Текст книги "Воля дороже свободы (СИ)"

Автор книги: Анатолий Герасименко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 22 страниц)

– Петер, бери конягу под уздцы, – сказал Кат, – да пойдём уже. Часа через три начнёт темнеть.

Петер подошёл к лошади, погладил по лбу. Та изогнула короткий хоботок, обслюнявила его ладонь в поисках сахара. Фыркнула, хлестнула хвостом по ногам и издала недовольное ржание. Петер со вздохом потянул за уздечку. Лошадь хлопнула похожими на капустные листья ушами, дёрнула оглобли. Телега не шелохнулась: стояла, как вкопанная.

– Застряла, кажется, – сказал Энден. – Колесо в яму попало.

Кат упёрся в тележный борт и сквозь зубы сказал:

– Навались…

Но, едва телега сдвинулась с места, как голова у него зверски закружилась, а в глазах потемнело. Он почувствовал, что падает, схватился за некрашеные, занозистые доски. Борт с подлой услужливостью откинулся на петлях. Кат полетел вверх тормашками – и в тот же момент телега накренилась, а ничем не закреплённая бомба поехала прямо на него. Петер закричал «Осторожно!» Энден вцепился растопыренными пальцами в гладкое тулово бомбы, но та вырвалась у него из рук и заскользила боком. «Рванёт, – мелькнуло среди чёрных звёзд в голове Ката. – Вот и спасли мир».

Однако ничего не рвануло. Рядом возникла Ирма, сделала быстрое движение. Бомба резко остановилась. Под её колесом, у самого края телеги, торчал камень.

– Ирма! – воскликнул Петер. – Заклинила! Молодец!

Ирма улыбнулась и отряхнула руки.

– Битте, – сказала она.

Серый мальчишеский костюм, который ей купила Фрида перед отъездом из Рунхольта, чуть запылился спереди.

«И правда молодец, вовремя подсуетилась, – подумал Кат, с трудом садясь на задницу. – А я – нет».

– Надо привязать эту штуковину, – выдавил он. – Справитесь?

Они справились – без него, втроём. Бомбу надёжно закрепили на телеге, ближе к передку, чтобы меньше болтало на кочках. Петер приспособил для этого ставшие ненужными вожжи. Энден вызвался было тащить на себе палатку, чтобы лошади было легче, но расстался с этой мыслью, предприняв единственную попытку взвалить на себя громоздкий брезентовый тюк.

К оазису решили идти таким порядком: впереди – Кат (потому что он был высоким и раньше мог заметить опасность, а ещё потому, что он шёл медленней всех), Петер с Ирмой – сбоку от лошади, а Энден – позади.

Так и двинулись.

Солнце мирно катилось к горизонту, над пустошью сгущалась вечерняя дымка. Закатный свет гладил изувеченные деревья и остовы домов, наполнял синевой воронки от снарядов. Петер что-то говорил Ирме; та всё больше молчала, только порой роняла в ответ слово-другое. Но Петеру, кажется, этого было вполне довольно. Иногда Ирма доставала из большого нагрудного кармана блокнот и что-то записывала на ходу. При этом лицо её то и дело сводило гримасой тика: мигал левый глаз, кривились губы.

Кат подозревал, что ей очень сильно повезло в плену. Должно быть, рейдеры берегли товар, предназначенный для продажи – особенно молоденьких девочек. В принципе, Кату было на это плевать; но жизнь его и без чужих бед становилась с каждым днём всё тяжелей и безрадостней, и оставалось её, жизни, по-видимому, не так уж много. Поэтому его вполне устраивало то, что Ирма, придя в себя после гибернации, оказалась улыбчивой и спокойной. И не слишком много говорила.

Он вёл лошадь под уздцы, стараясь не замечать поселившуюся в голове мёртвую зыбь. Глядел вдаль, тщетно ожидая, что на горизонте появится пустыня. Глядел по сторонам, высматривая врагов, хищников или какую-нибудь неодушевлённую дрянь – тоже, по счастью, тщетно. Посматривал под ноги, чтобы не споткнуться. Оборачивался, проверяя, в порядке ли остальные. И шёл вперёд, вперёд, вперёд.

Порой ему казалось, что он жил здесь когда-то. Бегал пацаном по отцовскому хутору, кормил свиней, вырезал из дерева игрушечных человечков, объедался кровяной колбасой. Став постарше, ходил на танцы, ухаживал за девчонками, пил местное светлое пиво. Женившись, растил сыновей, покупал саженцы для яблоневого сада, откладывал деньги на новый дом. Всё – чтобы однажды ночью сгореть заживо во время вражеской бомбардировки. Вместе с женой и обоими сыновьями…

Маркел когда-то говорил, что жить своей волей – дорогое удовольствие. Да, воля тех, кто развязал войну, дорого встала всему Вельту.

Кат встряхнулся, отбросил волосы с лица и вдруг заметил невдалеке странную яму: совершенно круглую, глубокую, с тёмным содержимым. Он остановил лошадь; та, воспользовавшись передышкой, принялась щипать траву хоботком, а Кат свернул с намеченного курса и подошёл к яме.

На дне её колыхалась чёрная жижа. Вздувались и лопались пузыри, оставляя после себя каверны, похожие на голодные круглые рты. Кат сразу сообразил, где видел подобное: под Китежем, рядом с поглощённой Разрывом деревней Вершки. И ещё – на Батиме, около гигантского древнего бункера.

В воздухе чувствовался назойливый душок падали. У дальнего края ямы из жижи торчала скрюченная, с остатками высохшей плоти звериная лапа.

Кат почувствовал, как начала зудеть кожа – сперва зачесались ноги, потом перекинулось на живот и спину. «Фонит, зараза», – подумал он.

Держась за руки, подошли Петер с Ирмой. Чуть хромая на левое копыто, приблизился Энден.

– Что это? – спросил он. – Болото? Лужа?

Кат покачал головой:

– Такое попадается только рядом с оазисами. Будьте начеку. По-моему, штуковина опасная.

– Может, сделаем палки? – предложил Энден. – Будем, так сказать, зондировать почву. Особенно пригодится тому, кто идёт первым.

Кат отступил от ямы: чесотка стала невыносимой, кожу стягивало. Подкатывала тошнота.

– Не помешает, – сказал он.

Энден огляделся. Позади, саженях в двадцати от ямы стояло тонкое деревце, которому на вид было не больше года. Профессор сказал «о!» и направился к деревцу. Он по-прежнему прихрамывал. Копыта цеплялись за густую траву.

– На Китеже, – сказал Петер тихо. – И на Батиме. Помнишь, да?

Кат кивнул. Поверхность жижи была подёрнута закисшей плёнкой. Трупный запах накатывал волнами: только успеешь притерпеться, как шибает сильнее.

– Значит, Разрыв уже близко… – начал Петер. Больше Кат ничего не услышал, потому что его поглотило чужое воспоминание.

Тысяча двести людей.

Они стояли на огромном поле, расчерченном кругами. Каждый круг вмещал ровно триста человек. Больше – нельзя; он знает, он пробовал. Кончилось неудачей. Много жертв, бессмысленные потери. А ведь так сложно отбирать подходящий материал! Новые люди, люди-боги – они должны быть умными, здоровыми, физически развитыми. Должны быть, в конце концов, красивыми. Прекрасному новому миру потребны соответственные миряне.

Подопытные готовились к отправке. Они волновались, они не знали толком, чего ждать. Узнаете чуть позже, детишки. Позже, когда телепорты перенесут вас куда-нибудь подальше от убогой Земли. Чудесные надёжные телепорты на левитирующей базе. Прежние хозяева Батима оставили славное наследство.

Теперь всё принадлежало ему.

Он воссоздал старые технологии, и теперь это всё принадлежало ему одному.

И люди ему принадлежали. Они были частью эксперимента. Очень большого эксперимента, который он придумал сам, от начала до конца.

Отличного эксперимента.

Их ждали другие машины – там, куда они готовы были отправиться. Машины, что сделают их богами. Тоже по триста человек за раз. Массовость! Уравновешенные выборки! Все группы подобраны по признаку этнической принадлежности. Контролируемые испытания. Минимизация влияния вмешивающихся переменных. Конечные точки…

Пора!

Он взялся обеими руками за рубильник, чтобы включить телепорты.

И вдруг стало темно.

И тесно.

…И больно. Боль жила не в его теле, а пронизывала всё вокруг. Весь мир был сплошными муками. И темнотой. И теснотой. Вероятно, телепорты не имели отношения к происходящему – он понимал это с огромным трудом, самым краешком разума. Зато боль, темнота и теснота в понимании не нуждались. Они просто наваливались со всех сторон и истязали.

Жизнь была страданием, страдание было жизнью. Он читал раньше, что такова в принципе природа вещей. Читал в книгах по философии. Но он никогда не придавал философии значения. А вот теперь узнал всё на себе. Жизнь – страдание. Страдание – жизнь. Жизнь, страдание, жизнь, страдание, и так дальше, по кругу, по кругу, по кругу, по…

Из круга его вырвал крик.

Кричал Энден.

Зажмурившись на миг от солнечного света, Кат развернулся на каблуках и побежал, неловко топая по скользкой траве. «Срань, – думал он, – вот срань-то! На минуту отвлёкся!» Петер нёсся рядом, и, размахивая по-девичьи руками, летела чуть позади Ирма.

Яма, в которую угодил Энден, была здоровенной, не меньше сажени шириной. Он по самую грудь увяз в чёрной жиже. Очки сбились набок, вытаращенные глаза смотрели вверх, руки из последних сил цеплялись за край ямы. Между сжатых до синевы пальцев торчали сухие травинки. «Пф-ф», – пыхтел он при каждом выдохе. – «Пф-ф».

Кат схватил его за запястья, страшно горячие, как у больного лихорадкой. Потянул – тщетно. «Пф-ф», – дышал Энден. Подоспели Петер с Ирмой, вцепились в лямки профессорского рюкзака. «Взяли!» – скомандовал Кат. Энден икнул. Его плечи подались вперёд – на вершок, не больше. «Ещё взяли!» – прохрипел Кат. Дёрнули снова, и снова, и опять… Наконец, яма раздражённо чавкнула, и Энден медленно выпростался из ловушки.

Его оттащили подальше, на ровное сухое место. Петер сунул ему под голову свою сумку, расстегнул ворот рубашки. Энден перестал пыхтеть, дышал глубоко и хрипло. Как ни странно, его тело и одежда были чистыми – от чёрной жижи не осталось и следа. Словно она впиталась внутрь.

Кат вдруг понял, что уже несколько минут чувствует волнами накатывающую дурноту. Кожу опять стягивало, будто вымазанную глиной. «Неужто и я дозу хватанул?» – он машинально отступил на шаг. Дурнота при этом чуть ослабла. Кат попятился ещё; кожа перестала зудеть. Он нашарил в телеге флягу с водой, вернулся к Эндену – тут же вновь замутило, зачесалось, ноги стали ватными.

Кат нагнулся, поднёс горлышко к губам учёного, помог напиться. От того несло жаром: казалось, пролившаяся из фляги вода зашипит, стекая по заросшей бородой щеке.

Энден закашлялся.

– Шайссе, – сказал он ясным голосом.

Ирма тихонько всхлипнула.

Кат отошёл к телеге, ощущая, как с каждым шагом утихает тошнота и отступает слабость. Сомнений не оставалось: источником фона был Энден.

Петер стоял рядом, потирая шею, и растерянно глядел вокруг, словно искал кого-то, кто мог бы ответить – зачем бывают такие ямы в земле, зачем люди в них падают, и как теперь быть.

Впрочем, особого выбора не оставалось.

– На телегу его, – сказал Кат. – Дадим лекарство от горячки. И двигаем дальше.

Они расчистили место позади бомбы, постелили сложенную в несколько слоёв палатку. Уложили Эндена – раскалённого, шепчущего под нос вельтские слова. Петер разыскал в багаже снадобье от лихорадки, которое дала в дорогу Фрида, и Энден, давясь, разжевал пару таблеток.

Солнце висело над горизонтом неподвижно, как гвоздём прибитое.

Лошадь, хлопнув ушами, стронула с места потяжелевшую телегу. Теперь дорогу предстояло выбирать ещё тщательней прежнего. Кат двинулся в путь; шёл медленно, высматривая в траве чёрные ямы, огибая ухабы и рытвины. Позади слышался скрип тележных колёс и слабый шёпот профессора, порой прерываемый стоном. Высохшая трава на ветру издавала жестяной шелест.

Через несколько минут Ката нагнала Ирма.

– Умрёт? – спросила она требовательно.

Кат покачал головой:

– Не знаю.

Лицо Ирмы исказилось от тика. Она склонила голову и с полверсты шла молча. Потом замедлила шаги, выждала, пока с ней поравняется телега, и продолжала путь позади, рядом с Петером.

«Плохо дело», – угрюмо думал Кат. Жалость он всегда полагал самой бестолковой вещью в мире. Даже если бы всё население Вельта сейчас принялось жалеть Эндена, тому бы не стало легче ни на секунду. Но незадачливый учёный действительно мог умереть. И смерти он вовсе не заслуживал. Десятилетиями исследовать Разрыв, собрать бомбу по чертежам Основателя, отправиться в экспедицию, чтобы, возможно, спасти мир – и погибнуть из-за какой-то дерьмовой жижи в тридцати верстах от цели. Да, такого никому не пожелаешь.

Кат не знал, куда от этого деваться. То ли последнее свидание с Адой было тому виной, то ли привязалась за время странствий с Петером скверная привычка жалеть кого ни попадя – но он всё-таки сделался мягким. Непригодным для того, что ждало впереди.

К тому же, Кат чувствовал, что беда, приключившаяся с Энденом – далеко не последняя из грядущих бед. Обычно он гнал от себя такие мысли, полагая их пустой игрой ума. Доверять стоило снам; доверия заслуживали чужие воспоминания, содержавшие реальные сведения о том, что когда-то приключилось с людьми; безусловно можно было довериться биению пневмы в собственном теле, если дело касалось поиска пути между мирами.

Предчувствие же – штука ненадёжная. Какой прок от ощущения скорого несчастья, если не знаешь конкретно, что с тобой станется? Упадёт на голову кирпич? Ограбят в подворотне лихие люди? Накормят в трактире тухлятиной? От всех этих напастей можно уберечься без всякого предчувствия. Достаточно поглядывать по сторонам (и вверх), держаться подальше от мест, где легко устроить засаду, и не обедать в дешёвых харчевнях. Словом – быть настороже. Это отличный совет на каждый день, да что там – на каждую минуту жизни. Будь всегда настороже, ходи опасно, думай, прежде чем делать. И предчувствия не понадобятся.

А если завтра грянет беда, которую ты не в силах отвести, то тем более нет смысла тревожиться заранее. Только испортишь себе последние часы спокойной жизни.

Но здесь, в глухой пустоши, среди руин, Кат не мог отвязаться от грызущей тревоги. Голову тяготила боль. Каждый шаг давался всё трудней. Позади, на телеге исходил жаром несчастный Энден. Рядом брели Петер с Ирмой: осунувшиеся лица, поникшие плечи, горькое молчание. Хотелось поскорей объявить привал, упасть прямо на землю и уснуть.

Ещё больше хотелось шагнуть через Разрыв на Китеж. Увидеть Аду. Коснуться Ады… Но – что, если времени не осталось совсем? Что, если уйдешь в Разрыв, потратишь время, силы, дух, выйдешь на Китеже – а там песчаные дюны подобрались к самому её дому? И ты будешь стоять, глядя на красные облака в небе, думая, что мог бы сейчас быть на несколько вёрст ближе к оазису, и понимая, что уже ни за что не успеешь.

Солнце никак не заходило, а, значит, можно было идти дальше.

Нужно было идти дальше...

Сзади вдруг послышался скрип. Лошадь взвизгнула и дёрнула уздечку.

– Стой! – крикнул Петер. – Застряло!

Кат обернулся и увидел, что переднее колесо телеги попало в узкую, но глубокую трещину.

– Ети мой череп, – пробормотал он на словени и прибавил громче, по-божески: – Давайте выталкивать.

Они стали выталкивать. Сперва Ирма тянула за уздечку, а Кат с Петером наваливались плечом на задний борт. Спустя четверть часа бесплодных усилий они сняли с телеги Эндена, принялись толкать снова – столь же безрезультатно. Затем выгрузили провиант и вещи; и это не помогло. И только когда Кат, слепой от плывущих перед глазами цветастых кругов, спустил на землю бомбу – только тогда колесо, в конце концов, высвободилось, и телега сдвинулась с места.

Солнце к этому времени уже закатилось. Нечего было и думать о том, чтобы продолжать путь в подступавшей темноте.

– Всё, – сказал Кат, отдуваясь. – Здесь и заночуем.

Палатка была просторная, военная, рассчитанная на шестерых. Тяжёлая отсыревшая ткань, казалось, вся сплошь состояла из углов и складок: обдирала кожу на пальцах, как наждак. Кат вбил колья, натянул полог, повесил под потолок хилую лампу. Втащил внутрь Эндена и рухнул рядом с ним. От этого снова замутило, стянуло невидимой коркой кожу, и тогда Кат из последних сил отполз в дальний угол.

Откинув брезентовую полу, в палатку влезли Петер с Ирмой.

– Надо бы поесть, – озабоченно сказал Петер и, покосившись в сторону Эндена, добавил: – Гельмунда покормить… Вы голодны, Гельмунд? Пить хотите?.. А ты, Демьян?

– Ешьте сами, – выдавил Кат. – Я не буду.

– Костёр развести? – запинаясь, спросила Ирма. – Консервы разогреем. Я кофе сварю.

– Разведите, – прохрипел Кат. – Спать снаружи будем.

Петер подумал, потом тихо ахнул.

– Из-за… – он показал глазами на Эндена.

– Да, – сказал Кат. – Фон сильный. Опасно.

Петер засопел.

– Ладно, – сказал он. – Мы сейчас…

– Подождите, – вдруг произнёс Энден. – Послушайте.

Петер подался к нему. Ирма села рядом. Кат повернул голову – даже это движение далось с трудом.

Энден пожевал губами, уставившись вверх.

– В дистанционном режиме бомбу взорвать очень просто, – начал он. – На торцевой панели под индикатором есть две настроечные рукояти и кнопка запуска. Правая рукоять – расстояние, левая – время. Один оборот правой – миля. Один оборот левой – минута…

– Вы не волнуйтесь, Гельмунд, – вставил Петер, нахмурившись. – Берегите силы.

– Если левую оставить на нуле, – настойчиво продолжал Энден, – взрыв произойдёт сразу после остановки устройства. Но на всякий случай я предусмотрел возможность отсрочки. И… ох-х… И можно настроить отложенный взрыв после остановки. Ох-х-х…

– Что вы нам рассказываете, – сказал Петер с трудом. – Сами на месте всё сделаете.

Энден поморщился.

– Не надо, – сказал он. – Ничего я уже не сделаю.

В палатке повисла тишина.

– И вот ещё, – сказал Энден. – Если что-то случится с автоматикой – если устройство не поедет, или не взорвётся… Надо вскрыть панель. Там сбоку такой замок, несложный, вроде щеколды. И внутри – рычаг. Большой. Снизу – батарейный отсек, но это вас волновать не должно, кристаллы всё равно нечем заменить, он там только оттого, что… Ох-х… Оттого, что мне так было проще собирать… Так вот, рычаг скоммутирован со взрывателем. Надо перекинуть его вверх. Сил не жалейте, рычаг тугой, чтобы не сработал случайно. И всё… произойдёт. Понятно?

Петер молчал. Ирма тоже молчала – держась за щеку, словно болел зуб.

– Понятно? – повторил Энден.

– Да, – сказал Кат.

– Хорошо, – Энден посмотрел на него. – Хорошо…

Закрыв глаза, он мерно, глубоко задышал.

– Спит, – неуверенно сказал Петер и переглянулся с Ирмой. Та стиснула лежавшие на коленях руки. Петер вздохнул, достал из тюка с вещами одеяло и накрыл Эндена до подбородка, подоткнув края.

– Лошади овса забыли дать, – сказал он и полез наружу.

Ирма последовала за ним: ей почти не нужно было пригибаться. Взявшись за прикрывавший выход брезент, она неловко обернулась и кивнула Кату. Кат не знал, что означал этот кивок – «доброй ночи» или «всё будет в порядке», или нечто совершенно другое, – но кивнул ей в ответ.

Полежав ещё пару минут, он собрался с силами и тоже выбрался из палатки.

Была уже ночь. Пустошь тревожно пахла землёй и горячим металлом, на небе взошли две луны: одна – яркая, сапфировая, другая – красная, мутная, как кровью налитая. Между лунами проклёвывались редкие звёзды. Рядом что-то звонко трещало: наверное, Петер ломал сухостой для костра. Слышался негромкий, печальный голос Ирмы. Петер отвечал ещё тише и печальней, и, вторя ему, тяжело вздыхала лошадь.

Вдруг всё как-то завертелось, поехало, и через секунду Кат обнаружил, что лежит на спине. Лежать было довольно жёстко, но не холодно, а главное – в таком положении почти не кружилась голова. Он повернулся набок, пристроил под ухо локоть. Сквозь спутанные волосы увидел всполох огня, наполовину освещённое лицо Ирмы, костровой шалашик из неровно обломанных веток.

– Петер, – позвал он. – Через три часа разбудишь. Как обычно.

Петер что-то ответил.

А Кат мгновенно уснул.

…Ему приснились тьма и боль.

Тьма была союзником боли, усугубляла её, делала всесильной. Свет, свет! Хотя бы огонёк, как от спички! Только что ведь был, куда делся?! А ещё лучше – большое окно, во всю стену, от пола до потолка. Он бы смотрел в окно, разглядывал небо, землю, людей. Это отвлекло бы от мук. Вот бы увидеть что-нибудь. Дать работу глазам, отогнать боль, втиснуть её в дальний уголок тела, забыть…

Но у него не было ни глаз, ни тела.

Было только страдание.

Вдруг в этом сплошном чёрном страдании родился звук. Плакала какая-то женщина – тихо, жалобно, далеко-далеко. Он двинулся вперёд, устремился к плачу всеми мыслями, всей сутью. Временами рыдания затихали, и тогда он цепенел от ужаса, полагая, что потерял ещё и способность слышать – потерял всё. Но плач возобновлялся, и он с радостью летел туда, где плакали… Летел? А может, перемещался ползком, или катился, или бежал со всех ног? Определённо не бежал, ведь ног у него не было. Впрочем, неважно. Незначительно. Пренебрежимо мало. Он стремился к плачу, стремился, стремился…

Плач стал отчётливым и близким.

Кат открыл глаза.

Уже рассвело, но утро было пасмурным и неприютным. Солнце пряталось за слоистым туманом, будто устало от вида земли и не хотело на неё глядеть. Боль исчезла, растаяла вместе со сном, но плач, который вроде бы тоже приснился Кату, наяву не прекратился. Наоборот – стал громче.

Кат поморгал, приходя в себя, а потом всё вспомнил: как в него стреляли, как Энден собрал бомбу, как они отправились в путешествие. Вспомнил яму.

И понял – кто это плачет сейчас. Из-за чего плачет. По кому.

Он встал, добрёл до палатки и заглянул внутрь.

Энден лежал на брезентовом полу, маленький, жёлтый, с запрокинутой головой. Из-под одеяла торчала стиснутая в кулак рука. Глаза после смерти остались распахнутыми. Ирма, всхлипывая, пыталась их закрыть, ей почти удавалось, но, как только она отнимала пальцы, мёртвые веки медленно уползали вверх, и потухшие зрачки по-прежнему буравили пустоту.

Рядом, ссутулившись, сидел Петер.

Кат протиснулся в палатку и опустился на пол рядом с ним, ожидая вызванного магическим фоном прилива дурноты. Однако, как ни странно, труп не фонил. Совсем. Как будто сырая, порождённая ямой магия обладала разумом, и единственной её целью было убийство. Прикончив Эндена, она исчезла без следа.

Петер осторожно, словно боялся разбудить, погладил покойника по плечу.

– Мы же… – он выдохнул, собрался с силами. – Мы же ничего не могли. Не могли ведь, а?

Ирма прерывисто вздохнула. Энден лежал у её ног, непохожий на себя, храня странное выражение лица: словно вспомнил с нетерпением и досадой, что собирался сделать напоследок важное дело, но понял, что уже не успеть, да так и умер. Лампа лила на него из-под полога тусклый, ненужный свет.

– Ничего не могли, – пробормотал Петер, пряча нос в воротник куртки. – Ничего…

«Две настроечные рукояти и кнопка запуска, – вспомнил Кат. – Правая рукоять – расстояние, левая – время».

– Да, – сказал он сипло и откашлялся. – Но ещё кое-что можем.

XIX

Две с половиной тысячи лет живу я на свете, сын горшечника из Коринфа, и две с половиной тысячи лет не знаю, как быть, когда приходит любовь. Пожалуй, самые свои глупые и разрушительные поступки я совершал из-за любви. Не менее глупые, но приведшие к счастливой развязке – тоже. И еще тысячи разных вещей, больших и малых, ужасных и восхитительных, происходят только оттого, что человека толкнула под руку Киприда.

О неумолимая богиня! О мягкие крылья птиц, что влекут твою колесницу! О розы, мирты, маки, яблоневый цвет! Любовь – расстройство ума или движущая сила космоса? Жестокая болезнь терзает моё сердце, или это душа рвётся на волю, потому что ей тесно в убогом человеческом теле? Всей моей долгой жизни не хватило, чтобы найти ответы.

Точно могу сказать лишь одно: подлинная любовь всегда испытывает тебя на прочность.

Лучший Атлас Вселенной

Нужно было спешить.

Пока Петер убирал палатку, Кат запаковал тело Эндена в спальный мешок, наглухо затянул горловину и дотащил до телеги. Он думал, что придётся успокаивать лошадь, однако это странное животное проявило полное равнодушие к присутствию мертвеца. Только изогнулась вопросительным знаком длинная шея, да раздулись ноздри на конце обвислого хоботка.

Мешок был твёрдым – Энден успел окоченеть – и страшно тяжёлым. Но Кат сумел забросить его на телегу в одиночку. И бомбу пристроил на место почти без труда. Ему вообще было сегодня получше: перестала, наконец, болеть и кружиться голова, и, несмотря на все усилия, ни разу не распустился перед глазами калейдоскоп разноцветных кругов. Видно, сказался долгий сон на воздухе.

Петер, напротив, по всем признакам чувствовал себя хуже некуда. Лицо осунулось, движения были вялыми, как будто мальчик двигался в толще воды. «Зря пацан дал мне отоспаться, – думал Кат. – Сам теперь едва не падает. А ну как придётся бежать или телегу толкать из ямы?»

Однако ни бежать, ни толкать пока нужды не было. Они двинулись прежним порядком: впереди – Кат, сзади – Петер с Ирмой, а в середине покорно топала лошадь. Вокруг тянулась всё та же перепаханная войной пустошь, с неба сквозь мутные облака слепо глядело солнце, и не было никакого признака того, что где-то рядом притаился оазис Разрыва.

Кат, однако, перед тем как отправляться в путь, сверился с компасом. Если верить карте покойного Эндена, до оазиса оставалось не больше пятнадцати верст.

Полдня – и на месте.

Только вот продвигаться теперь получалось куда медленней. Кат всё-таки вырезал себе длинную палку из сухостоя. При виде любой подозрительной ямки или ложбинки он первым делом останавливал лошадь. Затем в ход шла палка. И только после того как ямка была совершенно вся истыкана и проверена, телега ехала дальше. Из-за этого они делали в час не больше двух вёрст.

Когда солнце поднялось на четверть от положенной ему высоты, Петер окликнул Ката.

– Вон там, – сказал он, показывая, – хорошее место. Видишь?

Кат присмотрелся. Место не было хорошим; строго говоря, здесь вообще не могло быть хороших мест. Но труп требовалось где-то оставить, и лежавшая на холме толстая бетонная плита вполне для этого подходила. Хоронить Эндена не было ни сил, ни времени. К тому же, копать землю на пустоши, где встречаются смертельные ловушки, заполненные фонящей дрянью – неважная идея. Кат мог бы спрятать мертвеца в Разрыве, но потерял бы при этом столько пневмы, что, прежде чем возвратиться на Вельт, ему пришлось бы выпить Петера едва ли не подчистую, а мальчик и так был совсем плох.

Поэтому они с утра договорились найти Эндену временное пристанище. Если всё пойдёт, как надо, то на следующий день за телом можно будет вернуться – и тогда уже, не торопясь, похоронить.

А если всё пойдёт не так, как надо, то, вероятно, следующего дня они уже не увидят.

Лошадь взошла на холм. Телега встала вровень с плитой, так что остальное оказалось делом нетрудным. Петер взялся за ноги, Кат – за плечи, и они вместе перенесли Эндена на потрескавшийся бетон.

«Не добрались бы падальщики», – подумал Кат. Впрочем, в небе уже давно не было заметно птиц, а животных на пустоши он вообще не встречал – если не считать дохлого существа в яме с чёрной жижей. Даже мухи не спешили появляться, хотя Кат по опыту знал, что мухи слетаются на мертвечину там, где их вовсе не ждёшь. Например, в подвале Ады…

– Откроем ему лицо? – еле слышно спросила Ирма.

Кат пожал плечами.

Петер закусил губу и, путаясь в шнуровке, развязал горловину мешка. Минуту он стоял без движения, со страхом и жалостью изучая черты Эндена – пожелтелую, застывшую маску. Потом, пересилив себя, положил ладонь на лоб мертвеца и помедлил, беззвучно шевеля губами.

– Ладно, – сказал он наконец и отвернулся.

Ирма шагнула вперёд. В руках у неё был венок, сплетённый из полевых цветов – неизвестно, где она их собрала, Кат не видел ни одного цветка с тех пор, как покинул Рунхольт. Ирма пригладила растрёпанные волосы Эндена и пристроила венок на его голове. Лицо её исказилось тиком. Отступив назад, она взяла Петера за руку, и оба замерли, не говоря ни слова.

«Он ведь тогда спросил: может, палки сделаем? – Кат скрипнул зубами. – А я ему: не помешает. Он и пошёл…»

Из-за облачной завесы выглянуло солнце, осветило плиту и лежавшего на ней Эндена. Петер с Ирмой переглянулись и крепче сжали сцепленные руки. «Решили, наверное, что это – добрый знак, – сердито подумал Кат. – Лучше бы пасмурно было. Под солнцем-то он до завтра сильней тронется…»

– Пойдём, – сказал он глухо. – Пора.

И они двинулись туда, куда вели компас и карта.

К оазису.

Вскоре стало теплее, поднявшийся с утра ветер унялся. Над долиной сгустилась блёклая пелена: туман не туман, дым не дым, а так, призрачное марево. В этом мареве расплывались края горизонта, звуки становились плоскими и ненастоящими, а солнечный свет терял силу и казался больным. Под ногами неприятно пружинило, будто Кат шагал по живой плоти, прикрытой слоем дёрна. Лошадь качала головой в такт собственной поступи и, похоже, дремала на ходу.

Повсюду была смерть.

Смерть пряталась в руинах домов, притворяясь сплетением теней – тихая, безглазая, голодная. Когда-то она здесь пировала, когда-то вся пустошь была её охотничьим угодьем. Теперь настало время бескормицы. Надолго ли?

Смертью была пропитана зыбкая почва. Близость Разрыва превратила землю в одну сплошную ловушку. Яма, полная чёрной гущи, могла подстерегать на каждом шагу – замаскированная травой и обломками, скрытая высохшим древесным корнем.

Смерть ждала их позади в облике Эндена. Если даже всё сложится удачно, им предстоит вернуться к телу, которое уже начнёт тлеть, и заняться похоронами.

Смерть готовилась встретить их впереди. В оазисе. В пустыне, где время бежит с десятикратной скоростью, где песок обжигает, как угли, где пневма выходит из тела с каждым ударом сердца.

И ещё – смерть ехала с ними на телеге. Тяжёлая, блестящая, с горящим глазком индикатора на боку.

Конечно, ни о чём, кроме смерти, думать не получалось.

Кат вспоминал день, когда Ада убила Валека.

Он тогда впервые увидел покойника. И испугался. Страшно было потому, что его мёртвый брат совсем не походил на себя самого. Будто кто-то подлый утащил куда-то живого мальчика – шумного, капризного, вертлявого – и взамен принёс неподвижное, чужое существо. У этого существа было скверно сделанное лицо, лишь отдалённо напоминавшее щекастую рожицу Валека – как отвратительная карикатура. Страшней всего становилось из-за чувства, что труп вот-вот задвигается, встанет, начнёт жить своей особой мёртвой жизнью – и это по-прежнему будет труп. Не Валек.

А рядом рыдала Ада. Не переставая. «Я не смогла. Не смогла. Что мне делать, Дёма? Что мне делать?..»

И Кат придумал – что делать. Это было вроде озарения, только наоборот: не свет, а темнота, которая вспыхнула в голове и с тех пор жила там безвылазно.

Он взвалил труп на плечи, и ушёл с ним в Разрыв, и вернулся уже без него.

«А Маркел знал? – думал Кат, осторожно переставляя ноги и держа наготове палку. – Мать ничего не поняла, это точно. Да и неудивительно: едва умом не тронулась из-за пропажи Валека, не до выводов ей было... Но Маркел тогда уже с нами жил, и к Адиным родителям заходил часто. Наверняка ведь догадывался».