Текст книги "Перикл"

Автор книги: Анатолий Домбровский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 29 страниц)

Перикл готов был дать за своей женой богатое приданое – он ей сказал: «Всё, что захочешь», – и сразу же сказал об этом Филократу:

– Я отдам тебе в жёны мою жену и назначу ей богатое приданое. Каллисфена, думаю, тебе уже сказала об этом.

   – Сказала, – не решаясь поднять глаза на Перикла, ответил Филократ.

   – Стало быть, я могу отослать Каллисфену к тебе, не опасаясь, что ты почему-либо не примешь её? Ты ведь знаешь, что у неё нет ни отца, ни братьев, куда она могла бы пойти, если ты не откроешь перед нею дверь своего дома.

Наступило долгое молчание. Перикл начал было опасаться, что Филократ лишился дара речи от внезапно свалившегося на него счастья, когда тот вдруг сказал:

   – Я никогда не говорил ей, что хотел бы видеть её моей женой и теперь не сказал ей об этом. Я никогда не склонял её к измене тебе ни словом, ни намёком...

   – Постой, – остановил Филократа обескураженный таким его ответом Перикл. – Ты не хочешь взять себе мою жену?

   – Я никогда не говорил ей, что хотел бы видеть её моей женой, – принялся было за старое Филократ – должно быть, заранее приготовил и заучил эту фразу.

Но Перикл снова перебил его, спросив:

   – Не говорил – это так, но и не хотел сказать? Хотел или не хотел?

Опять наступило долгое молчание. Перикл повторил свой вопрос:

   – Скажи же наконец, хотел или не хотел?

   – Ты великий человек, Перикл, и в твоих руках жизнь и смерть каждого из нас. Тебя почитают тысячи людей, которые готовы защитить тебя от любых посягательств на твоё благополучие и честь. У тебя много друзей, которые, не задумываясь, отдадут за тебя жизнь. Я тоже почитаю тебя и считаю себя твоим другом. – Филократ вздохнул, довольный тем, что сказал главное. – И, как твой почитатель и друг, убил бы самого себя, когда б позарился на твою жену, нанёс урон твоему благополучию и чести, я сам бы донёс на себя и добровольно подставил голову под твой меч...

Перикл рассмеялся – ситуация и впрямь была смешной: он предлагает свою жену Филократу, а тот, будучи, конечно, влюблён, от неё с пафосом отказывается. Дело может, пожалуй, дойти до того, что Филократ обидится. И точно – Филократ обиделся.

   – Ты заподозрил во мне врага, – сказал он, – ты оскорбляешь мои чувства к тебе, мою преданность и любовь...

   – Филократ! Пожалуйста, не продолжай. На этом пути ты исчерпал уже все возможности и будешь только повторяться, уверяю тебя. Ты лучше скажи мне, зачем же ты носил моей жене подарки, зачем принимал её ухаживания?

   – Только из уважения к тебе, Перикл.

   – Видишь, ты уже повторяешься. Если и я стану повторяться, то наш разговор никогда не закончится. Ладно, – вздохнул Перикл, – я верю, что ты относишься ко мне с почитанием, что ты мне друг и ради дружбы готов пожертвовать собой.

   – Это так, – подтвердил Филократ.

   – Пожертвовать собой – это очень много, это удаётся сделать только один раз. И хорошо, если жертва окажется оправданной. А если напрасной?

   – Я тебя не понял, Перикл. Ты что хочешь сказать? – спросил Филократ.

   – Я хочу сказать, что у тебя нет причины жертвовать собой ради меня. Но ты можешь принести в жертву нечто менее значительное. Я даже хочу попросить тебя об этом, поскольку очень нуждаюсь в этой твоей жертве.

   – Я слушаю. – Филократ за всё это время впервые осмелился взглянуть на Перикла, хотя в глазах его всё ещё клубился испуг.

   – Значит, ты позволяешь мне попросить тебя о жертве?

   – Да. – У Филократа перехватило горло: вероятно, он подумал, что Перикл сейчас потребует, чтобы он впредь никогда не появлялся в его доме, что весь этот разговор был лишь прелюдией к тому, чтобы прогнать его, может быть, с позором. Он уронил голову на грудь и ждал удара.

Перикл сказал:

   – Я прошу тебя, друг Филократ, принять мою жену в твоём доме, я отсылаю её к тебе.

Филократ заплакал. Перикл встал, положил ему руку на вздрагивающее от рыданий плечо. Спросил:

   – Ты плачешь от счастья, Филократ, или от горя?

   – От счастья, – ответил Филократ. – От счастья, что я могу услужить тебе, Перикл, исполнить твою просьбу...

– Спасибо, – сказал Перикл. – Можешь увести Каллисфену хоть сейчас. Но о приданом договоримся потом. Я не откажусь от обещанного: Каллисфена сможет взять всё, что захочет.

Пограничный конфликт между Мегарой и Коринфом вспыхнул двумя месяцами раньше, ещё летом, и ничем, казалось, не грозил Афинам, многие даже радовались: поссорились два города, входящие в Пелопоннесский союз, и, стало быть, ослабляют этот союз, из которого исходит постоянная угроза Афинам. Даже Перикл, всегда осторожный в оценке военных событий, сказал тогда: «Пусть ссорятся». И сказал напрасно: Мегары, – не дождавшись помощи от Лакедемона, который конечно же должен был бы найти способ, как примирить двух своих союзников, Мегары и Коринф, – заявили о своём выходе из союза со Спартой и о желании войти в союз с Афинами. Афины не могли упустить такую возможность – расширить своё влияние до самого Истма – и срочно высадили свой отряд в Коринфском заливе у города Пеги. Коринф в свою очередь стал искать себе союзников в Арголиде, а вскоре к нему примкнула Эгина, которую Перикл и прежде называл гноем в глазах Афин, поскольку та постоянно бунтовала и вредила при первом же удобном случае. В Арголиду был послан флот, который разгромил там прибрежные города и потопил более сотни пелопоннесских кораблей. Усмирена была и Эгина, понеся огромные потери: афиняне отняли у неё весь флот, заставили срыть городские стены, разрушить все укрепления на подступах к городу и подписать договор о вступлении в Афинский союз с ежегодной уплатой в казну союза тридцати талантов. Такую сумму не вносил в казну ни один союзный город. Экклесия, собравшаяся тогда на Пниксе по случаю победы Афин над Эгиной, потребовала, чтобы каждому эгинцу отрубили на правой и левой руке большой палец, без которого нельзя удержать в руке копьё, но зато можно справляться с веслом на афинской триере. Перикл тогда сам отговорил афинян от такой жестокости.

Зашевелилась Спарта – её одиннадцатитысячная армия двинулась к Фивам... Перикл призвал к оружию почти столько же воинов в Афинах, Мегариде и Фессалии и тоже двинулся с ними к Фивам, в Беотию. Спартанцы и Периклово войско встретились около Танагры. Афиняне – все сражались, как львы, в том числе и сам Перикл – выдержали жестокий натиск спартанской пехоты. Спартанцы тоже сражались, как львы, умением драться в открытом бою им нет равных – это известно всем. И афиняне победили бы, когда бы не измена фессалийцев: их конница, а это более двух тысяч человек, покинула поле боя, открыла фланг афинян, подставив его под сокрушительный удар спартанцев. Перикл вынужден был отступить к границам Аттики.

Тогда-то он встретился с Кимоном, изгнанным из Афин. Кимон с отрядом своих друзей, некогда обвинённых вместе с ним в лаконофильстве, в пособничестве Спарте, прикрывал его на фланге, изменнически открытом для спартанцев фессалийцами. Кимон хотел подвигом оправдать себя и своих друзей перед афинянами. И оправдал: многие из них пали в этом жестоком и неравном бою. Кимон, несомненно, получил право на прощение, но Перикл, зная необузданный нрав Кимона, опасаясь возобновления борьбы с ним, вернуться ему в Афины не разрешил.

Через шестьдесят дней Перикл снова повёл армию в Беотию, воспользовавшись тем, что спартанцы вернулись в Лаконию, разгромил их союзников – армию беотийских городов – и подчинил эти города, кроме Фив, Афинам. Теперь с севера и с запада Аттике никто не угрожал, однако оставалась по-прежнему опасность нападения со стороны Пелопоннеса. Нужно было усмирить спартанцев, преподать им урок силы. И Перикл это сделал: он двинул сто боевых триер из Пег в Мегариде вокруг Пелопоннеса, опустошая не только побережье, но и проникая с гоплитами в глубь полуострова, приводя всех в страх нашествием. В исторических хрониках уже записано, как он в открытом бою обратил в бегство сикионцев, как запер в городе эпидцев и разорил их область, как одержал десяток других блестящих побед, которые затмили поражение под Танагрой.

Возвратившись из похода, он тотчас же приступил к строительству Длинных стен, протянувшихся на сорок стадиев от Афин до Пирея, которые защитили дорогу, связывающую Афины с пирейскими гаванями, где стоит могучий союзный флот, флот Афинского союза, готовый в любой момент выйти на его защиту. Он запер вход в порт железными цепями и возвёл две квадратные башни на искусственных молах для сторожевых постов между Зеей и Мунихием – военными гаванями Пирея. Он построил там десятки зданий, дороги, арсенал, доки.

На всё это ушло шесть тысяч талантов из союзной кассы, годовой взнос.

Слава Перикла стала с той поры непререкаемой. И тут случилась эта египетская катастрофа, которая приободрила Пелопоннес и Артаксеркса. К Артаксерксу он послал Каллия, зятя всё ещё опального Кимона. Против Пелопоннеса он предпримет новый карательный поход – эти спартанцы тайно, кажется, договорились с Артаксерксом нанести поражение Афинам на ионийском берегу.

Он предпримет поход вокруг Пелопоннеса, Каллий заключит мир с персидским царём, и его авторитет среди афинян будет не только восстановлен, но и упрочен. Тогда он вернётся к Аспасии. Хотя поход – это дело долгое и трудное. Хорошо бы вообще обойтись без похода. Но как урезонить спартанцев?

Решение пришло к нему в тот самый миг, когда он закончил разговор с Филократом. Получилось так, будто, разговаривая с Филократом, он думал вовсе не о разводе с женой, а об отношениях со Спартой. Похлопав Филократа по плечу и заявив ему, что Каллисфена сможет взять с собой всё, что захочет, он пришёл неожиданно к решению, что в Спарту надо послать Кимона, которого следует немедленно – Каллию он сказал, что только после заключения мира с Персией, – возвратить в Афины.

Странно соединяются намерения людей: едва Перикл решил, что надо возвратить в Афины Кимона и сообщить о своём решении Совету, чтобы тот уже в ближайшее время созвал Народное собрание и поставил на голосование вопрос о возвращении Кимона, слуга, появившийся в дверях библиотеки сразу же, как только удалился Филократ, сообщил, что к нему просится Эльпиника, жена Каллия, сестра Кимона.

– Эльпиника?! – удивился Перикл. Удивился не тому, что пришла Эльпиника – она приходила к нему и раньше, чтобы просить за брата, а тому, что она пришла именно теперь, когда он решил вернуть Кимона.

   – Что ей сказать? – спросил слуга.

Случалось, что Перикл просто не принимал её, ссылаясь то на крайнюю занятость, – что, впрочем, бывало на самом деле, – то на болезнь.

   – Скажи, пусть войдёт, – ответил Перикл, радуясь тому, что обрадует Эльпинику.

Первый раз она пришла к нему накануне Экклесии, которая должна была решить, подвергать ли Кимона суду остракизма. Она знала, что на Экклесии с речью против Кимона выступит Перикл, и потому пришла к нему просить, чтобы он отступил от своего намерения, веря, что другие ораторы не смогут убедить афинян выцарапать на черепках имя её брата.

   – Ты очень постарела, Эльпиника, – сказал ей Перикл, хотя Эльпинике исполнилось тогда не более двадцати пяти и она лишь недавно вышла замуж за Каллия. Да и выглядела она тогда довольно молодо и весьма привлекательно. В словах Перикла, которыми он встретил Эльпинику, было, таким образом, мало правды. Причина же, по которой он произнёс их, была в том, что он опасался, как бы Эльпиника не стала соблазнять его ради спасения брата: о том, что она мастерица в этом деле, давно уже ходили слухи. Говорили даже, что она соблазнила собственного брата Кимона и какое-то время жила с ним. О том же, что она близка с художником Полигнотом, знали все – Полигнот рисовал с нею троянку Лаодику, расписывая Пёструю стою. И Каллия она соблазнила не потому, что хотела за него замуж, а лишь для того, чтобы он, человек богатый, уплатил штраф её отца, заключённого тогда в тюрьму. Каллий уплатил штраф, но так влюбился в Эльпинику, что женился на ней.

   – Стара ты, стара для таких дел, – повторил Перикл Эльпинике. – И, значит, не уговоришь меня.

Суд остракизма приговорил Кимона к изгнанию из Афин – Перикл произнёс тогда на Экклесии очень убедительную речь против Кимона, хотя и не сказал о нём всего, что думал: думал же он тогда о том, что не без участия Кимона был убит его друг Эфиальт, вместе с которым он тогда поднял народную партию против аристократов, против Ареопага и, естественно, против самого Кимона. Говорил про отношения Кимона с Лакедемоном, о чрезмерной привязанности к Спарте, граничащей с изменой Афинам. Суд остракизма – не суд гелиэи; он принимает лишь одно решение – об изгнании из Афин. И такой приговор надо заслужить. Не воров, не мошенников, не насильников и убийц изгоняют из города, голосуя черепками – для рядовых преступников существуют рядовые наказания: штрафы, тюрьма, смертная казнь. Изгнание по решению суда остракизма – для людей выдающихся, превосходящих умом и могуществом всех других граждан и потому опасных для них, для демократии, для государства. Изгоняют тех, кто может возвыситься над всеми, опираясь на свой ум, своё могущество или даже на слепую любовь народа, и стать единовластным правителем Афин, тираном.

Таким был Кимон – победитель персов и прочих варваров, щедрый, добрый, гостеприимный, неподкупный, бесстрашный, создатель союза греческих городов, друг Спарты, которая возвысила его в ту пору, когда он начал борьбу против Фемистокла. Ах, не надо было ему всякий раз, упрекая в чём-либо афинян, говорить: «А вот спартанцы не таковы!» Чем чаще он это повторял, тем сильнее становилось нерасположение к нему, а потом и вражда афинян.

В четвёртый год царствования Архидама в Спарте случилось страшное землетрясение. Весь город превратился в развалины, да и в окрестностях были разрушены все дома.

Илоты – и пэриэки тоже – воспользовались этим, чтобы, захватив спартанцев врасплох, расправиться с ними и освободиться от рабства. Первая попытка им не удалась – Архидам успел собрать вокруг себя спартанцев с оружием в руках и построил их в боевой порядок. Тогда илоты и пэриэки, возбудив против Спарты соседнюю Мессению, находившуюся под властью Спарты, начали против Архидама войну. Спарта призвала на помощь союзников, Кимон был первым, кто выступил на помощь Спарте с большим отрядом гоплитов, заявив, что Эллада станет хромой на одну ногу, если лишится Спарты.

Кимон так рьяно принялся усмирять мессенцев, трюков и илотов, что напугал спартанцев, которые стали опасаться, как бы Кимон не установил в Спарте свою власть.

Спарта потребовала, чтобы Кимон увёл своих гоплитов обратно. Афиняне пришли в негодование и обрушили свой гнев на всех сторонников Спарты, среди которых самым заметным оказался Кимон. Его участь была предрешена задолго до того, как Перикл произнёс против него речь на Пниксе. Кимона изгнали из Афин на десять лет.

   – Здравствуй, Перикл, – сказала Эльпиника, входя в библиотеку. – Как ты находишь меня теперь – не постарела ли я ещё больше?

   – Нет, – ответил Перикл. – Я нахожу, что ты помолодела, Эльпиника. Каллий уезжает в Сузы – и вот ты помолодела. Тебе надоел Каллий? Ты рада его отъезду? Сегодня ты хороша, как никогда.

   – Я рада, – улыбнулась Эльпиника. – Первый раз ты заговорил со мной как мужчина, а не как великий вождь. Я тебе нравлюсь? Только что я узнала, что ты отправил свою жену к Филократу. Надоела?

Перикл подумал, что Каллисфена уже успела всё разболтать и что скоро весть о том, что он расстался с женой, станет достоянием всех Афин, поморщился, как от боли, и сказал:

   – Ты пришла просить о брате, надеюсь, а не о том, чтобы я забрался к тебе в постель.

   – Я не стала бы возражать, – засмеялась Эльпиника.

   – Ах, Эльпиника, – вздохнул Перикл, – всё-то тебе неймётся... Ладно, о твоём братце: я сегодня же сообщу в Совет о твоём намерении вернуть Кимона в Афины и буду говорить об этом на Пниксе. Он мне нужен.

   – Нужен? – удивилась столь неожиданной перемене Эльпиника. – Тебе? Вот новость! Ты, наверное, забыл, что Кимон и я тоже, конечно, доводимся родственниками Фукидиду, твоему врагу. Фукидид очень обрадуется твоему решению, Перикл.

   – Кимон не станет помогать Фукидиду, – сказал Перикл, нахмурившись. – А если станет, пожалеет. Скажешь ему об этом, когда он вернётся.

   – Хорошо, – согласилась Эльпиника. – А зачем же ты прогнал жену? – Она кокетливо повела плечом. – Нашёл себе другую? Каллий уже отправился в Пирей, где ждёт его корабль. В Сузах он пробудет долго, может быть, целый год – такое трудное дело ты поручил ему.

Не отправил ли ты его в Сузы с умыслом, а? Теперь и ты свободен, и я свободна...

   – Эльпиника! – повысил голос Перикл. – Я знаю, что ты умеешь молотить языком. Уймись. Не прошу тебя о том, чтобы ты не болтала обо мне и Каллисфене на каждом углу – ты всё равно станешь болтать. Но не говори, пожалуйста, будто я сделал это ради тебя. Уверяю, я сделал это ради другой женщины.

   – Жаль, – сказала Эльпиника. – Ты мне всегда нравился, Перикл. Бородка у тебя такая курчавая, такая нежная... Всё, всё! – подняла руки Эльпиника, защищаясь: Перикл с гневным выражением на лице сделал шаг к ней. – Умолкаю. За Кимона, конечно, спасибо. И счастья тебе с новой женой. Кстати, кто она, как её зовут?

   – Ей зовут Аспасия.

   – Какая Аспасия? Кто она?

Перикл взял Эльпинику за плечи и выставил за дверь, сказав стоявшему там слуге:

   – Эту женщину никогда больше не впускай ко мне.

Дождь перестал, выглянуло из-за туч солнце. Перикл, обходя лужи, шагал по улице к Пританее, чтобы сообщить эпистату Совета о своём решении относительно Кимона. Уже у самой Пританеи его встретил Периламп, которому он поручил подготовку флота к походу вокруг Пелопоннеса. Периламп только что вернулся из Пирея, всё ещё погруженный в заботы о предстоящей экспедиции.

   – Думаю, что удастся снарядить около ста триер. Хорошо бы спарить некоторые, чтобы взять на палубу больше гоплитов – мы смогли бы штурмовать города в глубине полуострова...

   – Всё отменяется, – обняв друга, сказал Перикл. – Похода не будет. Будет нечто поважнее – будет мир со Спартой. – Говоря это, он думал об Аспасии, о тех многих счастливых днях, которые он проведёт с ней.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Аспасия вернула дом проксену Каламиду и перебралась к Периклу. Пир по этому поводу был непродолжительным, – пировали всего одну ночь, – но весёлым и щедрым: Эвангел выставил на столы всё самое лучшее, что было у него в подвалах и кладовых и что удалось купить на деньги, которые вручил ему Перикл, – сумму совершенно небывалую, Эвангел никогда ещё не тратил так много.

О том, сколько денег было потрачено на пир, вскоре узнал Ксантипп, старший сын Перикла, и устроил отцу скандал во время обеда, когда за столом была вся семья: Перикл, Аспасия, Парал, младший сын Перикла, сам Ксантипп и его жена. Речь зашла о деньгах – жена Ксантиппа купила себе золотое ожерелье, – Перикл сделал по этому поводу замечание, сказав, что тратить деньги на дорогие безделушки – не самое лучшее занятие; и тогда взбешённый этим замечанием Ксантипп встал из-за стола и закричал так громко, что его голос был слышен во всём доме:

   – Ты из-за этой шлюхи, – при этом он указал рукой на Аспасию, – потратил на пирушку столько денег, сколько я и моя жена не тратили за год! А ещё ты купил ей платья, оплатил все её долги, отдал ей лучшие комнаты в доме, позволяешь ей потчевать дорогим вином всех ваших дружков...

   – Замолчи! – потребовал Перикл. – И убирайся отсюда! Буду рад, если ты покинешь этот дом.

   – Один? Один покину? А моя жена пусть остаётся? Тебе мало одной шлюхи, так ты ещё ходишь по ночам к моей жене?..

Это была чудовищная ложь, придуманная Ксантиппом для того, чтобы поссорить Перикла с Аспасией. Ради этой цели он, человек ничтожный и злобный, не пощадил доброе имя своей жены, а может быть, сделал это с её согласия.

Аспасия поперхнулась молоком, которое пила, уронила чашку.

Перикл молча поднялся с ложа, взял невестку за руку и повёл её к сыну, к Ксантиппу.

Ксантипп бросился в дверь наутёк, всё ещё что-то крича. Жена побежала за ним. Перикл вернулся к столу, сказал Аспасии:

   – Не верь Ксантиппу. Денег я ему даю достаточно, а всё прочее – ложь.

   – Разумеется, – ответила Аспасия. – Я подарю жене Ксантиппа часть своих нарядов и украшений.

   – Хорошо, – согласился Перикл. – Продолжим обед.

Парал, которому было не больше десяти лет, протянул отцу кусок фруктового пирога – лакомство, которое он сам любил больше других.

Народное собрание приняло решение о возвращении Кимона. Фукидид обрадовался этому решению и должен был бы, казалось, поблагодарить Перикла – он выступил с речью, оправдавшей Кимона, – но вместо этого обрушил на него новый поток обвинений.

   – Посмотрите на него! – начал он свою речь, едва взойдя на Камень. – Он прогнал свою старую жену, мать двух детей, и привёл в дом милетскую гетеру!

Эпистат Совета – в этот день эпистатом был избран друг Перикла Периламп – попытался было остановить Фукидида, призвать его к сдержанности в выражениях, но Фукидид – толпа тут же поддержала его – отмахнулся от Перилампа и продолжал:

   – Вот вам пример высокой нравственности, приверженности золотым обычаям отцов. Если это не распущенность закоренелого сластолюбца, то что же тогда это? Мать своих детей он прогнал из дома, как надоевшую собаку, и ради кого? Ради гетеры, ради чужестранки, в доме которой Перикл и его друзья устраивали весёлые пирушки!

«Ну хорошо же, – подумал, слушая Фукидида Перикл. – Пришло время показать тебе, как это делается. Ты пожалеешь о сказанном, Фукидид!»

Услышав эти обвинения Фукидида в адрес Перикла, народ радостно зашумел: афиняне обожали скандальные речи ораторов.

   – Он призывал вас вернуть Кимона не потому, что убедился в его непогрешимости, в его любви к Афинам, в чём вы, надо думать, никогда не сомневались, хотя под влиянием речей Перикла проголосовали против Кимона. Кимон – наш друг, наш защитник, наша слава. Аплодируйте этим словам, аплодируйте! – закричал Фукидид. – Кимон заслужил вашу любовь! А вот он, – Фукидид указал рукой на Перикла, – заслуживает того, чтобы занять нынешнее место Кимона – он заслуживает вашего осуждения и изгнания, потому что ведёт всех нас к гибели. Перикл решил возвратить Кимона не потому, что любит его, а потому, что страшится Спарты. Он не хочет отправляться в экспедицию против Пелопоннеса, боится поражения, такого, как при Танагре, такого, как в Египте. Стратег послал Каллия к Артаксерксу, а Кимона собирается послать в Лакедемон, чтобы Каллий и Кимон защищали там мир, пока Перикл будет здесь пировать с друзьями в домах гетер и тратить деньги союзной казны – он ограбил союз, перетащив казну с Делоса в Афины, и опозорил нас перед всем миром – тратить деньги союзной казны не на укрепление нашего военного могущества, не на военные экспедиции против варваров, а на украшения для города, без которых обходились наши отцы и мы можем обойтись... Следует отстранить Перикла от власти, – потребовал в заключение Фукидид. – И отдать её лучшим из афинян во главе с Кимоном! Эпистат, пусть народ проголосует за моё предложение.

Собрание голосовать за предложение Фукидида не стало: эпистат сказал, что предложение Фукидида должен сначала рассмотреть Совет Пятисот и уже потом, если Совет одобрит это предложение, вынести его на обсуждение Экклесии, Народного собрания. Собрание с ним согласилось, хотя могло бы, проявив строптивость, сразу же проголосовать за или против Перикла.

   – Фукидид подталкивает тебя всё ближе к пропасти, – сказал после собрания Периклу Периламп. – Пора действовать, иначе будет поздно: что, если Каллий не заключит договор с Артаксерксом, а Кимон не умерит воинственность Лакедемона? Не послать ли нам кого-нибудь в Дельфы за оракулом?

– Нет, – ответил Перикл. – Всё решится быстрее, чем посольство успеет съездить в Дельфы и вернуться. Я заставлю Фукидида замолчать.

   – Как?

   – Он будет изгнан из Афин.

   – Силой?

   – Нет, по суду остракизма. Я ещё не разучился разговаривать с Афинами и убеждать их в моей правоте.

Парал, младший сын Перикла и Каллисфены, хоть и относился к Аспасии настороженно, всё же нет-нет да и выказывал ей доброе расположение: позволял заботиться о нём, приводить в порядок его одежду, стричь – у него были, как у отца, курчавые и жёсткие волосы, росли они быстро и дыбились на голове копной. Аспасия перевязала ему ссадину на колене, потом прикладывала к ней всякие мази, когда ссадина загноилась. А однажды, жалуясь на учителя, который пожурил его за невыученный урок и тем сильно обидел, потому что сделал это при других мальчиках, Парал обнял Аспасию, уткнувшись ей в грудь и всхлипывая. Случай сам по себе пустяковый, но после этого Аспасия и Парал сблизились, стали друзьями. Это быстро заметили Перикл и Ксантипп. Перикл – с радостью, он очень любил Парала и не хотел огорчать его тем, что привёл в дом новую жену. Ксантипп же возненавидел Аспасию ещё сильнее, ходил мимо неё, не замечая, не здороваясь, а при случае делал ей мелкие гадости и распространял грязные слухи, будто она изменяет Периклу с молодыми скульпторами, работающими в мастерской Фидия на Акрополе, где она часто бывает. Перикл купил для Ксантиппа и его жены дом и настаивал на том, чтобы они поскорее перебрались туда, но Ксантипп продолжал жить в отцовском доме, заявляя, что покинет его только тогда, когда отец либо даст ему денег – он потребовал десять талантов, сумму, которой у Перикла отродясь не было, – либо собственноручно вытолкает его силой, чего Перикл сделать не мог, тем более что Ксантипп грозился устроить драку и таким образом опозорить отца.

Сплетня, будто Перикл спит с женою Ксантиппа, быстро распространилась по Афинам – постарался сам же Ксантипп. Фукидид и его друзья с радостью подхватили эту сплетню, украсили её всякими пикантными подробностями, например, будто Аспасия однажды застала мужа с женой Ксантиппа, когда те были в постели, и стала силой отрывать его от неё, а он никак не поддавался, из-за чего возникла потасовка между женой Ксантиппа и Аспасией. А то ещё рассказывали, будто Перикл спит сразу с двумя женщинами, с женой Ксантиппа и Аспасией. Перикл знал, что афиняне сплетничают о нём, а Фукидид намерен воспользоваться клеветой в предстоящей речи на Пниксе, но ничего не мог предприняв – слухи ведь остановить нельзя, – только сильнее злился на Ксантиппа, который так гнусно предавал его. Аспасия долго не решалась вмешаться в эту историю, чтобы осадить Ксантиппа, но в конце концов, видя, что Перикл страдает всё сильнее, не находя способа унять сына, решилась поговорить с Ксантиппом.

Встретившись с ним в перистиле, она остановила его и сказала:

   – Ты пакостишь отцу так, будто он твой враг, а между тем он правитель Афин, вождь народа, слава всей Эллады. Да и я не заслужила твоей мести, хотя не обо мне речь.

   – Отец для меня – только скряга, а ты – шлюха, из-за которой он прогнал из дома мать.

   – Будто тебе так уж дорога мать? Ты и ей досаждал своим распутством и пьянством.

   – Не твоё дело, – окрысился Ксантипп.

   – Нет, это моё дело: я жена твоего отца.

   – Жена! – захохотал Ксантипп, хватаясь за живот и перегибаясь от хохота в поясе. – Она – жена! Да ты просто его ночная грелка!

Аспасия шагнула к Ксантиппу и ударила его по лицу. Удар пришёлся по носу. Ксантипп взвыл, схватился за нос, между пальцев его руки показалась кровь.

   – Ты что?! – отскочил он, гундося и прикрывая кровоточащий нос. – Будешь драться? Да я тебя раздавлю, как муху!

   – Только попробуй, – пригрозила Аспасия. – Тогда я пущу тебе кровь не только из носа.

Ксантипп был лет на пять старше Аспасии, выше её и, конечно, сильнее, но смелости в нём едва ли хватило бы на воробья. Подличать он научился, и в этом успел превзойти многих, но ведь подлость рождается лучше всего из трусости, из страха, из других пороков, а не из смелости и благородства.

   – Я отдала твоей жене все мои драгоценности и наряды – это стоит больших денег. Продай это всё, если хочешь, и ты сможешь купить столько вина, что тебе хватит на всю жизнь.

А мне этого мало, – утирая подолом рубахи нос, ответил Ксантипп. – Мне надо больше.

   – У меня больше ничего нет.

   – Есть, – сказал Ксантипп, ухмыляясь. – У тебя ещё кое-что есть.

   – Что же? – спросила Аспасия.

   – Приходи ко мне в спальню, я тебе скажу, что у тебя есть.

   – Ах вот ты о чём?! Не стыдно?

   – Не стыдно. Ты развлекала многих, позабавь и меня. Это и будет плата за то, чтоб я убрался из этого дома.

   – Я жалею, что заговорила с тобой, – сказала Аспасия. – Ты – ничтожество. Странно, что у великого отца столь ничтожный сын. И горько. Да и не сын ты ему, а пасынок.

На этом разговор закончился. Но не закончились подлые проделки Ксантиппа. Одна из них вывела Перикла из равновесия, он схватил меч и замахнулся на сына. И быть бы беде, когда б Аспасия не бросилась между ними и не остановила руку Перикла. Ксантипп убежал.

   – Да, – сказал Перикл, с трудом переводя дух. – Ты права. Гнев помутил мой разум. Первый раз, кажется. Первый раз. – Лицо Перикла покрылось каплями пота. Он отбросил меч и сел, обхватив руками голову. – Спасибо тебе, Аспасия.

Она села рядом с ним, обняла, поцеловала в лоб. Лоб был холодный, как камень, вынутый из воды.

   – Я тоже не смогла бы сдержаться, – сказала она. – Не знаю, как мы теперь исправим положение. И дело не в том, чтобы вернуть деньги Финею...

   – Разумеется, – вздохнул Перикл. – Дело в том, что Финей – друг Фукидида, в этом всё дело...

В этом как раз и заключалась причина того, что Перикл едва не убил сына: Ксантипп взял взаймы у Финея, ближайшего друга Фукидида, огромную сумму денег, которую Финей теперь потребовал вернуть. Взял без ведома отца, хотя, как теперь выяснилось, сказал Финею, что деньги нужны отцу. Хуже того, он от имени отца пообещал Финею, что должность, на какую давно претендовал Финей, будет ему предоставлена взамен на услугу. Финей был не дурак и сразу же понял, что Ксантипп всё врёт, что деньги нужны ему, а не отцу, но деньги сразу дал, радуясь тому, что Ксантипп ставит под удар Перикла – вовремя вернуть долг он не сумеет, да и вообще, наверное, не сумеет, Финей подаст на него иск в суд, где и обнародует вранье Ксантиппа, будто деньги попросил стратег взамен на должность для Финея. Так будет опорочен неподкупный Перикл, который-де на самом деле принимает взятки даже от своих политических врагов, едва ли не от самого Фукидида – ведь Финей друг Фукидида, об этом все давно знают.

   – И денег нет, – сказал Аспасии Перикл. – Придётся продать отцовское имение.