Текст книги "Одиночество героя"

Автор книги: Анатолий Афанасьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 21 страниц)

– Удивительное перевоплощение: полный идиот! Но зря стараешься. Я тебя еще в Лосинке засек. Не переживай, твоей вины нету. Ты классно ведешь. Только обрати внимание, бомжи не рыщут, как кроты, у них походка бережливая, каждое усилие на счету. Опять же цейсовские стекла в совокупности с железным баком сильно бликуют, учти.

Филя затих, слушал внимательно. Он уже определил, что нарвался не просто на крупного зверя – тут бери выше. Элитная штучка, из суперов. Он про них слышал, хотя встречаться не доводилось. Почти киборги. Говорят, у них такие права, которых нет у министров. И эти права не зависят от того, какая власть на дворе. Филя молча смирился с поражением.

– Вон, – ткнул он пальцем, – надо бы проход освободить.

Действительно, две легковухи подтянулись в переулок, уперлись в затор.

– Сейчас поедем, – сказал Климов. – Значит, Валерик тебя послал? Он живой, нет?

– Живой, – пробурчал Филя.

– Повезло… Ты вот что, легавый, брось свои уловки, веди в наглую. Я не прячусь. Валерику передай, жду в любое время, если захочет повидаться. Хотя я бы не советовал. Зачем? Спектакль окончен. У меня к нему на сегодня претензий нету.

– Он придет, – неожиданно для самого себя изрек Филя. – Он азартный, непуганый.

– Что ж, вольному воля…

Климов вернулся в «жигуленок», включил движок, обогнул белый пикап, прижал руку к груди, прося извинения у водителей легковух за пробку, и покатил дальше.

Витя спросил:

– Это ваш враг?

– У меня нет врагов. Откуда им взяться… Витя, тебе сколько лет? Восемнадцать?

– Да, почти.

– Ага. Колледж бросил. Менеджером не хочешь быть. Но ведь надо деньги как-то зарабатывать. Не век же у папочки с мамочкой на шее сидеть. Какие у тебя планы, если не секрет?

Юноша ответил не сразу, пригорюнился. Почесывал грудь в том месте, где пробоина.

– Сложный вопрос. В том-то и дело, что планов у меня нет никаких.

– А как же?..

– Хочу кое в чем разобраться. Потом уж строить планы.

– В чем, например?

– Кто мы такие? Зачем живем? Кому служим? Для меня это важно понять. Пока не пойму, ничего не могу делать. Но я скоро пойму. Еще чуть-чуть осталось. Я чувствую.

– Э-э, милый друг, – грустно протянул Климов. – Это чуть-чуть иногда растягивается на целую жизнь.

Разговор увлек обоих и вовсе не казался им неуместным. Они уже шли по Калужскому шоссе. Климов, поглядев в зеркальце, с удовлетворением убедился, что белый пикап дисциплинированно, не таясь, висит на хвосте, соблюдая дистанцию – в три, четыре корпуса. У Климова на душе птицы пели. Он рассказал мальчику немного о себе, как работает лесничим и в какой обстановке живет – тишина, покой, природа. Витя слушал заинтересованно. Между ними установился контакт, как у двух одиноких путников в ночи. Контакт измерялся не словами – сердечным настроем.

– Почему бы тебе тоже не пожить в лесу, – решился наконец Климов. – Там никто тебя не тронет. У меня хорошая библиотека.

– Откуда библиотека?

– Да так, собирал понемногу, свозил. После паузы Витя уточнил:

– Что я буду делать? Я же ничего не умею.

– Лес научит. Я тоже многого не умел.

Юноша опять замолчал. На высоком лбу образовались две поперечные морщинки. Потом высказался прямее:

– Да, мне нужен учитель. Но почему вы решили, что можете им быть?

С огромным облегчением Климов отозвался:

– Ты прав, какой из меня учитель. Я сам заблудился в трех соснах. Но это беда поправимая, как думаешь? У тебя зрение молодое, зоркое. Чего там видишь впереди?

– Дорогу, – усмехнулся мальчик. – И милицейский пост.

Гости прижились в сторожке Климова. В первый день Ольга расхворалась: у нее болел отрубленный палец и поднялась температура. Иван Алексеевич отыскал на полке аптечку, дал ей две таблетки аспирина. Боль немного утихла, но девушка начала заговариваться и плакать. Потрясения последних дней все же надломили хрупкий организм. Она плакала так долго и горько, будто умирала. Старцев опасался, что у нее начнется гангрена и придется тащить ее ночью через лес неизвестно куда.

Однако ближе к вечеру пожаловал старик в драном ватнике, благообразный, но слегка пьяненький, назвался Кузьмой Федотовичем и сообщил, что Климов, отбывая по делам в Москву, попросил его наведаться и освидетельствовать больную. С Михреем Климовым, сказал старик, они первые друзьяки по всему району, поэтому он не мог отказать ему в услуге, хотя переться в такую даль ему, конечно, не с руки.

Обрадованный, Старцев спросил:

– Так вы разбираетесь в медицине?

– Покажь девку, – хмуро ответил старик. – Как-нито разберемся.

При нем была сумка, из которой Кузьма Федотович извлек несколько пучков трав, большой пузырек с какой-то черной мазью, а также опасную бритву с чуток проржавевшим лезвием. Нашлась там и початая бутылка самогона – как туманно пояснил старик, для общей дезинфекции.

Осмотрев больную и убедясь, что у нее всего-навсего отрублен палец, старик осерчал:

– Надо было, конечно, больного инвалида гонять из-за такой ерунды. Эх, парень (это к Старцеву), ума ты, видать, не нажил. Нынешним кобылицам с утра полчерепа снеси, они к вечеру обратно на дискотеке. Кстати, возьми на заметку: все наши болезни проистекают исключительно в силу нашего невежества.

Его оригинальный подход к женским хворобам чудесным образом вселил оптимизм и в Старцева, и в расклеившуюся Оленьку.

– Ляг на топчан и замри! – рявкнул старик на девицу. Оленька послушно улеглась и уже улыбалась сквозь слезы.

Старик умело выдавил из культяшки кровь и гной, предварительно сделав ржавой бритвой глубокий надрез, напихал в новую рану черной мази и туго-натуго забинтовал. Вся процедура заняла около получаса: Оля ни разу не пикнула. Зато у Ивана Алексеевича, наблюдающего за манипуляциями кудесника, началась трясучка.

– Тебе что же, Оленька, совсем не больно? – спросил он слащавым голосом.

Девушка отрицательно покачала головой, за нее ответил Кузьма Федотович:

– Ты, парень, прежде думай, чем спрашивать. Откуда у них боль возьмется? Болит, когда душа на месте, а где у них душа, ты интересовался? Племя молодое, незнакомое. Читал, небось?

Старцев уже понял, что случай свел его с деревенским философом и вольнодумцем.

– Как же так, Кузьма Федотович? Любая зверушка боль чувствует. Хоть кролик, хоть собака. Тем более человек.

– Ошибаешься, сударь мой! Про зверушек правильно, про человека – нет. Человеку дан предел, который переступать нельзя. Господь не велел. Кто его переступит, тот становится как чурка с глазами. Нет в нем больше ни боли, ни сраму, ни совести. Все ведь это в один узелок завязано.

– Глубокая мысль, – согласился Старцев, – хотя и спорная.

– А ты не спорь, – обиделся старик. – Спорить вы все мастера.

Приведя девушку в порядок, он велел ей спать, а Старцева увел в кухонный закуток. Здесь они накоротке, дружно усидели принесенную Кузьмой Федотычем бутылку самогона. И пока пили, пока судачили о том о сем, все светлее и чище становилось у Старцева на душе. Он припомнить не мог, когда еще случался такой благостный вечерок. Тревоги, страхи, отчаяние – все куда-то далеко отодвинулось, истаяло, будто теплые воды разом смыли душевную накипь. Старик учил его уму разуму, и все, что он говорил, казалось оригинальным и, главное, добрым, хотя с каждой чаркой Кузьма Федотович распалялся все больше, уличая собеседника во всех смертных грехах. Но большей частью его рассуждения касались медицинских вопросов.

– Иной раз, – увещевал старик, – помирает человек, исчах весь, и рак у него, и чахотка, и цирроз, и чего только нет, а дашь ему хорошую клизму, глянь – он снова в строю. Невежество – вот бич всего живого. Ты московский барин, считаешь себя ученым, а знаний в тебе – ноль. Хочешь, докажу?

– Зачем же, – говорил Иван Алексеевич. – Не надо доказывать. Я согласен.

– Были бы у тебя знания, разве завел себе таку сопливу кралю, да еще без пальца. Не твоего она сада ягода, милый мой.

– Тут вы опять правы, – кивал Старцев, погружаясь в самогонную полудрему.

Он не заметил, когда ушел старик, но помнил, что тот приказал напоить девушку отваром, который оставил в зеленой кастрюле. Опомнился, налил теплого сырца в кружку, отнес в комнату.

Девушка спала, уложив головку на ладошку, и лицо у нее было почти прозрачное, утомленное и счастливое. Какие сны ей снились?

Старцев подумал: эта сторожка в лесу, эта ночь, этот старик, эта девушка с чудесной, безмятежной улыбкой, застывшей на губах, как поцелуй, – все это, конечно, мираж, и когда наступит утро, все исчезнет, сотрется в памяти, как всегда бывает с грезами.

Однако – не исчезло.

Утром Оля поднялась здоровой, и начали они жить день за днем, почти как муж с женой или брат с сестрой. Ждали хозяина, но тот пока задерживался.

О плохом, о том, что будет с ними, если… не говорили, словно по взаимному уговору.

День уходил на долгие прогулки по оттаявшему, напоенному чудными запахами, зазеленевшему лесу, а также на приготовление пищи и бесконечные выяснения отношений с собакой Линьком и заносчивым, дерзким котярой Трофимычем. Суть этих отношений была в том, что пес и кот, по всей вероятности, считали их виноватыми в исчезновении любимого хозяина, и если девушку приняли все же довольно благосклонно, то Ивана Алексеевича на дух не выносили, постоянно устраивая ему разные пакости. Началось с того, что Трофимыч демонстративно помочился ему в ботинок, а когда он замахнулся на хулигана, пес Линек кинулся на помощь другу и разодрал ему брючину. Иван Алексеевич не то чтобы испугался, но огорчился. Лохматый громила стоял перед ним враскоряку и грозно скалил зубы, давая понять, что если понадобится, то он и на брючине не остановится. Клыки у него напоминали клинья пилы. Старцев любил собак, понимал их, его не обманула показная ярость пса. Линек не искал драки, всего лишь обозначил их взаимные права в доме. Как бы предупредил: ты тут не хозяин, понял? И веди себя соответственно, не маши кулаками.

– Ладно, – сказал Иван Алексеевич. – Повыпендривайся пока. Жрать захочешь, тогда посмотрим.

Но гордый пес не стал жрать ни в первый, ни на второй, ни на третий день. Наверное, чем-то пробавлялся на воле и от миски с сытным мясным варевом брезгливо отворачивался. Старцев в наказание выдворил его из дома и больше не открывал дверь. В отместку Линек устраивал на него форменную охоту. То есть, разумеется, это была имитация охоты, но чрезвычайно впечатляющая. Во всяком случае, Оленька каждый раз делала вид, что падает в обморок. Линек подстерегал их неподалеку от дома и с сумасшедшим, утробным лаем, более похожим на волчий вой, выметывался из-за деревьев и мчался, роняя из пасти бело-розовую пену. Казалось, еще миг – и разорвет в клочья. В последний момент пес тормозил, огибал их по дуге и, как ни в чем не бывало, с умным видом начинал обнюхивать какие-то кустики.

На зов он не откликался, близко не подходил и ни разу не дал себя погладить.

Котяра Трофимыч, напротив, извлек выгоду из появления пришельцев: уплетал за обе щеки из миски Линька, ластился, мурлыча, к Оленьке, позволял себя тискать, но стоило Ивану Алексеевичу зазеваться, как ухитрялся нагадить (если не в ботинок, то обязательно рядом с кроватью): или изорвать, истрепать какую-нибудь вещь, принадлежащую Ивану Алексеевичу. Пришлось и его наконец выставить за дверь, но это вышло Старцеву боком. Среди ночи, возмущенный произволом, котяра устроил непотребный концерт, словно за окном безумствовала, вопила и ухала целая свора неведомых злобных тварей. Естественно, присоединился к ужасному хору и Линек, солировал замогильным волчьим воем.

Из-за кота и собаки между Иваном Алексеевичем и Оленькой произошла размолвка. Девушка запалила свечу (она спала на топчане, а Иван Алексеевич на раскладушке), свесила вниз взлохмаченную голову и задумчиво протянула:

– Не понимаю, как можно быть таким жестоким?

– Ты о чем, девушка?

– Слов много можно правильных говорить, но это ничего не значит. Человека видно по поступкам. На словах вы добренький, чуткий, справедливый, а на деле ничем не отличаетесь от тех, других.

– Тебе что-нибудь принести? Аспирину?

– Выгнали на улицу несчастного котика! Вон, слышите, как плачет? Ему страшно, одиноко!

Иван Алексеевич возмутился:

– Трофимычу страшно? Этому зверюге? Да с ним опасно в одном помещении находиться.

– Почему это? – Да он же только и ждет, чтобы я уснул. Разве не помнишь, как с вечера подкрадывался?

– Так вы вдобавок ко всему и трус, – определила Оленька. – Боитесь маленького пушистого котика с оторванным ухом? Вот такие, как вы, ему, бедняжке, ухо и оторвали.

На дворе собачий вой, котиное пение и еще какие-то странные визгливые голоса слились в совершенно невыносимую какофонию. Иван Алексеевич соскочил с раскладушки и распахнул дверь в чернильную мглу. Зычно позвал:

– Эй, Трофимыч! Ну давай, заходи! Считай, победил.

Котяра тут же прошмыгнул у него между ног, вспрыгнул к Оленьке на топчан, потерся об нее и неистово замурлыкал. Вдогонку из тьмы донесся басовитый уверенный лай волкодава, иронизирующего над поражением Ивана Алексеевича.

– Бедненький, замерз-то как! – приговаривала Оленька, поглаживая, почесывая истомившегося в изгнании Трофимыча. Старцев улегся на свою раскладушку, закурил с горя. Трофимыч смотрел на него сверху с таким выражением, будто собирался плюнуть.

– Гаси свечку, – попросил Иван Алексеевич. – Попробуем хоть поспать немного.

Оленька задула огонек. В наступившей вдруг беспредельной тишине возник шорох убывающего времени. Чтобы это почувствовать, надо было пройти долгий путь к лесной сторожке. У Ивана Алексеевича внезапно озябло сердце.

– Вы спите? – окликнула Оленька.

– Нет.

– Не обижайтесь, пожалуйста.

– Я не обижаюсь.

– Знаете, Иван Алексеевич, когда я поняла, что влюбилась?

Старцев молчал.

– Вот когда увидела, какой вы одинокий. От вас даже кошки и собачки отворачиваются. Какая ужасная беда, прямо плакать хочется. За что же такое наказание? Вы никогда не задумывались?

Старцев молчал.

– Хотите, лягу с вами? Вам станет лучше. Уж меня-то чего бояться. Тем более деньги уплатили…

В эту минуту, ощутив зыбкое равновесие с миром, Иван Алексеевич хотел только одного – пусть ночь длится вечно…

Он колол дрова возле сарая, когда из леса вышли путники, и, подняв голову, он узнал в них Мишу Климова и своего старшего сына Витюшу. Климов приветствовал его издали:

– Вот и мы, Иван Алексеевич. Заждались, поди?

У вышедших из леса над головами светился солнечный нимб, как у посланцев небес. Пришлось Старцеву протереть глаза, чтобы лучше видеть. Пес Линек, точно рыжая ракета, вымахнул из-за кустов, где готовил очередное нападение, и обрушился на хозяина, пытаясь вспрыгнуть ему на грудь. При этом визжал от счастья каким-то позорным, тоненьким, дурашливым голосишкой. Климов не выказал ответной радости:

– Ну будет, будет, ты же взрослый пес. Веди себя прилично.

Через десять минут все уже сидели за столом, накрытым к завтраку. Оленька выступала за хозяйку, и это получалось у нее неплохо – скромная, хлопотливая простушка с порозовевшими от волнения щеками. Но взгляд озорной, пристальный. От того, как она поднимала глаза на Климова, у Ивана Алексеевича ревниво сжималось сердце. Но он, конечно, понимал, что этому человеку он не соперник. Тут и говорить не о чем.

Против ожидания его почти не удивило появление сына: жив, здоров, цел – ну и слава Господу.

Климов коротко обрисовал ситуацию. Все в порядке, долги списаны, подробности несущественны, Иван Алексеевич и Оленька могут отправляться домой. Машина в деревне, Кузьма Федотович стережет.

– Я о чем попрошу, Иван Алексеевич, – сказал Климов. – Не возражаете, если Витя поживет у меня?

Опять Старцев не особенно удивился, уточнил:

– В каком, извините, качестве?

– Отдохнет, наберется сил. Поучится лесному делу. Чего ему в Москве зря болтаться.

– А как же учеба? Виктор, ты чего молчишь? Юноша густо покраснел, готовясь соврать.

– Каникулы начались, папа.

– Значит, согласен? А мать в курсе?

– Ты же знаешь, папа, она в отъезде.

– Ах да, – Старцеву, в сущности, было все равно, что задумал сын. Лишь бы был в безопасности. А где он может быть в большей безопасности, как не рядом с этим человеком, который за три дня решил все их проблемы, что, по рассуждению Ивана Алексеевича, было абсолютно невозможно. Но – решил. Сказал: возвращайтесь спокойно домой. Машина в деревне. Каким образом решил, об этом, наверное, лучше не думать.

Оленька пододвинула Климову под локоть тарелку с печеньем.

– Я бы тоже осталась. Мне тоже нечего делать в Москве.

– Увы, это нереально, – любезно отозвался Климов.

– Почему?

– Ты еще не готова жить в лесу.

– Ага, бледноликий юноша готов, а я, значит, не готова? Обижаете! Я и стряпать умею, и вообще по хозяйству. В сторожке тесно, но мы с Иваном Алексеевичем поживем в палатке. Надо только съездить за палаткой. У нас дома хорошая палатка, пятиместная. С порожком, с прихожей. Шикарная палатка.

Мужчины с удовольствием слушали ее болтовню.

– Вы разве тоже остаетесь, Иван Алексеевич? – полюбопытствовал Климов.

– Я бы с радостью. Но есть кое-какие незавершенки в городе.

На этой деловой ноте чаепитие закончилось, и Иван Алексеевич с девушкой отправились в деревню. Климов проводил их до проселка. Рядом трусил умиротворенный Линек.

– Пес у вас замечательный, – сказал Старцев. – Меня, к сожалению, принял за вора. Глаз не спускал.

– Обратили внимание, как он отнесся к вашему сыну?

– Да, обратил. Поразительно.

Линек, едва познакомясь с мальчиком, проникся к нему абсолютным доверием: лебезил перед ним и пару раз лизнул в губы.

– Не волнуйтесь за Виктора. Ему здесь будет хорошо.

– Не сомневаюсь.

– Мне нравятся люди, которые не задают лишних вопросов, – признался Климов.

– Жизнь научила, – Старцев уныло поморщился. – О чем спрашивать, когда и так все ясно. Всех нас загнали в какую-то резервацию, и выхода не видно. Лес – ведь это тоже не выход.

– Почему же, – возразил Климов. – Иногда полезно побыть наедине с природой. Это не выход, но это путь.

– Надо же, – вмешалась Оленька. – Вы умничаете, господа, словно меня тут вовсе нету.

Старцев грустно подумал: может, было бы лучше, если бы тебя здесь не было, счастье мое!

Глава 7

После разборки чумаки вывезли из Лосинки десять трупаков и двенадцать подранков. Столько же или чуть больше потеряла противная сторона, но эта арифметика не имела значения: победа осталась за Валериком. Он вырубил главного конкурента на свободном российском рынке наркотиков и отомстил за поруганную честь клана. Старик Гаврила, надо думать, блаженно потянулся в фамильном склепе.

На торжественной панихиде по убиенным пацанам Валерик проронил скупую слезу, словно сердце у него разрывалось от горя. Он не испытывал полного душевного удовлетворения от справедливого возмездия. Его преследовало неприятное ощущение, что гибель Шалвы случилась не благодаря его личным усилиям, а по какой-то посторонней наводке. Иными словами, ситуация складывалась в его пользу, но он ее как бы не вполне контролировал. Кто-то вмешался в игру, помог расправиться с Шалвой, но какую цель при этом преследовал – неизвестно. И главное, остался инкогнито.

На другой день после разборки Валерик повидался с Филей Панковым и узнал любопытные подробности. Человек, который приходил к Бубону (царство ему небесное!) и организовал стрелку, оказывается, работает егерем (или лесничим) в заповеднике под Калугой, и за последние годы (по собранным Филей сведениям) вообще ни разу не выбирался в Москву. Но это не могло быть правдой, потому что такой правды не бывает на свете. Дико представить, чтобы какой-то лесовик вдруг выполз в город, стравил два могущественных синдиката, причем потратил на это всего несколько дней, а потом спокойно вернулся в лесную глушь к незатейливым служебным обязанностям: ловить браконьеров и следить за порядком на подведомственной территории, среди сусликов и волков. Зачем? Почему? Как?

– Не стыдно такую чернуху лепить? – спросил Валерик у гениального топтуна. – А ведь я тебя уважал до этого момента.

– Ваши сомнения справедливы, хозяин, – склонился Панков. – Он не тот, за кого себя выдает.

– Кто же он? И за кого себя выдает? За лешего?

– Полагаю, он из конторы. Из элитников.

Очень опасный человек. Но похоже, не у дел. Законсервирован. Обычная практика.

Валерику не понравилось выражение мечтательной грусти, мелькнувшее в глазах сыскаря.

– Что значит – элитник?

– Есть такие, Валерий Павлович. Особые кадры. Их немного. Специально обученные и с огромными правами. Белая косточка. Лучше их не задевать.

– Обучены для чего? Устраивать разборки? Мочить бизнесменов?

Панков понимал раздражение хозяина, он на его месте тоже психовал бы.

– В принципе их готовят для действий в экстремальных условиях. В любых. Мочить – это для него семечки. Вот если пришельцы на нас обрушатся, либо друганы нанесут ракетный удар – тут он как раз понадобится. Для затыкания образовавшейся щели.

Валерик подошел к сыскарю и благожелательно попросил:

– Ну-ка, Филимон, дыхни.

– Что вы, хозяин! Вы же знаете, я ее в рот не беру, заразу. При нашей профессии… Разве что с устатку.

– Хорошо, – сказал Шустов. – Если он из конторы, значит там же и досье на него?

– Почти невозможно достать. Система сверхсекретности. Не подобраться, нет.

– Как его зовут?

– Сейчас у него фамилия Климов.

У Фили на лбу выступила испарина, и он утерся носовым платком. На хозяина смотрел преданно, по-собачьи, но с намеком на упрямство.

«Бедная ищейка, – подумал Валерик. – Цены нет на следу, но по-человечески так и не дорос до свободной жизни, целиком остался в Совдепии. Сверхсекретность! Ишь ты! Милый мой, любая сверхсекретность, как женская верность, – всего лишь вопрос повышенных затрат».

– Значит, элитник? Супер?

– Так точно, Валерий Павлович.

– И ты спокойно довел его до самой Калуги? До лесничества?

Филя Панков смутился. Конечно, с Валериком всегда надо быть начеку, но так не хотелось признаваться в проколе. А куда денешься.

– Нет, не довел. Он меня еще в Лосинке засек.

– И что же?

– Потолковали.

– О чем?

– Да ни о чем особенном. Передал вам личный привет. Сказал, если появится желание, он вас ждет… Но я бы не рекомендовал. Они ведь, элитни-ки, как все равно оборотни бывают…

– Значит, темнил, Филимон?

– Никак нет, Валерий Павлович. И в мыслях не держал. Мне ли темнить перед благодетелем, да вы… К слову, раньше не пришлось…

Валерик отпустил слугу.

Он обрадовался полученному вызову. Скоро прояснится темное пятно. Тем более что кровь Бубона и геройскую гибель пацанов надо чем-то смыть. Чьей-то чужой кровью. Закон известен. Уважают лишь тех, кто не прощает. Придется поднять чумового лесовика из берлоги, допросить и…

На охоту отправились через пять дней, на трех «джипах», прихватив десяток вооруженных до зубов гвардейцев. Перестраховка, конечно, но чем черт не шутит. Элитник! Вот мы и прощупаем, какой ты элитник.

Всю дорогу, трясясь в машине, Валерик кемарил и улыбался сквозь сон. Никаких предчувствий не было. С истомой вспоминал малолетку Лику. Так и не удалось вышвырнуть малышку из конспиративки в Свиблово, прижилась, как кошка, подкормленная добрым человеком. Все последние ночи провел с ней и немного утомился. Лика отсыпалась днем, пока он мотался по делам. Она перестала одеваться, умываться, и глаза у нее пылали ровным зеленым огнем, как у ведьмочки. Шустов преображался рядом с ней и рычал по-звериному, перекатывая малолетку с боку на бок. Они ели много мяса, хлеба и овощей, пили водку и курили легкую анашу, когда удавалось оторваться от основных занятий. Шустов чувствовал, что стоит зазеваться, дать мужскую слабину – и малолетка Лика в ярости прокусит ему вену.

Они оба сошли с ума от счастья.

Когда он вернулся из Лосинки, девушка сразу учуяла запах смерти. Провозгласила торжественно:

– Вы чудом уцелели, князь. Еще бы немножко – и прямо в лоб.

– Откуда знаешь?

На этот вопрос Лика не ответила, зато утешила:

– Ничего, любимый, у меня, кажется, останется на память бандитский ребеночек. Когда тебя убьют.

– Сколько раз говорил, я – не бандит. Обыкновенный предприниматель.

– Конечно, конечно, любимый. Предприниматель и меценат. Надежда общества. Спонсор и покровитель искусств. Почти святой. Как это я перепутала.

Малолетка дерзила, как никто до нее, и это жутко его будоражило. Ее век короток, как у бабочки, но поди ж ты, сколько задора, выдумки, неукротимости…

К вечеру, еще засветло, добрались до деревни Ерохино, заброшенной в самую глухомань. Подняв тучи пыли, мощные тачки затормозили возле кирпичного магазинчика, на котором, перекошенная, болталась над дверью красная реклама «Кока-колы». Заклинили деревню наглухо. Бойцы высыпали на землю размяться, Валерик остался в машине, распорядился, чтобы привели какого-нибудь аборигена.

Из машины с удивлением разглядывал чужой, странный, призрачный мир, полный тишины. Дикий уголок природы. Безлюдье. Потрескавшиеся, будто после пожара, избенки. Густая зелень лопухов вдоль обочины. Полудохлая, худющая, заморенная собака, встрепенувшаяся у ближней калитки. Вороны на деревьях. Сколько же еще по всей необъятной России таких никому не нужных, заброшенных мест? Невыкорчеванных пней минувшей жизни? Здесь немудрено ощутить себя самим Господом.

Привели откуда-то полупьяного мужика средних лет, простоволосого, в жеваных штанах и грязной, линялой рубахе. Мужик моргал глазами, будто спросонья.

Валерик спустил ноги на землю.

– Здешний, браток? – ласково спросил он у аборигена.

– Не извольте сомневаться, ваше благородие, – мужик, хоть и пьяный, угадал, кто перед ним. Но страха в нем не было.

– Чего-то людей не видно? Попрятались, что ли?

– Как не попрятаться. Такая инспекция нагрянула.

– Лесника Климова знаешь?

– Кто ж его не знает, известный человек.

– Как проехать, покажешь? На бутылку дам.

– Премного благодарен, ваше благородие, но проехать туда нельзя.

– Почему?

– Увязнут ваши танки. Туда токо»пехом. Через болото.

У Валерика закралось подозрение, что мужик подшучивает над ним: мысль настолько нелепая, что он ее сразу отогнал.

– Тебя как зовут?

– Федором кличут, барин.

– Значит так, Федя, проводишь к леснику, получишь на две бутылки. Лады?

Мужик почесал в затылке, испытывая какое-то сомнение.

– Ты чего, Федя?

– Проводить можно, почему нет… Переобуться бы токо.

Валерик взглянул на его ноги: кирза солдатская.

– Ничего, сойдет и так.

– Дозвольте спросить, барин?

– Что такое?

– Вы что же, убивать Мишу приехали? Или как?

– Опомнись, селянин. – Валерик сделал вид, что рассердился. – В гости мы к леснику. Друзья его. Не видишь разве?

– Тогда другое дело, тогда конечно, почему не проводить. Гостям Миша рад будет. Тем более при таком снаряжении.

– Много у него бывает гостей?

– Не могу сказать. Мы за ним не следим. Но так-то на моей памяти вы первые. Да еще целой дружиной. Вот ему праздник…

Лесом шли недолго, часа полтора. Как раз смерклось. Вверху просвечивало небо прощальным отсветом, а под ногами чернота. Мхи, болото, бурелом.

Бойцы шли скопом, густо, но тихо. Валерик даже курить запретил. Абориген Федор ковылял рядом с ним и все как бы норовил споткнуться. То ли придуривался, то ли водка брала свое.

– В Сусанина не вздумай играть, – предупредил Шустов. – Вместо бутылки башку потеряешь.

– Это мы понимаем, барин, – солидно отозвался Федор. – Не первый день зимуем. Знаем, чья нынче власть.

Вдруг впереди, как из трубы, поднялся к соснам гулкий собачий лай.

– Это кто? – спросил Валерик.

– Псина его рыжая. У-у, громадный, лютый зверь.

– Значит, пришли?

– Выходит, так. Недалеко теперь.

Валерик сделал знак братве, чтобы разошлись цепью, охватили сторожку кругом. Сам двинул напрямик, вмиг забыв про аборигена. В руке нес десятизарядный гладкоствольный карабин 12-го калибра с зацентрованным боем.

На душе спокойно, как всегда перед дракой.

Климов ждал на порожке, сидел, будто задумавшись о чем-то. Косой луч света падал на него из окна, лицо оставалось в тени. Хитрый пес куда-то затырился, не налетел дуриком.

Когда Валерик подступил шагов на десять, хозяин окликнул:

– Стой, где стоишь, парень. Сперва поговорим. Валерик послушался, держа наизготовку карабин.

– Неприветливо встречаешь, Климов. Сам же меня звал.

– Верно, звал, одного. А ты вон какую ораву привел. Но это неважно. Слушаю тебя, Валерик.

– Может, пустишь в дом?

– Чего тебе надо?

У Шустова было много вопросов к наглецу, но он уже понял, что все они лишние. На крылечке сидел враг, может быть, более опасный, чем покойный Шалва – его надо прикончить. О чем тут говорить? Ну разве еще одно.

– Какие у тебя счеты ко мне, Климов? Я же дорогу тебе не перебегал. Я тебя знать не знал до сегодняшнего дня. Откуда ты свалился на мою голову?

– Никакой загадки, – отозвался Климов. – Ты травишь людей наркотой, а это мой народ. Кто-то должен его защитить от тебя.

Валерик спиной ощутил движение, но не успел развернуться, как рыжий Линек обрушился ему на спину. Валерик перекатился по земле и стряхнул с себя псину. И тут же из неудобного положения открыл стрельбу по крыльцу, но поганца там уже не было. Три заряда Валерик выпустил в белый свет, как в копеечку, и снова пес кинулся на него, целя ухватить за глотку. Шустов подставил левую руку, заслонился, а с правой шарахнул пса карабином по башке, как топором, сверху вниз. Линек с глухим воем укатился в кусты и затих.

Тут же лесное безмолвие разорвали трескучие автоматные трели. Братва рубилась насмерть, но неизвестно с кем. Кто-то запулил над поляной осветительную ракету, рассыпавшую на верхушки черных деревьев праздничную разноцветную слюду. Шустов, вжавшись в землю, ничего не видел и не слышал, кроме свинцовой трескотни, ужасных вскриков и подозрительного шуршания в траве, словно по ней пропустили электрический ток.

Постепенно нелепое побоище затихло, и Валерик начал собирать по кустам своих пацанов. Насчитал около двадцати штук, хотя не должно быть больше десяти. Откуда взялись лишние – непонятно. Впотьмах кое-как определил, что по-настоящему мертвых только двое, среди них побратим Махмуд-хан (шея проткнута ножом), остальные – у кого дыхалка пережата, кто оглоушен, но, раскиданные по кустам в заковыристых позах, все они дышали, хотя и в отключке.

Пока рыскал по округе, таясь, по-пластунски, вспомнив внезапно джунгли Индонезии, все казалось, кто-то за ним крадется по пятам, то ли пес, то ли дьявол, – светлое, перетекающее пятно во мгле. Наконец бессильная ярость Валерика достигла предела.

– Трус поганый! – завыл, он, выпрямляясь в рост. – Что же ты прячешься, сука? Покажись, если ты воин!

В ответ явилось будто маленькое чудо. Поляна наполнилась голубоватым мерцанием, и прямо посередине, словно выткался из воздуха, возник улыбающийся ублюдок.