Текст книги "Перикл"

Автор книги: Анатолий Домбровский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 29 страниц)

Были и другие ораторы, которые не поддерживали Перикла – все из круга Фукидида.

   – Он вас покупает! – кричали они, указывая на Перикла. – Он потакает вашей жадности, вашим страстям! Вы страшитесь тирании, а сами сделались тираном мира!

И всё же афиняне поддержали Периклов закон о вознаграждениях: они столь же сильно любили получать подарки, как и выслушивать сплетни. Но ведь это они, а не кто-либо другой, победили персов, усмирили Лакедемон и объединили весь эллинский мир. Они завоевали право на благодарность и на обеспеченную жизнь. Именно таков закон справедливости, установленный богами Олимпа, закон вознаграждения за пролитую кровь, страдания и труды. Впрочем, не забыт и другой закон, закон злых божеств.

Весь этот день Аспасия провела в мастерской Фидия на Акрополе. Она позировала скульптору, лепившему из глины статуэтки-эскизы для будущей Афины Паллады. Аспасия набрасывала на себя различные одежды, надевала шлем, брала в руки меч, щит, становилась то в свет, то в тень, принимала величавые позы богини и старалась придать столь же величавое выражение лицу. Фидий то усаживал её на сколоченный из досок трон, то заставлял опираться на меч или колонну, вырезанную из дерева. Он присыпал белой меловой пудрой её руки и плечи, набрасывал на неё золотистые шёлковые накидки, прикалывал к одеждам многочисленные броши с камнями-самоцветами, расставлял вокруг бронзовые зеркала, заставлял подмастерьев обмахивать её опахалами, чтобы шелка одежды естественно меняли складки. Она то чуть приоткрывала губы, то сжимала челюсти – по команде Фидия, разумеется. Поднимала и сводила на переносице брови, так, что между ними вспухал бугорок, широко открывала и щурила глаза, приподнимала и опускала плечи, иногда разговаривала с Фидием, если он ей позволял. В мастерской шла тем временем и другая работа: с десяток столяров строгали и сверлили деревянные бруски и клинья, отчего приятно пахло хвойной смолой и другой древесиной.

Мастерская Фидия была просторная и высокая – от пола, устланного досками, до потолка было не менее пятидесяти футов: ведь предполагалось, что и статуя Афины, которая будет собрана здесь, поднимется до потолка. Вверху было круглое широкое отверстие, через которое, как и через окна, прорубленные в южной стене, в мастерскую проникали солнечные лучи.

В пристройке к мастерской находились плавильные печи и кузница, откуда доносились удары молотков.

Аспасия спросила Фидия не без кокетства:

   – Я хорошо справляюсь?

Он, увлечённый работой над очередной статуэткой, поднял на неё усталые глаза, потряс головой, как бы избавляясь от наваждения, помолчал, припоминая, наверное, о чём она спросила, по эху, оставшемуся в его ушах, и ответил:

   – Ты хорошо справляешься. Когда б ты была раз в десять больше ростом, ты ничем не отличалась бы от богини: ни совершенством тела, ни совершенством ума.

   – Но воля моя не могла бы повелевать вещами и людьми, как это происходит у богов: что ни пожелают, всё исполняется.

   – Кто знает. Если бы вместе с телом увеличить в десять раз волю и ум, всё, возможно, было бы, как у богов. У бога всего много – вот в чём секрет божественной силы. Но ты оставайся так, как есть, – улыбнулся Фидий и отпил из чаши глоток вина – это было кислое вино, сильно разбавленное, для утоления жажды. – Такой ты мне больше нравишься. Да и не только мне, думаю. И чары твои почти божественны – сбывается всё, чего ты пожелаешь... Прислушайся. – Он показал пальцем на дверь. – Всё стучит, всё гудит – работают кузнецы, каменотёсы, скульпторы, визжат пилы, звенит металл, грохочут по камням колеса, визжат полозья, подают команды каменщики, свистят шлифовальные доски.

   – Да, я слышу, – сказала Аспасия. – И что?

   – Всё это началось с того дня, как ты поднялась на Акрополь. Мы все хотели этого – но было тихо. А ты пришла – и всё задвигалось. Смотри, не я командую строительством, а ты.

   – Это воля Перикла.

   – И твоя. Воля Перикла в твоих словах. От твоих слов задвигались камни и вспыхнуло пламя в плавильных печах. Я сказал себе: «Только эта женщина должна быть образцом для моей статуи. Потому что эта женщина – сама богиня».

   – Ты очень льстишь мне, Фидий, – сказала Аспасия.

   – Конечно, льщу. Но кому бы я мог ещё это сказать? Никому. Только тебе. Здесь десятки плотников, гончаров, медников, каменотёсов, красильщиков золота, размягчителей слоновой кости, художников, эмалировщиков, гравёров, скульпторов, каменщиков – все они приветствуют тебя, когда ты поднимаешься на Акрополь, как могли бы приветствовать Афину, как если бы всё, что здесь делается, делалось для тебя. И благодаря тебе.

   – Я уже жалею о том, что спросила тебя, хорошо ли я делаю свою работу.

   – Ты хорошо делаешь свою работу. Правда, Менон? – спросил Фидий своего помощника, который, пока Фидий лепил фигурки, месил для него глину.

   – Это правда, – ответил Менон, маленький и юркий человек с чёрной бородой, за которой пряталось едва ли не всё его лицо. Казалось, будто он облил бороду смолой.

Отвечая Фидию, Менон посмотрел на Аспасию с наглостью, присущей маленьким и неказистым людям, для которых красивые и ладные женщины почти недоступны.

   – Это правда, – повторил он, – все приветствуют Аспасию, жену Перикла, нашу богиню. – И облизнулся, будто у него пересохли губы.

   – Можно ли будет в статуе Афины узнать меня? – спросила Аспасия, когда Менон вышел из мастерской с чашей для замеса глины.

   – Ты узнаешь, – ответил Фидий. – У неё будет твоё лицо, губы, нос, щёки, абрис, линии. Да, ты сможешь узнать себя. Потому что ты знаешь, как я отношусь к тебе: у статуи будет не только твоё лицо, на нём можно будет увидеть моё отношение к тебе – восхищение, преклонение, обожествление. Да, все увидят обожествление – и это не даст им разглядеть тебя. Ты узнаешь себя, другие – нет. Ты спросила об этом, боясь, что и другие узнают тебя?

   – Да, – коротко, ответила Аспасия. – И так уж болтают, что ты лепишь Афину, глядя на меня. Тут сходство опасно.

   – Я уверен, что, если есть Афина, она похожа на тебя: боги посылают на землю свои образцы и наделяют их славной судьбой. У моего Зевса Олимпийского тоже есть образец, я нашёл его в Лакедемоне, он царь. И ты, в сущности, царица. Разве не так?

   – Если Перикл царь.

Вернулся Менон, принёс глину, вывернул её из чаши на месильную доску, пришлёпал ладонями. Пока он был в мастерской, Аспасия и Фидий молчали. Разговор, который они вели, не предназначался для чужих ушей. Но как только Менон снова вышел, Фидий сказал:

   – Посмотри внимательно на щит, который я дам Афине, он у той стены. – Фидий указал рукой на огромный бронзовый щит, прислонённый к северной стене и хорошо освещённый падающими на него из окон лучами. – Не узнаешь ли ты там, среди изображённых на нём лиц, знакомых тебе людей?

   – Мне надо для этого подойти поближе к щиту.

   – Подойди, разомнись. Ты стоишь неподвижно уже два часа. Пройдись.

Аспасия подошла к щиту, долго рассматривала его, потом провела по нему рукой, как бы стирая с изображений пыль, и сказала:

   – Об этом никто не должен знать.

   – Конечно, – согласился Фидий и спросил: – Но я имел право сделать это? Периклу и мне Афина будет обязана тем, что в Парфеноне появится её величественное изваяние. Наши лица – лишь на её щите, которым она прикрывает себя и наш славный город. Я имел право сделать это?

   – Да, – сказала Аспасия, возвращаясь на прежнее место – к деревянной колонне. – Никому не говори об этом. А когда мы умрём, пусть все узнают, чьи лица ты запечатлел. Сделаем так.

   – Хорошо, сделаем так. Но ты вдруг заговорила о смерти. Смотри, я старый и не вспоминаю о ней. А ты, такая молодая, вдруг вспомнила, – сказал с упрёком Фидий. – Тебе ещё долго жить. Хотя статуя, конечно, переживёт нас. Вот странно: мёртвые тела долговечны, как бессмертные боги. Только в мёртвом камне и металле мы можем обозначить бессмертие богов. Как странно, не правда ли? Я думал: почему нам не позволено родить человека, мальчика или девочку, подобного богам? Не каждому, конечно, но тому, кто думает, познает, достигает высот в стремлении к совершенству. Вот бы ему и дать право родить бога. Или самому стать богом. Это была бы истинная награда за труды. Впрочем, пусть боги рождают богов. Но зачем тогда они придумали нас? Чтобы мы создавали истуканов из камня и металла?

   – Не кощунствуй, – сказала Аспасия. – Ты провёл почти всю жизнь рядом с образами богов и вдруг говоришь такое.

   – Ладно, не буду, – пообещал Фидий. – Хотя я уверен: ты могла бы родить бога, у тебя для этого всё есть: ты умна, красива лицом и изящна телом, сильна и здорова, озабочена общим благом и воплощением прекрасного.

   – Я хочу родить мальчика, похожего на Перикла, – сказала Аспасия. – И назвать его Периклом. Мне будет жаль, если уйдёт этот Перикл и не окажется другого Перикла, который мог бы повторить нынешнего и, может быть, превзойти его в славе.

   – Охо-хо, – вздохнул Фидий. – Ты так любишь мужа. Я завидую его счастью. Конечно, роди мальчика. И назови его Периклом. Это хорошее имя. Попросите Артемиду – она вам поможет. Может быть, уже сегодня же, – улыбнулся Фидий.

Аспасия спросила:

   – Нужны ли тебе другие натурщицы? На задуманном тобою фризе, который опояшет Парфенон, будет так много людей: юных всадников, стариков, метэков, данников и девушек, идущих в день Великих Панафиней поклониться богине и несущих ей дары. Юношей и стариков ты найдёшь сам. А девушек?

   – Ты хочешь мне помочь?

   – Многие девушки и женщины почли бы за честь позировать для тебя. Хорошенькие девушки есть у Феодоты, ты знаешь. К тому же среди моих знакомых найдутся настоящие красавицы. Жена стратега Мениппа кажется мне очаровательной...

Разговор Фидия и Аспасии прервал Софокл, глава коллегии гелленотамов, распоряжавшейся общественной казной, куда стекались деньги из всех союзных городов. Коллегия строго следила за расходованием средств, отпущенных на строительство Парфенона, а глава её всегда присутствовал при раздаче денег строителям.

   – Все довольны, мы платим щедро, – сказал Софокл. – Строители получают больше, чем архонты и пританы. Как бы мы не избаловали их. Ты уж следи за тем, чтобы они работали усердно, – посоветовал Софокл Фидию. – Хотя, должен признать, работа кипит.

   – Будешь ли платить мне? – в шутку спросила Софокла Аспасия. – Я тоже работаю.

   – Тебе – слава, – ответил Софокл. – Кстати, Сократ отказывается брать деньги за своих харит. Говорит, что согласится взять лишь тогда, когда ты, Фидий, одобришь его работу. «А пока мне довольно и того, – говорит, – что я дышу одним воздухом с Фидием». Я сказал ему, что надо не только дышать тем же воздухом, что и Фидий, но и есть сыр и лепёшки, которые ест Фидий. Он оценил мои слова, но деньги не взял, угостил меня своей ячменной лепёшкой, которая, кажется, твёрже камня.

   – Отдашь его деньги мне, – предложила Аспасия. – Из моих рук он не откажется принять.

   – Из твоих рук даже яд покажется мёдом, – сказал Софокл, смеясь: старикам позволено говорить комплименты, которые из уст юношей могут показаться чрезмерными. – Ах, если бы деньги, которые мы теперь раздаём по Новому закону архонтам, пританам, гелиастам и другим магистратам, раздавала ты – серебро показалось бы им золотом.

   – Сколько и кому вы платите по этому закону? – спросил Фидий, расплющив о стол глиняную фигурку, которая ему не удалась.

   – Много, – вздохнул Софокл, – казна хоть и справляется с этим, но не становится полнее. Девяти архонтам по четыре обола в день, шести тысячам гелиастов – по два обола в день, которых, как известно, хватает на хороший завтрак, обед и ужин. Кроме того, деньги теперь получают эфебы, эти юнцы, полторы тысячи городских стрелков, пятьсот стражников у верфей в Пирее и пятьдесят здесь, на Акрополе, семьсот магистратов в Афинах и столько же в других городах, солдаты гарнизонов, тюремная стража, матросы, гребцы... Охо-хо, всех и не перечесть.

   – Сиротам, калекам и больным выдаются два обола в день, – добавила Аспасия. – На государственный счёт будут содержаться до совершеннолетия сироты и дети погибших на войне. Всего же таких людей около двадцати тысяч. Верно, Софокл?

   – Да, двадцать тысяч. Кроме того, по Новому закону учреждена театральная касса – феорикон. Все желающие могут получить из неё по два обола в день во время Лёней и Великих Дионисий для посещения спектаклей. Эту меру я приветствую. Перикл предложил? – спросил Аспасию Софокл.

   – Да, думая о тебе, о твоих новых драмах, Софокл, и об Эврипиде.

   – Спасибо. А о Кратине не думал? Говорят, что в новой комедии «Хироны» он говорит много обидного о Перикле.

   – Пусть. Перикл тоже посмеётся.

Спустившись с Акрополя, Аспасия направилась в Керамик навестить Феодоту. Её сопровождали двое слуг. Один нёс раскладной стул, на тот случай, если его госпожа захочет отдохнуть, другой – корзину с угощениями для Феодоты, которую она наполнила на Агоре – то, что взяла из дому ранее, оставила Фидию. В пути не отдыхала, торопилась – до заката оставалось не так уж много времени.

Феодота очень обрадовалась её приходу, защебетала, как соловей над гнездом соловьихи, принялась угощать всякими медовыми сладостями.

   – Не боишься посещать мой дом? – спросила она между сотней других вопросов. – Станут говорить, что Аспасия бывает в доме гетеры.

   – Нет, – махнула рукой Аспасия. – Всё равно обо мне болтают всякое. Если бы я даже сидела целыми днями взаперти, обо мне сплетничали бы – такова моя доля: каждому приятно сказать гадость о жене Перикла.

   – Он тебя по-прежнему любит?

   – Да, очень. Хочу родить ему ребёнка. Пойдёшь ли ты со мною в храм Артемиды – хочу попросить у неё сыночка.

   – Ай, – всплеснула руками Феодота. – Как это хорошо! Родить сыночка —это такая радость! Конечно, я пойду с тобой в храм Артемиды, в Элевсин, хотя это и далеко. Понесём ей много цветов и фруктов, целую телегу нагрузим, верно?

   – Верно, – согласилась Аспасия. – И сами усядемся на повозку – не идти же целый день пешком.

   – Правда. И возьмём вкусненькой еды. Будем целый день ехать и пировать. И петь гимны Артемиде.

Они поговорили об этом ещё некоторое время, а потом Феодота, вдруг став серьёзной, сказала:

   – Говорят, ты много участвуешь в делах мужа: даёшь ему советы, пишешь речи и даже законы, теперь вот зачастила на Акрополь к Фидию.

   – И что? – спросила Аспасия.

   – А то, что однажды тебя смогут осудить за грехи мужа. Заметь: всех вождей рано или поздно изгоняют из Афин, потому что всегда находится новый, который пообещает народу больше благ, чем предыдущий. Так было с Фемистоклом, так было с Кимоном, так может случиться с Периклом. Опасайся. Не вмешивайся в дела мужа. Тут есть ещё одна опасность: тебя могут осудить прежде, чем мужа. Ты у всех на виду. Это так заманчиво: сделать подножку Периклу, осудив его жену. Думаю, что Фукидид только и мечтает об этом.

   – Напрасные страхи, – ответила Аспасия. – Мне очень нравится быть Периклу не только женой, но и помощницей. Иногда мне даже кажется, что второе, быть помощницей, мне нравится больше, чем быть только женой. Будь я мужчиной, я тоже стала бы стратегом, оратором и вождём. Это так здорово – управлять государством, а не только десятком своих слуг.

   – Смотри, я тебя предупредила, – сказала Феодота. – А по мне, так лучше всего оставаться всю жизнь любимой женщиной. Никто не требует от нас большего – ни люди, ни боги. Это так хорошо. Вот поедем в Элевсин просить Артемиду.

Как только солнце закатилось за гору, Аспасия распрощалась с Феодотой и заторопилась домой – не только потому, что не любила ходить по городу в темноте, при свете коптящего факела, но больше всего потому, что хотела дождаться возвращения мужа домой, чтобы обрадовался, увидев её, вышедшую ему навстречу, и поцеловал. Нет ничего слаще поцелуя с любимым после разлуки, пусть и короткой.

Перикл пришёл с удручающей вестью – некто Зенодот, судовладелец из Пирея, выставил в портике архонта-царя жалобу на Акансагора, обвинив его в нечестии и измене.

   – Зенодот написал, что Анаксагор богохульствует, заявляя, будто божественное Солнце – всего лишь раскалённый камень или раскалённый кусок железа и что свет Солнца – только от этого огня. Далее он написал, что, по учению Анаксагора, Луна – тоже камень, оторванный от Земли, что она источает не божественный свет, а лишь отражённый свет Солнца, что на Луне есть равнины и горы и что там живут люди, а затмение Луны бывает оттого, что Земля загораживает свет Солнца, падающий на Луну, наводит на Луну свою тень, что затмение – никакое не знамение или предсказание бед, а простая штука, которую легко устроить с другими предметами на земле для разъяснения.

   – А в чём его измена? – спросила встревоженная Аспасия.

   – В том, что он родом из Ионии, из Клазомен, что был там близок с персами и послан сюда как персидский осведомитель о наших делах, приставлен ко мне и всё от меня знает и сообщает персам, будто бы даже перехвачено его послание к персам, в котором он предупреждает их о том, что Кимон идёт с флотом на Кипр, будто это может подтвердить капитан какого-то судна... Ложь всё это! – тяжело вздохнул Перикл. – Но по такому обвинению афиняне могут приговорить Анаксагора к смерти. Анаксагор уже знает о жалобе Зенодота, я был у него. Лежит, укрывшись плащом, и говорит, что хочет умереть от обиды, потому что всю жизнь просвещал афинян, а они его хотят погубить.

   – И что теперь делать? – спросила Аспасия. – Нельзя ли упросить этого Зенодота, чтобы он взял свою жалобу обратно?

   – Нет. По закону – нет. Раз уж она выставлена в портике архонта-царя, значит, по ней непременно состоится суд.

   – Но почему Зенодот? Кто он?

   – Он сделал это по наущению Фукидида.

   – Значит, это и против тебя?

   – Значит, и против меня. Анаксагор – мой учитель, а каков учитель, таков и ученик, за что осуждён учитель, за то следует осудить и его прилежного ученика – за те же мысли, за те же воззрения.

   – Анаксагор не сможет защититься?

   – Он подавлен, обижен, силы покидают его, он хочет умереть до суда.

   – Нельзя ли ему уехать из Афин до суда, бежать?

   – Прослыть трусом – хуже смерти. Ты это знаешь.

   – Да. Надо убедить Анаксагора, что следует защищаться, отмести жалобу Зенодота как ложную и злонамеренную.

   – Не всё в этой жалобе ложь. О Солнце, о Луне – всё правда. Об этом написано в сочинениях Анаксагора. Афиняне не хотят знать правду о небесных светилах, небо и светила – обиталище богов, а не вращающиеся под куполом горящие камни. Этого они Анаксагору не простят.

   – А обвинения в измене тоже нельзя опровергнуть?

   – Можно. Но достаточно одного богохульства, чтобы осудить Анаксагора на смерть или на изгнание из Афин. И тем показать, что смерть или изгнание заслужил также я.

   – Фукидид так много вредит тебе, что пора и его предать суду.

   – Да. Но не теперь. Только после суда над Анаксагором.

   – Ты должен выступить против Фукидида. Я его ненавижу.

   – Хорошо, – согласился Перикл.

   – И постарайся убедить Анаксагора, что надо защищаться. Я пойду к нему утром, тоже поговорю об этом.

   – Я хотел тебя об этом просить.

   – И позову Протагора. И Сократа. Надо составить для него защитительную речь.

   – Да. – Перикл обнял Аспасию. – Сделай это. У тебя всё получится.

Анаксагор, сын Гезесибула из Клазомен, что в Ионии, приехал в Афины, когда ему было двадцать лет, а Периклу десять. Отец Перикла, услышав однажды спор Анаксагора с софистами в портике на Агоре, нашёл, что Анаксагор мудрее многих, пригласил его в свой дом и сделал учителем сына. Многие годы они были неразлучны, а потом, когда Перикл возмужал, Анаксагор получил от него в благодарность хороший дом, завёл других учеников и жил, не зная забот, полностью отдавшись преподаванию и написанию сочинений о небе и о земле, обо всём видимом мире. Многие афиняне приводили к нему своих детей. Учился у него и сын Зенодота, судовладельца из Пирея, юноша нерадивый и не склонный к наукам. Он много досаждал учителю ленью и глупыми выходками – Анаксагор не раз видел, как тот мочился на цветы в его саду, – отчего и вынужден был обратиться к Зенодоту с просьбой, чтобы тот отдал сына в учение к кому-нибудь другому. Оскорблённый, Зенодот затаил обиду на философа, о чём узнал Фукидид и подсказал ему, как отомстить. Фукидид продиктовал Зенодоту жалобу. Так возникло это страшное обвинение – в нечестии и измене, целиком придуманное Фукидидом.

Слуга проводил Аспасию в комнату, где Анаксагор, укрывшись с головой, лежал на кровати с прошлого вечера, с того самого часа, как узнал о жалобе Зенодота. Слуга предупредил Аспасию, что его хозяин отказывается от пищи и питья, временами что-то бормочет и стонет, что, если следовать его приказу, Аспасия не может войти в его комнату, так как строго велено никого не допускать к нему («Даже самого Перикла, если он ещё раз придёт к нему», – сказал слуга), но что он, ослушавшись хозяина, всё равно впустит её, так как лучше понести наказание за нарушение приказа, чем, как сказал слуга, «дать нашему хозяину умереть от голода и печали».

   – Анаксагор, это я, – сказала Аспасия, остановившись у кровати. – Открой лицо и посмотри на меня – я долго старалась придать моему лицу красоту, какой ты ещё не видел.

   – Я всё видел, – ответил из-под покрывала Анаксагор, – и небывалую красоту, и ужасное уродство. Я всё видел.

   – И всё же посмотри на меня, ведь я всегда нравилась тебе.

   – Это правда, – после некоторого молчания сказал Анаксагор и открыл лицо. – Что скажешь? – спросил он. – Я уже похож на мертвеца?

   – Очень похож. Я даже не уверена, что ты жив.

   – Жив, конечно. Но хочу умереть – такая жестокая обида. Я надеялся, что афиняне будут долго помнить меня как мудреца и учителя, а не как богохульника и персидского лазутчика. Я так много старался, я воспитал прекрасного вождя, твоего мужа, а они хотят меня убить.

   – Если ты встанешь и возьмёшь себя в руки, они не убьют тебя. Ты докажешь судьям свою невиновность, они накажут за ложный донос Зенодота и будут любить тебя как прежде или даже больше, радуясь тому, что оправдали тебя, сделали добро, хотя могли убить. Вставай! – потребовала Аспасия. – Мудрый человек должен поступать мудро. Невиновному мудро защищаться, а не хандрить, разве не так?

   – Так, конечно, – согласился Анаксагор. – Но нет никаких сил.

Аспасия приказала слугам Анаксагора – с его согласия, разумеется, он не мог противиться её требованиям – искупать своего хозяина в горячей и холодной воде, натереть маслами, одеть в новые одежды, подстричь усы и бороду, напоить густым вином с мёдом, надеть на голову венок из сельдерея, который придаёт мыслям стройность, а телу бодрость, и снова заговорила с ним, но теперь уже не в комнате, а в саду, где было много цветов и солнечного света:

   – Ты будешь защищаться, Анаксагор. Правда?

   – Правда, – ответил Анаксагор вяло, без всякой решимости.

   – Ты сам составишь защитительную речь или тебе помочь? Мы позовём лучшего логографа, найдём всех твоих родственников, которые придут на суд и будут плакать, умоляя присяжных пожалеть и оправдать тебя.

   – Всё это будет? Суд, речи, плачущие родственники, лица сочувствующих и злорадствующих афинян?

   – Конечно.

   – Нет! Нет, Аспасия. – Анаксагор закрыл рукою глаза. – Я не вытерплю всего этого, мне лучше умереть до того, как всё это случится.

   – Ах Анаксагор. – Аспасия погладила старого друга по голове. – Твоя смерть нас очень огорчит. Мы станем считать себя виновными в том, что не защитили тебя. Хочешь, я сама составлю защитительную речь, тебе останется только прочесть её. Так немного – только прочесть. Я сумею разжалобить судей и убедить их в твоей правоте. Ведь я прочла почти все твои сочинения, ты знаешь, сам давал мне читать их, я объясню твоё учение как такое, которое угодно богам и людям, а обвинение в измене мы просто отбросим – ты так давно живёшь в Афинах, что стал афинянином больше, чем многие другие, которые родились здесь. Перикл сказал, что мне удастся составить такую речь. Ты позволишь?

Анаксагор не ответил.

   – Я могу обратиться за помощью к Протагору, к Сократу, к Продику...

   – Только не к Сократу, – сказал, немного оживившись, Анаксагор.

   – Почему?! – удивилась Аспасия. – Сократ – твой друг.

   – Он мой друг, конечно, но он ничего не понял из того, что касается моего учения об Уме, творящем мир из мельчайших семян, которые я называю семенами вещей. Однажды, это было давно, ему кто-то рассказал, что прочёл в моих сочинениях, будто причиной всему служит Ум. Он сразу же прибежал ко мне, стал хвалить меня, что я нашёл выход из всех затруднений, если утверждаю, что всему причина – Ум, ведь только Ум может устроить всё наилучшим образом, а не какая-то там вода, или огонь, или воздух, или даже обременённый страстями и потому обречённый на ошибки и неудачи бог... Он радовался и даже плясал, ликуя. Но потом, когда прочёл мои сочинения, которые выпросил у меня, вдруг изменил своё мнение о моём учении и стал утверждать, что всё в нём нелепо. Сократ не станет защищать меня, нет.

   – Какой ты смешной человек. Он твой верный друг, хоть и не разделяет, как ты говоришь, твоё учение. Твоё учение – это не весь ты, а лишь часть твоих мыслей.

   – Нет! – резко возразил Анаксагор. – Моё учение – это весь я. Кто отвергает моё учение, тот отвергает и меня. Не зови Сократа. И Протагора не зови, и Продика. Никого не зови. Я не доживу до суда, не хочу. Так я избавлю всех вас от хлопот: умер – и всё, со всеми это случается, и никто в этом не виноват – ни люди, ни боги. Нас убивает время. Оно и превращает всё в ничто – разделяет, размельчает, обращает в пыль... Нет, никого не зови, Аспасия.

   – Хорошо. Я никого не стану звать. Но я уже пришла, я пришла, Анаксагор. Ты будешь жить и защищаться. Иначе я тебя прокляну. Ты должен знать, что, защищая себя, ты будешь защищать Перикла. Не предавай Перикла!

   – Тебя и Перикла? – переспросил, хмурясь, Анаксагор.

   – Да. За Зенодотом стоит Фукидид. И если хочешь знать жестокую правду, то не в тебе дело, не в твоём учении, не в твоих проступках, а в том, что ты – учитель Перикла, вождя свободных афинян... Дело только в этом. Не Зенодот хочет наказать тебя, а Фукидид. И не тебя он хочет наказать, а Перикла. Если ты друг Перикла, ты должен жить и защищаться. Если враг ему, если хочешь предать его – умри, я принесу тебе яду.

Он долго молчал, сидя рядом с Аспасией на скамье под тенистым деревом. Потом встал, вышел на освещённую солнцем тропу, обернулся к Аспасии и сказал:

   – Я не предам вас. Но у меня нет сил. – Он медленно опустился на землю и лёг. Аспасия бросилась к нему, позвала слуг. Анаксагора унесли в дом, положили на кровать, дали холодной воды.

   – Ничего, – сказал он Аспасии, – не пугайся, я ещё поживу. Напиши для меня речь. Я буду счастлив прочесть речь, написанную такой прекрасной рукой...

   – Ах, старик, старик, – улыбнулась Аспасия, – тебе уже шестой десяток, а ты о прекрасной женской руке.

   – До самой смерти буду любить твои прекрасные руки, – сказал Анаксагор и закрыл глаза, засыпая.

Этот старик, конечно, безбожник. Кто читал его сочинения – они свободно продаются в орхестре, – тот знает об этом. Богохульствуют все софисты: одни сомневаются в существовании богов, как Протагор, другие утверждают, что их никогда не было – так ответили бы, наверное, Фалес, Анаксимандр и Анаксимен, если бы их спросили, – третьи утверждают, что существование богов невозможно допустить даже в мыслях. Афиняне причисляют Анаксагора к софистам, хотя Сократ называет его философом, не мудрецом, а любителем мудрости, поскольку он не столько открывает новые истины, сколько собирает старые из любви к ним. Все эти благоглупости, будто небесные тела – только камни или куски раскалённого железа, принадлежат не Анаксагору, а другим мудрецам, например Анаксимену из Милета, у которого учился Анаксагор и который, в свою очередь, был учеником Фалеса и Анаксимандра. Все они – Анаксимен, Фалес и Анаксимандр – давно умерли, и, когда б Анаксагор не откопал их сочинений, никто, наверное, так и не узнал бы, что Солнце, Луна, Земля, другие планеты и звёзды созданы не богами, а возникли сами собой из пыли, из воды, из эфира, из огня и из всяких других веществ, которыми наполнен видимый и невидимый мир. Ум, говорит Анаксагор, придал всем этим веществам вращение, смешивая их и разделяя, отчего и возникли все предметы. Где какого вещества собралось больше, там и предмет тому соответствует – в золоте больше золотой пыли, в мраморе – мраморной, в железе – железной, в серебре – серебряной. Из соединения подобных частиц возникают определённые вещи, о которых можно сказать, что это золото, это серебро, это медь. Из смешения разнородных частиц – неопределённые вещи: грязь, пепел и всякое месиво – хаос. Возможно, что всё так и происходит. Но откуда взялись эти вещества, эти мельчайшие семена всего сущего? Не создал ли их всё тот же Ум, Разум, Нус или кто-то ещё, кого Анаксагор называет этими именами? Ум – сущность чистая, всезнающая, всесильная, которая ни с чем не смешивается, но всё творит. Если это так, то почему её нельзя назвать богом, ведь это всё равно, как её назвать, от имени, – если его менять, – сама сущность не изменится. И вот получится, что всё создал бог – и семена вещей, и сами вещи. И расположил их в мире так, как мы теперь видим: Земля у нас под ногами, а над головой – Луна, Солнце, подвижные и неподвижные звёзды. И всё происходит по воле бога: когда Земля становится между Солнцем и Луной, то наступает затмение Луны, когда же Луна становится между Землёй и Солнцем, то затмевается Солнце. Созданные богом, они движутся по воле бога и сообщают своим положением в небесах о божественной воле. И вот ещё что: если бог создал весь мир, то он мог создать и помощников, чтобы управлять этим миром вместе с ним, чтобы иметь досуг и отдых, когда это нужно, и не вникать самому во все дела, во всё разнообразие, творимое под небесами. Этих помощников бога мы тоже называем богами, он – главный, он их отец, как Зевс. Да он и есть Зевс, а все прочие боги – дети его.

Рассудив таким образом, можно, наверное, оправдать Анаксагора, снять с него обвинение в богохульстве и, может быть, даже представить его более верующим в богов, чем многие другие, ибо он постиг их сущность, которая есть Ум и Благо, творящие всё из себя.

Все эти мысли и рассуждения надо вложить в защитительную речь Анаксагора, и пусть Зенодот попытается опровергнуть их – ума не хватит, потому что ведь не читал Анаксагора. И Анаксимена, конечно, не читал. Впрочем, обвинительную речь Зенодот произнесёт не свою, а ту, что напишут для него его добровольные помощники – Фукидид, например, или кто-то по просьбе Фукидида, кто-нибудь из логографов, которые за деньги готовы обвинить в богохульстве даже самого Зевса. И уж они-то постараются напичкать речь Зенодота выдержками из сочинений Анаксагора, где у планет и звёзд отнята не только их божественная сущность, но и простое благолепие, совершенство.