрече. Запишите, пожалуйста, адрес.

Я сказал, что запомню. Звонивший назвал юридическую фирму «Алеко», расположенную на Беговой.

– Завтра утром, хорошо?

– В чем все-таки дело? Хотя бы намекните. Не могу же я ехать…

– Комната восемнадцать, – сухо сказал мужчина. – Уверяю, это в ваших интересах, Иван Алексеевич.

– Что в моих интересах?

– Наша встреча, что же еще, – он хмыкнул, будто икнул, и повесил трубку. Я сидел завороженный. Оленька дремала, сверив с кровати голую руку.

Глава 7

Чтобы разыскать юридическую контору, не пришлось долго мыкаться. Солидный двухэтажный особняк в глубине двора. Над массивной дверью голубая вывеска-плита: «Алеко» – и почему-то изображение Георгия, поражающего змея. Я нажал кнопку вызова на кодовом устройстве. Сиплый голос отозвался в мембране:

– Чего? К кому?

Я сказал, в восемнадцатую комнату.

– К Михасю, что ли?

– Наверное.

Щелкнул замок, я толкнул дверь. Дюжий охранник вылез из-за низенькой конторки, подошел вплотную.

– Оружие есть?

– Какое оружие? Вы что?

– Топай на второй этаж, дверь налево.

Судя по его облику и повадке, я не удивился бы, если бы он выстрелил мне в спину.

По общей атмосфере, по гулкой тишине, по коврам на лестнице чувствовалось, что я попал в серьезное учреждение.

За дверью под номером 18 открылся просторный кабинет с массивным письменным столом, с суперсовременной офисной мебелью, с тяжелыми плюшевыми шторами на окнах. Потолок с лепниной.

За столом сидел человек примерно моего возраста, иссиня-смуглый, курчавый, с сочным, ярким, будто окровавленным, ртом. Глаза – как два черных блюдца. Одет элегантно, но по-казенному – костюм, галстук. Увидя меня в дверях, не вставая, поманил к себе:

– Иван Алексеевич?

Я кивнул, прошел к столу, опустился на место для посетителей. Спросил (довольно глупо):

– Это вы вчера звонили?

– Да, да, конечно, кто же еще… – он искал что-то на столе, сдвинул бумаги, заглянул под телефон. Даже выругался себе под нос. Но внезапно перестал суетиться, поднял печальные блюдца-глаза:

– Странно все это, Иван Алексеевич, вы не находите?

– Что именно?

– Да вот минуту назад заполнял бланк – и точно корова языком слизнула. В последнее время вообще все теряю… Впрочем, давайте сразу к делу, не возражаете?

Я изобразил повышенный интерес. Ночью и пока ехал сюда, меня мучили темные предчувствия, но, когда увидел этого Михася, от сердца отлегло. Чиновник, обыкновенный чиновник и не более того. Хотя и работает в какой-то загадочной конторе. Я уже пожалел, что так неразумно, по невнятному звонку, ничего не выяснив, сорвался из дома и пересек весь город. Что поделаешь, нервы после заварухи в «Куколке».

– Значит, так… Давайте, Иван Алексеевич, сразу определимся. Я представляю потерпевшую сторону, вы, так сказать, ответчик. Тут, надеюсь, все ясно?

– В каком смысле? Как раз ничего не ясно, – я искренне озадачился. – Может, вы меня с кем-то перепутали?

Клерк усмехнулся снисходительно, откинулся на спинку стула.

– Как можно, Иван Алексеевич. У нас таких ошибок не бывает. Вот в Министерстве юстиции… Впрочем, не имеет значения. Уточните, что вас смущает?

– Какой ответчик? Какая потерпевшая сторона? Ничего не понимаю.

Михась Германович (имя-отчество и фамилию Бородай я прочитал на табличке с обратной стороны кабинета, там была указана и должность – советник по общим вопросам) насупился.

– Иван Алексеевич, вы, судя по анкете, образованный человек, верно?

– При чем тут это?

– Зачем же нам в прятки играть? Поступила жалоба некоего Гария Хасимовича Магомедова. Вам знаком такой человек?

– Первый раз слышу.

– Неважно… Заявитель уверяет, что по вашей вине понес значительные материальные и моральные убытки. Перечислять не буду, но, в частности, при исполнении служебных обязанностей погиб его сотрудник Гиви Кекосян. Это имя вам тоже ничего не говорит?

Он глядел на меня с каким-то гнусным торжеством, будто поймал за руку, которую я запустил к нему в карман. Вот оно, понял я. Догнали все-таки, гады. Ничего не кончилось вчера, все только начинается. Что ж, на что-то другое рассчитывать было глупо. Назвался груздем – полезай в кузов. Полковник в больнице – вот что плохо.

– Повторяю, – по-прокурорски строго пророкотал подлюка Михась. – Имя Гиви вам знакомо? Хочу сразу отметить, он был нашему дорогому Гарию Хасимовичу вместо сына… Молчите? Хорошо, пойдем дальше. Мы тщательно проверили жалобу господина Магомедова, и, увы, все подтвердилось. И Гиви нет, и убытки огромные. И ваше, дорогой Иван Алексеевич, непосредственное участие в этом кошмаре тоже не вызывает сомнений.

– О какой сумме идет речь?

– Пока – двести тысяч долларов.

– Что значит – пока? Потом будет больше, что ли?

– Возможно. Это предварительные прикидки без учета процентов и штрафных пени.

Я спросил разрешения и закурил. Честно говоря, не сумма (двести тысяч!) меня поразила и даже не то, что ее потребовали именно с меня, который в руках больше двух тысяч никогда не держал, а обстановка, в которой это происходило – офис, кабинет, чиновник за казенным столом. Абсурд происходящего усиливался манерами кудряволикого, чернобрового Михася Германовича, который вел себя так, как вел бы себя любой другой клерк в любом другом присутственном месте – будь то налоговая инспекция, паспортный стол или служба ГАИ. Держался чуть устало, чуть покровительственно, чуть нагло, чуть раздраженно – то есть со всеми нюансами, к которым мы давно, еще при Советах, привыкли в государственных учреждениях.

– Скажите, Михась Германович, до того, как попали в банду, где вы работали? Кажется, вы упомянули Министерство юстиции?

Двойник совслужащего поморщился, двинул через стол бронзовую пепельницу. Но я предпочитал стряхивать пепел на ковер.

– Зачем вы так? Какая банда? Вам, может быть, кажется, что сумма завышена? Так у нас, пожалуйста, все юридические обоснования. Желаете ознакомиться?

– Сумма как раз меня устраивает. Мне любопытно, как такой человек, как вы, вляпался в эту грязь? Что вас привело к этому? Или с голоду помирали?

На чернобрового юриста вопросы подействовали удручающе.

– Иван Алексеевич, извините за прямоту, вы прямо как с луны свалились. Что это вам мерещится? Банда, грязь! Очнитесь, поглядите вокруг… И потом, разве это я устроил побоище в «Куколке»? Или это я гоняюсь по городу за молоденькими красавицами? Ая-яй, уж если кому и должно быть стыдно, так это вам. Разве не так?

На это нечего было возразить.

– Голубчик мой, – продолжал он победительным тоном, – за все в этой жизни приходится платить. Не нами заведено.

– Но вы же знаете, у меня не может быть двухсот тысяч. Проживи я еще две жизни, их все равно не будет.

– Смотря как жить, – лукаво усмехнулся Михась Германович. Однако вопрос не в этом. Как юрист, могу сообщить: отсутствие денег никак не может служить оправданием для невыплаты долга. Это же очевидно. Кстати, я всего лишь посредник, промежуточное звено. Но в моих полномочиях и даже моей обязанностью является предуведомить вас, что задержка с выплатой повлечет за собой самые неприятные последствия.

– Какие же?

Михась Германович закатил черные блюдца под лоб, тяжко вздохнул. Похоже, ему горько было даже думать о том, что меня ждет.

– Ваш Гарий Хасимович – это, вероятно, Шалва? По кличке Тромбон?

Михась Германович окатил меня жгучим взглядом (именно окатил, словно снял мерку для похоронного костюма), заметил с некоторым раздражением:

– Вы все время отвлекаетесь, Иван Алексеевич. Ужасное свойство бывших интеллигентов: их так и тянет на философию. Я в принципе не прочь пофилософствовать, но сперва давайте закроем нашу маленькую финансовую проблему. Говорите, двухсот тысяч у вас нет? Ничего. Могу предложить щадящие условия, выплату долга по частям. Сразу выплачиваете двадцать пять тысяч, остальное – вразбивку на месяц. Но, естественно, уже с процентами. Скажем, десять процентов на каждый просроченный день вас устроит? Это по-божески, уверяю вас. Предлагаю на свою ответственность, потому что вы мне симпатичны. Возможно, Гарий Хасимович не согласится с такими поблажками, но попытаюсь его убедить.

Что-то щелкнуло в моих размягченных мозгах, и я сморозил такую глупость, за которую по сей день стыдно:

– А если я прямо от вас пойду к прокурору?

Надо отдать должное выдержке кудрявого юриста: он не улыбнулся.

– К прокурору вы, разумеется, не пойдете, не такой уж вы глупец, какого изображаете. Скорее всего помчитесь в больницу к своему воинственному шурину. Но я бы и этого не советовал.

– Почему?

– Вы и так его подставили, зачем усугублять. Еще неизвестно, выживет ли он. Пора бы угомониться, Иван Алексеевич. Вам ли брыкаться. Лучше сосредоточьтесь на главном, мой вам совет. Продайте что-нибудь – машину, дачу. Обратитесь к друзьям, к родственникам. По-христиански обязаны подмогнуть.

– У меня нет богатых друзей.

– Зачем же так? Пораскиньте умишком в спокойной обстановке. Прежде вы вращались во влиятельных кругах: профессура, промышленники. Не все же обнищали. Никоторые, полагаю, напротив, выбились в люди, вписались, так сказать…

– Страшный вы человек. Лицо, манеры, галстучек, кабинетик этот, а на самом деле волк. Прямо оторопь берет.

Его опечалили мои слова:

– Не заблуждайтесь, Иван Алексеевич. Какой там я волк. Настоящих волков вы еще не видели. Повторяю, я всего лишь посредник, исполнитель поручений. И вот как на духу хотелось бы вам помочь, да не знаю как. Одно скажу: поторопитесь. С деньгами поторопитесь. Иначе беда. Истинные волки, о которых вы упомянули, таких, как мы с вами, за людей не считают. Не церемонятся с нами.

– Сколько у меня времени?

– Сутки. До первого взноса – сутки. Вот контактный телефон, позвоните завтра утром. Да не глядите таким покойником, даст Бог, пронесет как-нибудь. В вашем положении многие оказывались, и ничего, некоторые до сей поры живы. Но не все. Тут врать не имею права. Далеко не все.

Я с трудом различал его красивое лицо. Сизый туман, насыщенный белыми мушками, застилал глаза. Сердце штормило. Он, видно, догадался, что мне не совсем хорошо.

– Может, корвалольчику? Или рюмочку?

– Спасибо, все в порядке. Пойду, пожалуй.

– До свиданья, Иван Алексеевич. Удачи вам. Только не наделайте глупостей. Вы же знаете, Россия большая, а бежать в ней некуда. Везде разыщут.

– Раньше на Дон уходили.

– Эка хватил. Раньше у нас царь был, а теперь кто?

В машине едва отдышался. Беспомощность мучительнее страха. А такого чувства абсолютной, гнилой беспомощности я прежде не ведал. Словно открыл глаза в кромешной тьме, и все внутри спеклось этой зловещей, как густая смола, чернотой.

Сидел, думал: куда ехать? Может, и некуда – тупик. Перебирал в памяти знакомых – ни одного лица, могущего помочь. Все такие же жертвы наступившего беспредела, приуготовленные на убой, ждущие своей очереди. Кто-то еще суетится, пытается приспособиться, отлежаться в тине, а кого-то уже урыли. До каждого дойдет черед, если ты не вор и не сумел оскотиниться. Рынок! Все мы, фигурально говоря, очутились на дне чеченской ямы, и никто за нас, как за Ленку Масюк, выкуп не заплатит. Дуракам, мудрецам, богатырям и немощным уготовлена одинаковая участь – быстрое или медленное загнивание на дне ямы.

В одном прав негодяй Михась – никто меня за уши к Оленьке не тянул и в спину не толкал, чтобы ночью дверь открывать распутным девицам. Нос высунул – вот и прищемили. Впрочем, какая разница: так или иначе, сегодня или завтра что-нибудь подобное обязательно произошло бы. Они живут по революционному закону: кто не с ними, тот против них. И, значит, подлежит искоренению. В Москве зачистка территории идет ускоренным темпом. И это понятно. Здесь у них штабы.

В происходящем был единственный отрадный момент: я верно оценивал свое положение. Двести тысяч долларов мне никогда не собрать, но я понимал, что, если бы произошло чудо и они вдруг у меня нашлись, это бы ничего не изменило. Раз уж закогтили, не выпустят.

Придя к этой мысли, я немного успокоился.

К полковнику хотелось мчаться, как правильно догадался Михась, но он скорее всего под капельницей.

Я выбрался из машины и доковылял до будочки телефона-автомата. Жетон у меня был только один. Я позвонил на работу Нелли Петровне, Ляльке – и она сама (удача!) сняла трубку. Поздоровавшись, я сказал:

– Не возражаешь, если сейчас к тебе подскочу?

– Иван, что случилось? – она не испугалась, а удивилась. Было чему. Через секунду я удивил ее еще больше.

– Хотелось бы потолковать с твоим шефом. Это возможно?

– С Арнольдом Платоновичем?

– Ну да. А что особенного?

– Иван, ты не заболел?

– Да нет, здоров. А в чем дело?

– Что ты придумал?

– Есть некоторые обстоятельства. Не хочу обсуждать по телефону.

– Хорошо, приезжай.

Фирма, в которой Лялька нашла свое новое женское счастье, называлась «Полуякс». Подавляющее большинство подобных контор (сюда входят и банки), как бы заманчиво для россиянских дикарей они ни назывались, заняты, в сущности, лишь двумя вещами: ростовщичеством или спекуляцией. Способов для таких занятий наш первобытный капитализм предоставил великое множество. Фирма «Полуякс» относилась ко второй категории, к спекулятивной, но ее особенность заключалась в том, что она спекулировала не чужим товаром, закупленным, как правило, за бугром, а поставляла на рынок собственный, довольно оригинальный продукт. Дело в том, что Арнольд Платонович Куренюк, спонсор моей бывшей супруги, до того, как окунуться в бизнес, работал на сверхсекретном предприятии, то есть тоже был родом из нашей когда-то научной братии, и якобы изобрел волшебный прибор, получивший кодовое наименование «Аякс-5». Прибор представлял собой изящную спрессованную и запаянную пластмассовую коробочку со светящимся экраном, внутри которой умещалась металлическая блямба, сплавленная из разных металлов и обладающая свойством оттягивать на себя любого рода излучение – электрическое, радиоактивное, высокочастотное и прочее, прочее. Радиус действия небольшой, метра три-четыре, но всепоглощающий. Судя по рекламе, прибор защищал человека от всех без исключения вредоносных воздействий, ото всей технотронной грязи, которой перенасыщена среда обитания. Как следствие, опять же судя по рекламе, счастливец, приобретающий этот прибор, повышал свой биологический тонус, разом избавлялся от всех болячек, начиная с головной боли и кончая раком, а также продлевал себе жизнь неизвестно даже насколько. Прибор шлепали на подмосковном заводике (строго законспирированном), через сложную сеть распространителей поставляли в Москву, а к нынешнему дню вроде бы шагнули с ним и в Европу. Один «Аякс-5» стоил 100 долларов, но в зависимости от ряда условий можно было приобрести его дешевле. Фирма процветала и совсем недавно переехала в шикарный офис на Таганке.

Будучи патологическим приверженцем физических законов, я в прибор не верил, но это вовсе не значило, что фирма гнала «пустышку». Во всяком случае, прибор запатентован, имел классификацию и торговую лицензию. Как-то по случаю я побывал на одном из собраний (рекламная презентация!) фирмы и своими глазами видел людей, которые совсем недавно стояли одной ногой в могиле, но, купив «Аякс», не только выкарабкались обратно на свет Божий, но обрели второе дыхание. Запомнился бодрый старик, демонстрировавший справку о том, что у него позади три инфаркта и рак четвертой степени, и с ним молоденькая цветущая подруга в розовом берете, на которую старик указывал перстом и грозно вопил: