Текст книги "Одиночество героя"

Автор книги: Анатолий Афанасьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 21 страниц)

Они лежали рядышком на белом месиве простынь, и кровать слегка покачивалась под ними, будто лодка на малой волне. Валерик пил водку и курил, Лика мечтательно улыбалась. Светился розовый ночник. Из динамика доносилась приглушенная мелодия старинного танго.

– Не напрягайся, Валерик, – пролепетала она, скосив на него насмешливый взгляд. – Все само собой образуется.

– Что образуется?

– Чернота выльется, и ты успокоишься. Но не так скоро. Ты слишком одичал. Понадобится время, чтобы ты опять стал человеком.

– Ты хоть понимаешь иногда, о чем мелешь языком?

– Конечно, я же не маленькая. Ты снаружи белый, а внутри черный. У тебя от натуги прыщ на шее выскочил. Вон, потрогай, толстый, как шуруп.

Смеялась она или нет, ему было не до смеха. Он пил водку, занимался с ней любовью, и это нормально, но угнетало то, что светилось в ее синих глазах. Словно кто-то посторонний, кто-то третий наблюдал за ним и иронически хмыкал. Его воля наткнулась на препятствие, которое невозможно преодолеть. Так бывает в тяжелом, больном сне, когда замахиваешься на врага, но рука бессильно опадает. Охочая до ласк, неутомимая партнерша, измятая, искусанная, проткнутая насквозь, оставалась недосягаемой, неуловимой, как блики луны в стекле. Не любовью, конечно, тут пахло, а смертью. Но чьей? Казалось, что проще, – протяни руку, сожми пальцы на нежном, тонком горле – захрипит и исчезнет, как греза, но он не был уверен, что избавится от нее таким способом. Иногда чудилось: Лика только и ждет, чтобы он ее придушил, чтобы восторжествовать над ним окончательно.

Было и такое. Она куда-то уходила, может быть в ванную, и вернулась в белом, пушистом халатике, важно прошлась по ковру, изображая фотомодель.

– Тебе нравится?

– Где ты это взяла?

– О-о, там целый шкаф барахла. На первое время хватит.

– Что значит на первое время? Ты что, собираешься здесь поселиться?

– Я не собираюсь, но ведь ты меня не отпустишь.

– Почему? Убирайся хоть сейчас.

Подсела на кровать, поправила подушку, щелкнула зажигалкой, чтобы он прикурил. И опять этот надсмотрщик, третий лишний, с ироническими гляделками.

– Не говори так, Валера. Как же я уйду? Ты без меня пропадешь.

Валерик выдул залпом полстакана. Да, ее отпускать нельзя. Она догадалась, что в его сердце есть слабина. Это свидетель. Что же с ней делать?

Лика подсказала:

– Нашел о чем думать. Не заметишь, как исчезну, когда стану не нужна. Но это еще не сегодня.

– Ты кем себя вообразила? Пророчицей? Ясновидящей?

Лукаво прищурилась:

– Что ты, Лерочка! Какая же я ясновидящая. Просто все мальчики, когда влюбляются, такие одинаковые, беспомощные… хоть грудью корми.

– Похоже, у тебя много мальчиков? Даже как-то не по возрасту.

– Только один, – она не обиделась. – Я же тебе говорила. Он в армии. Но я его не любила, нет.

Отвернувшись к стене, Валерик спросил несусветное:

– А меня любишь?

Почувствовал слабый ожог на животе: ее ладошка туда опустилась.

– Нет, дорогой. У нас с тобой лунный удар. Я читала, это бывает. Поэтому мы никак не оторвемся друг от друга. Но любить я тебя не могу.

– Почему?

– Ты бандит, а я человек. У тебя в голове все наперекосяк. В астрале мы несовместимы. Но надеюсь, все можно уладить.

– Как уладить? – К этому времени уже не осталось глупости, на которую он не отозвался бы как горное эхо.

– Очень просто. Выпьем яд, как Ромео и Джульетта. Смерть нас повенчает.

Это было слишком даже для него, но на всякий случай он уточнил:

– А где у тебя этот яд?

– Это не к спеху, – и пристроилась к нему под бочок, намереваясь заняться любимым делом…

Он все же лизнул ее, спящую, в ухо, – и тут же издалека забулькал колокольчик входной двери. Босой и голый, пошлепал в коридор: кого там черт принес?

Пожаловал Саша Бубон собственной персоной. Валерик обрадовался.

– Входи, брат, входи… Выпьем водки, похмелимся.

Бубон глядел на него изумленно: таким он босса еще не видел – смутноликим, со вздыбленными волосами, первобытным.

Валерик потащил его к бару, что-то бормоча себе под нос.

– Ты не болен, Валерик? – осторожно спросил Бубон, принимая из его рук стакан с пойлом.

– А-а, – Шустов дико повел очами. – Затрахала одна малолетка. Будто с цепи сорвалась. Хочешь попробовать? Она там, в спальне.

Бубон деликатно отказался от лестного предложения. Он и пить не собирался, для виду пригубил. Зато Валерик опорожнил свой стакан целиком. Тяжело задышал, сунул в рот апельсиновую дольку. Похоже на запой, но Валерик не страдал запоями. Бубон не знал, что и думать. Как в таком состоянии непредсказуемый Шустов воспримет его информацию? Он старался на него не глядеть, Валерик это заметил. Ушел в спальню и вернулся в спортивных штанах. У него был мощный, рельефный торс с выпуклой грудью, с покатыми борцовскими плечами. Бубон знал, на что он способен в драке. Мало кто мог бы с ним потягаться. Его сила выходила за пределы обыкновенных человеческих возможностей. Шесть лет скитаний – китайские провинции, Тибет, Индонезия – пошли Валерику на пользу. Его московский приблатненно-интеллигентный облик (модный телевизионный имидж) Бубона не обманывал. Всего один раз он видел Шустова перевоплощенным и повторения не жаждал. Посвященный первой ступени, тень ночи, ниндзя-убийца – вот кто такой Валерик на самом деле, все остальное – времяпрепровождение от скуки. Бубон не сомневался, что также, как водку, Валерик способен проглотить стакан синильной кислоты и не поморщиться.

Если бы он знал про Валерика все, что знает теперь, тогда, на теплоходе, возможно не побежал бы с такой собачьей готовностью на его манок, поостерегся бы. Но чего теперь вспоминать!

Валерик подмигнул.

– Давай еще по маленькой. Она пока спит.

– Кто она-то?

– Говорю же, малолетка… – Заново наполнил стакан, уселся в кресло, вольно раскинулся. – Тебя чего принесло в такую рань?

Спросил без любопытства, хотя не мог не понимать, что Бубон не стал бы беспокоить из-за пустяка. Малолетка, водка стакан за стаканом. Что с ним такое? Бубон уже ощутил привычный холодок в груди, но выбора не было. Тот, кто заглянул к нему ночью, был, пожалуй, не менее опасен, чем Валерик. Во всяком случае, оба умели проникать сквозь стены.

Бубон набрался духу.

– Приходил посланец от Шалвы, – ухнул он, как в омут. – Предлагает стрелку.

Метаморфоза, происшедшая в тот же миг с Валериком, поразила даже ко всему готового Бубона. Он отставил стакан, не притронувшись к нему, выпрямился, взгляд налился мраком, волосы пригладились. От похмельного, размякшего, расхристанного лежебоки не осталось и следа. Опытный воин, настороженный и грозный, обнаружился перед смятенным Бубоном.

– Ну-ка, ну-ка, – протянул он зловеще, – что за посланец? Какая стрелка? Давай все по буквам.

Бубон рассказал, как условились с Клавдием (с Клавдием?!). Пришел человек от Шалвы, крупная шишка в синдикате. Но не местный, не московский. Кажется, из сибирского филиала. Сказал, что хозяин ищет встречи, ему надоело воевать. Война обойдется дороже, чем мир. Шалва предлагает хорошие условия. А также готов заплатить компенсацию за то, что случилось три года назад.

– Как он на тебя вышел? – спросил Валерик – Региональщик этот?

– Сидел в хате, когда я ночью вернулся.

– Почему обратился к тебе, не ко мне?

Бубон почувствовал облегчение: покамест Валерик вел себя спокойно. Огонь в глазах потух.

– Он сказал, что ты обязательно спросишь об этом. Он побоялся напрямую. Не уверен в твоей реакции.

– Условия встречи тоже обсудили?

– Шалва предлагает Лосиноостровскую. Там есть заброшенный стадион. Место удобное, глухое. Засада невозможна, кругом пустыри. Но это с его слов. Сегодня-завтра можно съездить, посмотреть. Ориентировочно он предлагает стрелку на пятницу, на послезавтра.

– Почему такая спешка?

– Я тоже спросил. Якобы у Шалвы есть причины. Он сам тебе объяснит. Но это не все, Валера.

– Вижу, что не все. Говори.

Бубон закурил, по-прежнему пряча глаза, чтобы Валерик не угадал его маленькую хитрость. Хитрость заключалась в том, что он хотел жить.

– Гонец этот – матерый волчара. Как я понял, метит на место Шалвы. Не знаю, что ему светит и кто он там по семейному раскладу. Но важно не это. Он не доверяет хозяину. Вполне возможно, тот готовит ловушку. Но он сам, кто приходил, не желает в этом участвовать.

– В чем участвовать?

– Если это ловушка, он хочет остаться в стороне. Обещает предупредить в последний момент.

– Что значит – в последний момент?

– Прямо там, на стадионе.

– И как? Подмигнет? Свистнет?

– Он сделает так, что все сразу станет ясно.

Вот теперь Бубон почувствовал, что пора промочить горло. Рубикон перейден. Возврата нет. Валерик подождал, пока он выпьет. Сам к стакану не прикоснулся. На его смуглом лице установилось выражение, какое бывает у осла перед новыми воротами.

– Бубоша, ты хоть сам сознаешь, что нагородил?

– Не очень убедительно?

– Не то слово. Я про такие стрелки вообще никогда не слыхал. Фантастика. Испанская коррида. Тебе сколько посулили, Бубоша? Не продешевил?

От последнего вопроса водка чуть не хлынула обратно горлом из Бубона. Ему понадобилась вся выдержка московского хулигана, чтобы не выдать паники.

– Напрасно ты так, Валерик. Ты бы лучше… Знаешь, что он сказал, этот Клавдий? Я ведь тоже сперва засомневался, как-то все белыми нитками шито. И знаешь, что он сказал?

– Ну-ну?

– Он сказал: у меня ум короткий. Он сказал: Шустов согласится. Сукой буду, Валера, так и сказал. Передай, он согласится. Только передай – и все.

Шустов улыбнулся отрешенно. Поднялся, подошел к двери, заглянул в спальню. Сообщил заговорщицки:

– Спи-ит малолетка!

Потом надвинулся на бедного Бубона всей своей телесной и духовной мощью. Бубон смиренно подумал: «Вот ты и спекся, голубок». Но Валерик его не тронул.

– Твой Клавдий такой же региональщик, как ты француз. Но он прав, я согласен на стрелку. Вызови Борщака с парнями. Я пока душ приму. Едем в Лосинку…

Глава 5

Двухходовка примитивная и история отвратительная. В представлении Климова люди, занимающиеся наркобизнесом, были ничуть не лучше политиков, осуществляющих грандиозные социально-экономические эксперименты над своими согражданами. От тех и других одинаково смердило, чуткие ноздри не выдерживали этой вони. Возможно, физиологическое отвращение было главной причиной его бегства, хотя вряд ли кто-нибудь из бывших соратников поверил в это. Однажды, десятилетним мальчиком, Климов, возвращаясь из школы, заметил громадную крысу, которая выскочила из-за мусорного бака и куда-то понеслась по своим делам, но наткнулась на него и замерла в грациозной позе, пушистым горбиком прижавшись к земле и оскаля длинные, желтые зубы. Из ее ледяных бусинок-глаз высветились, обожгли Климова два смертоносных луча. Убедившись, что опасности нет никакой, крыса, будто чихнув, спокойно затрусила к дому, трепеща черным голым хвостиком, забавно перебирая лапками-колесиками. И благополучно нырнула в вентиляционный люк. Миша не испугался, но ощутил приступ тошноты, словно проглотил что-то скользкое, вроде вареной луковицы. Он запомнил это ощущение, которое впоследствии, много лет спустя наполнилось неким мировоззренческим смыслом. Оно возникало всякий раз, когда он встречал какого-нибудь человека-паханка, будь то уголовник, партийный босс, нефтяной магнат, банкир или гримасничающий на телеэкране харизматический властитель. У всех одинаково проглядывали из пасти длинные, жадные крысиные зубы, и они не передвигались, а стелились по земле, цепляясь за нее острыми стальными коготками. Не люди это были, нет, а посланные на землю истребители-мутанты, и, разумеется, перед ними стояла какая-то общая задача и цель, не совсем внятная Климову. Он допускал, что это могла быть вполне благородная задача, которую, допустим, выполняют весенние грозы, смывая с лица природы всю накопившуюся за зиму слизь и грязь, готовя почву для новых стремительных рождений. Вероятно, в видовом человеческом организме тоже время от времени накапливался избыток душевной гнили, которую следовало переработать в навоз, чтобы не даль скверне развиться до необратимых пределов, но сам он не желал участвовать в грандиозной санитарной расчистке-уборке, потому что его рвало.

Он надеялся в пятницу выполнить данное полковнику Попову обещание и вернуться обратно в лес. В сущности, он не жалел, что заглянул на минутку в Москву, потому что увидел собственными глазами, как сгустились, одурели от сумасшедшего жора крысиные стаи, и это означало, что скоро конец лютому набегу. Никакая большая работа не продолжается вечно. Крысы мало того, что повылазили на солнечный свет, что им неповадно и губительно, но еще и занялись междоусобной родовой разборкой. Наступил, безусловно, заключительный этап расчистки территории – грозная, ошеломительная акция самоуничтожения.

Полковника жалко. Мужик везучий, но не уберегся. Лежал вторые сутки под капельницей, не хотел уходить. Климову передали обстоятельства надета. Герасим Юрьевич проявил непростительное легкомыслие, хотя напоследок сражался отчаянно. Врачи полагали, что ему не выкарабкаться, но Климов знал: это не так. Он заскочил накануне в реанимацию, глянул с порога. Полковника не убили, его только ранили. К этому он привык. Ранение – всего лишь перекур для воина, смерть приравнивается к поражению, хотя тоже не всегда. С высокого лежака, опутанного проводами и трубками, до Климова донеслось ровное биение полковничьего сердца. Он уехал из больницы успокоенный.

Утром ему передали из «Вербы» любопытное сообщение. Несколько часов назад в подъезде одного из домов на улице Гиляровского был обнаружен труп юноши с признаками пыток. Труп доставили в морг 54-й больницы, упаковали до выяснения, но юноша вскоре сам по себе ожил, снялся с лотка и вышел во двор. Там его задержали и перевели в палату интенсивной терапии в левом крыле больницы. По студенческому удостоверению установлена личность мнимого покойника – Виктор Иванович Старцев.

Климов порадовался за ребят из аналитического отдела: получив рутинную криминальную информацию, они мгновенно связали ее с делом, которым он занимался, доложили по инстанции и срочно отправили факс. Значит, «Верба» еще дышала, вопреки прогнозам и хитрым маневрам властей.

Он с утра настраивался на темп, предельно сосредоточился, но все же завернул в 54-ю больницу и навестил столь чудесно ожившего отрока. Беспрепятственно проник в палату, где Витя Старцев лежал на койке у окна и читал потрепанный журнал «Огонек». Остальные пять коек в палате тоже заняты.

Климов уселся на табурет, улыбнулся мальчику, участливо спросил:

– Ну как?

Витя отложил журнал и ответил улыбкой на улыбку:

– Все нормально, спасибо. Вы кто?

У Климова не осталось сомнений, что перед ним сын того человека, из-за которого он вынужден носиться по Москве, высунув язык: тот же высокий лоб, бледность кожи, светлые глаза, абрис лица, но было и разительное отличие, сбивавшее с толку. Взгляд молодого человека светился покоем и какой-то проникновенной радостью. Невозможно было поверить, что несколько часов назад он валялся мертвый в подъезде на Гиляровского.

– Вообще-то я по поручению твоего отца. Не могу сказать, что мы старые приятели, скорее так – короткое знакомство. Меня зовут Михаил Федорович.

Юноша оживился, но лишь слегка.

– Надеюсь, папа в безопасном месте?

– Вполне, – Климов говорил так, чтобы насторожившиеся соседи не понимали его слов. – Он шлет тебе привет… Скажи, Витя, как тебе удалось воскреснуть?

– Что вы, Михаил Федорович, какое там воскресение. Я не Лазарь. Больно было, вот и вырубился. А они приняли за мертвого.

– Надо заметить, мастерски вырубился.

– С Божьей помощью, – потупился странный отрок. – Они же проткнули мне сердце.

Климов почувствовал, что испытывает к мальчику влечение, природу которого еще предстояло понять.

– Они – это Шалва со своими подручными?

– Зачем помнить их имена. Несчастные, психически нездоровые люди. Они не ведают, что творят.

– Чего добивались? Хотели, чтобы сказал, где отец?

Мальчик не удивился его догадливости.

– Вряд ли они сами знают, чего хотят. Но спрашивали именно об этом… Когда вы увидите папу?

– Сегодня вряд ли. Завтра скорее всего… Если врачи позволят, мог бы отвезти тебя к нему.

– Конечно, позволят, – обрадовался Витя, но опять как-то вполсилы. – Это было бы здорово. Мне обязательно надо поговорить с ним.

– Но как же сердце?

– О-о, пустяки. Вы воин, Михаил Федорович, верно? Вы же знаете, как это бывает. Если сразу не сдох, будешь жить.

Их взгляды слились, и Климов проглотил комок в горле. Боялся спугнуть ощущение родства, внезапно возникшее между ними. Он всегда надеялся, что настанет срок и его душевное одиночество исчерпает себя.

– Отдыхай, – Климов прикоснулся пальцами к худенькому плечу. – Я поговорю с врачом, там видно будет.

– Буду жить, – Витя не сомневался, что Климов за ним вернется. – Удачи вам, Михаил Федорович.

С врачом разговор вышел бестолковый. Сам врач был какой-то несуразный: пожилой, в грязно-белом халате, суетливый, с подозрительно прищуренным взглядом, с неуверенными движениями, – во время беседы рылся в карманах, вытаскивал пакетики с лекарствами, подносил к глазам, нюхал – и перепрятывал. Климову объяснил:

– Медикаментов в обрез. Ничего нет. Всю аптечку ношу с собой. Бывает, у больного инфаркт, таблетки валидола во всем отделении не сыщешь. Представляете?

– Куда же все подевалось? – из вежливости полюбопытствовал Климов. Как раз в этот момент врач выудил из кармана облатку импортных, видно, дорогих пилюль и ловко упрятал ее в рукав халата.

– Диво не то, – солидно растолковал, он обрадованный находкой, – что лекарств нет, а то, что больницы пока не позакрывали.

– Разве такое может быть?

– Почему нет? К этому все идет. Общество остро нуждается в публичных домах. А где взять помещения? Больницы – самое удобное место для борделей. Больницы и музеи. Опыт уже имеется, уверяю вас.

Климов улыбнулся с пониманием. Он уважал людей, которые в чудовищных условиях сохраняли чувство юмора, хотя и черного. О Викторе Старцеве врач дал такую справку. Оказывается, это не больной вовсе, никакое лечение ему не нужно. Привезли его действительно мертвым, с остановившимся сердцем, но теперь он вполне оправился и сам черт ему не брат. Входное отверстие зарубцевалось, и на сердечной мышце, как показал рентген, не осталось и царапины.

– Как же так? – удивился Климов ненатурально. – Первый раз слышу про такое.

– Ну что вы, – рассмеялся доктор, с интересом разглядывая стеклянную ампулу с отломанным горлышком. – Сейчас все эти понятия сместились – жизнь, смерть, болезнь, здоровье. Разницы уже никакой нету. В больнице вы не работали. Тут таких чудес наглядишься – душа обмирает.

– Конкретно с Виктором как объясняете?

– Никак. Был мертвый, стал живой. Ничего особенного. Значит, рано ему. Таких случаев полно. Как, впрочем, и противоположных. Прежняя медицина, на которую мы молились, оказалась липой. Человек выше биологических законов. По степени выживаемости, полагаю, он приближается к таракану.

– Так я могу его завтра забрать?

– Да хоть сию минуту. У нас настоящих больных складывать некуда, а этот так, имитация. Открою вам маленький секрет, коллега. У нас видимость одна, что больница. На самом деле обыкновенный перевалочный пункт. Улавливаете мою мысль?

– Улавливаю, – сказал Климов и откланялся. На прощание доктор, тяжело вздохнув, одарил его двумя шариками витамина С.

…Ближе к вечеру Климов, предварительно созвонясь, прибыл в банк Анкор-кредит, что на Яузской набережной. Туда велел явиться Гарий Хасимович. Они уже раньше обговорили подробности вечерней сходки на Лосиноостровской, при этом Шалва отругал его по телефону:

– Что ж ты, жопа, бегаешь по Москве, как мышь? Думаешь, поймать не могу?

– Как можно, Гарий Хасимович? Обо всем доложу при встрече.

– Давай, давай… Только не перемудри, питерец. В банке его приняли у входа двое амбалов и провели в кабинет к некоему Георгию Сергеевичу Жабину, правой руке Шалвы. Богатырь в три обхвата, но на кирпичной блудливой роже призрак неминуемого инсульта. Жабин принял гостя корректно. Усадил, велел подать чаю с закусками. Вина, правда, не дал. Предложил, пока Гарий Хасимович не подъехал, еще разок отшлифовать детали стрелки. Допрашивал бойко, умно, но Климову нечего скрывать. Он был весь в легенде, чистосердечный, наивный, азартный и мстительный.

– Не сомневайтесь, Георгий Сергеевич, – повторял он, когда пробегали очередной пункт. – Мы этого клопа нынче додавим.

Жабин согласно склонял седую голову, но было видно, что не верит питерскому шустряку ни на грош. Похоже, он был из тех людей, которые и себе не вполне доверяют. Подкинул парочку скользких вопросов:

– Правда ли, господин Волчок, будто вы на банном шухере капиталец сколотили?

Климов отродясь не слыхивал ни о каком банном шухере. Нахмурился, посуровел:

– Это так важно?

– Мир тесен, – Жабин обезоруживающе развел руками, показывая, как тесен мир. – У меня на той афере родной племяш пострадал.

– Как фамилия?

– Фамилия у него интересная – Залупончиков. А кличка – Кудрявый.

– Не знаю такого, – отрезал Климов. Перешли опять к деталям. Тут Жабин прицепился к фонарям. Он лично побывал на местности, и освещение на подъезде к стадиону показалось ему сомнительным. С одной стороны пять фонарей, а с другой – овраг, ямина бесконечная.

– Чего же здесь сомнительного? – не понял Климов.

– Ну как же, как же… Когда по дороге едешь, то как на сцене. Из оврага по фонарям лупить – одно удовольствие.

Климов зацепил из вазочки ложку липового меда.

– В чем проблема? Там же есть объезд. А в овраг посадить своих стрелков.

– Тоже верно, – обрадовался Жабин. – Но я распорядился фонари на всякий случай погасить… Скажи, Иван Батькович, верно ли, что твой школьный товарищ аж в самой Японии набирался ума-разума?

Климов не знал, бывал ли Валерик в Японии.

– Этот хорек по свету попетлял немало, – ответил он зловеще. – Но в Лосинке мы его придавим, не сомневайтесь, Георгий Сергеевич. Никуда не денется, подонок!

За добрым разговором нагрянул Гарий Хасимович. Вошел быстро, ходко, будто влетел, и с ним трое громил из тех, у кого вместо рук бревна. Громилы по знаку Шалвы сразу накинулись на Климова, оторвали от стола, скрутили руки за спину и установили перед хозяином на колени.

– Ну как он тебе? – спросил Шалва у Жабина.

– Врет помаленьку… Дак это у мелкоты в крови… Не знаю, Гарий… Какой ему резон в петлю лезть?

Шалва кивнул громилам, и те замахали колотушками, как цепями. Как ни уклонялся Климов, помяли крепко, аж печень заныла. Оказать нормальное сопротивление не мог: не в масть легенде. Но громилы тоже изрядно осушили мослы об его коварные блоки, быстро выдохлись – и поглядывали на изворотливого живчика с опаской. По морде не попали ни разу.

Начальство наблюдало за расправой, покуривая сигареты и обмениваясь репликами. Жабин сказал:

– Тертый господинчик. Не пикнул даже. Подозрительно.

У Гария Хасимовича своя версия.

– Питерские в целом хлипче наших, московских. Интеллигентнее. Их иногда от боли заклинивает. Психологический ступор. Я такое не раз наблюдал.

Прикрикнул на громил:

– Ну-ка, передохните, ребятки.

Климов, кряхтя, переместился с пола в кресло, обмяк. Глубокими вздохами промассировал ушибленную печень, ругая себя за недосмотр. На Шалву косился исподлобья, обиженно.

– Что, Ванечка, не по вкусу наука?

– Несправедливо, Гарий Хасимович. Я условий не нарушал. На банду вывел. Нынче их задавим. За что же такое надругательство?

– Обрати внимание, Гарий, – вступил Жабин, – как он на этой давиловке зациклился. Только и слышишь: не сомневайтесь, додавим. Уж не маньяк ли?

– Нет, Жорик, не маньяк. Какой же он маньяк, если за пустяковую услугу запросил лимон зелеными.

– Ничего себе пустяковая услуга! – фыркнул Климов. – Возьмите его без меня! Вместе со складами и фабриками. Вы знаете, где у него основное производство?

– Где?

– Да уж не в России-матушке. Далеко упрятано.

– И тон какой-то дерзкий, – поморщился Жабин. – Как хочешь, Гарий, он окончательного доверия не вызывает. Допускаю подставу.

Громилы топтались посреди комнаты, все еще с удивлением разглядывали свои разбитые колотушки. Все трое, как определил по ухваткам Климов, работали на уровне второго-первого разряда боевого самбо. Конечно, его блоки ввели их в тягостное раздумье. С волкодавами, элитными бойцами класса «О», владеющими навыками «перетекания сущностей», им вряд ли доводилось встречаться. Да и где их сейчас встретишь. Все они, насколько известно Климову, либо в глухом схороне, в анабиозе, либо на зарубежных гастролях. Их время позади, а новое не наступило.

Мановением руки Гарий Хасимович отправил самбистов за дверь.

– Значит, так, любезный, – обратился он к Климову. – Не знаю, кто ты, Иванушка-дурачок или двуликий Янус, но с этой минуты начинается у тебя новая жизнь. Она может оказаться короче мышиного хвостика. Как говорится, шаг в сторону – побег. Вторично в окошко не выпрыгнешь. Не надейся.

Климов объяснил свое поведение.

– Напрасно обижаете. Я не собирался прятаться, каждые два часа выходил на связь. Но поймите и меня. Пойти к Валерику с хвостами – как можно: это же просто смешно. Если бы засекли, а они не сопляки, мне крышка. И вся акция псу под хвост. Мог я такое допустить? У меня вся душа горит. Сегодня додавим, не сомневайтесь. И не только Валерика. Всю цепочку выкосим. Жабин спросил ехидно:

– Значит, ты, Волчок, пришел к Шустову, потолковал с ним, навешал лапши на уши, и он сразу согласился?

– Ну зачем? – Климов напустил на себя еще больше обиды. – Во-первых, я не сам ходил. Во-вторых, какие у вас основания считать меня идиотом?

– Время есть, – сказал Шалва, усаживаясь поудобнее. – Опиши, как все было. Как пошел, к кому пошел. Кто что говорил. Подробно, по минутам. Ничего не упускай. И не ври. Ты ведь на мушке, питерец. Неужто не чувствуешь?

Перекрестный допрос продолжался долго.

Потом Климова отвели в подсобку – без окна и с бронированной дверью. Там он просидел в одиночестве около часа.

В начале девятого выехали в Лосинку… Как Климов и рассчитывал, Шалва посадил его в свою машину – бронированный членовоз с правительственными номерами. Кроме них в машине уместились двое боевиков и водила. Много еще осталось свободного места, машина была на удивление просторная. Боевики сидели на среднем сиденье напротив Климова и всю дорогу тупо его разглядывали, словно недоумевали, почему он живой. Гарий Хасимович устроился спереди, рядом с водителем, его экзотическая, в черном орнаменте латунная лысина тускло светилась через стеклянную перегородку. Климов не любил загадывать, но не видел причин, которые могли помешать ему закончить работу…

Разведку на местности провели для Шустова два спеца из ГРУ, два бравых капитана, которых он подкармливал. Привезли подробный, профессионально выполненный план и дали несколько советов, кои он оценил по повышенной таксе. На плане красными стрелками были обозначены точки, где следовало расположить бронетранспортеры, что особенно понравилось Валерику. По мнению спецов, для того, чтобы исключить всякие сюрпризы, в операции должны участвовать не менее ста человек, разбитые на малые группы, плюс, естественно, техника, включающая в себя помимо бронетранспортеров и двух установок залпового огня, новейший вертолет МИ-28-ОГ, оснащенный всем необходимым для поддержки с воздуха и десантирования.

Вся эта грозная сила начала выдвигаться к Лосинке с самого утра и по радиосообщениям, поступающим с места, то и дело натыкалась на не менее серьезные приготовления противника. Шла как бы своеобразная предварительная демонстрация дружеских намерений.

Шустов ехал на встречу в простом, не привлекающем внимания, но достаточно маневренном голубом «Крайслере», сопровождаемый всего лишь одним микроавтобусом, зато с шестью отборными бойцами из его личной гвардии. Он их всех знал по многу лет. Могучие, лихие парни, преданные ему душой и телом. Каждый в бою стоил десятка, да что там десятка, – взвода, и Валерик не хотел, чтобы хоть капля их крови пролилась понапрасну.

Однако у него было чувство, что это непременно случится. Столь мгновенно, из пустоты вызревшая боевая ситуация не могла завершиться добром. Он допускал, что их сводит с Шалвой кто-то третий, никак пока не проявленный, но не колеблясь, откликнулся на дерзкий вызов. Бывают обстоятельства, когда мужчина должен забыть об осторожности, чтобы не стать трусом в собственных глазах. Это непоправимо. Но это не грозило Валерику.

Пока ехали по Москве, он немного покемарил, привалясь щекой к упругой спинке сиденья. Выгонял из тела накопившуюся за несколько суток любовной оргии сладкую, костяную усталость. Рядом сопел в две дырки нахохленный, хмурый Саша Бубон, не выпуская из руки пивную бутылку.

Шустов думал о малолетке Лике. Его тревожили мысли и ощущения, связанные с ней. Выходит, он плохо себя знает. Он не думал, что способен на нежность. Нет ничего обманнее и опаснее ее жалящих зубок. Испытывать нежность к женщине, существу, стоящему по духовному развитию ниже кошки, значит, потерпеть сокрушительное поражение в противостоянии миру. А каким другим словом определить его чувства к малолетке?

Мужчина, не познавший свою истинную сущность, не готов к постижению высшей цели, – говорил Учитель, и он, безусловно, прав.

К высшей цели мужчина приближается постепенно, выполняя одну за другой все более трудные задачи, – и это единственный путь к Посвящению. Ближайшая задача Валерика – совершить возмездие, все остальное не имеет никакого значения.

И вот внезапно его душа отвлеклась и затрепетала в позорном томлении. Тем утром, когда Бубон ждал внизу в машине, он зашел в спальню с твердым намерением выковырнуть занозу из сердца. Лика проснулась и уставилась на него с подушки насмешливым синим оком. Она уже догадалась о его замысле.

– Так и знала, так и знала, – заверещала радостно. – Я же говорила, ты самый обыкновенный бандит. Ну и как ты убьешь несчастную возлюбленную? Задушишь или застрелишь? У тебя есть пистолет?

Он присел на краешек кровати и молчал. Девушка выкарабкалась из-под одеяла и обвилась вкруг него, голову положила на колени, только что не мурлыкала. Загадочно, жгуче, требовательно светились ее глаза.

– Разденься, герой. Трахни свою девочку напоследок.

Валерик погрузился в странное оцепенение, грезил наяву. О чем – Бог весть. Наконец спросил:

– Ты не боишься смерти? Ответила, будто давно обдумала:

– Таким, как я, родненький, страшнее жить, чем умереть. Подумай сам. Женщина не может без любви, а любить некого. Избранник обязательно окажется убийцей. Еще до моего рождения вы устроили на земле ад.