Текст книги "Воля дороже свободы (СИ)"

Автор книги: Анатолий Герасименко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 22 страниц)

Он похлопал себя по предплечью. Петер слушал, кивая после каждого слова.

– На всякий случай, – продолжал Кат, – постарайся вспомнить Разрыв. В подробностях. Ну, там дюны, солнце, виноград.

– Какой виноград? – встрял Петер. – Ой, простите.

Кат помолчал. Мертвец, кажется, с каждой секундой вонял всё сильнее. Сверху, из кухни, донеслось приглушённое пение Ады.

– А, точно, – сказал Кат наконец. – Ты же ночью там был, и винограда, наверное, не видел… Ну, значит, вспоминай, что видел. Глаза лучше закрыть. Я буду вслух считать до ста. На счёт «сто» оба отправляемся. Понял?

Петер отчаянно кивнул – так, что голова чуть не отвалилась.

– А можно вопрос? – спросил он тонким голосом.

– Валяй, – разрешил Кат.

– Почему до ста?

– Потому что я всегда считаю до ста. Чтобы успеть сосредоточиться.

Петер потёр бедро: видно, зашиб при падении.

– И всё-таки, как мне следовать за вами? Туда, в Разрыв?

– А это ты сам должен знать. Ты мироходец.

– Ага… – Петер хлопнул глазами. – Ладно.

– Ты не думай, – посоветовал Кат. – Ты делай. Само должно выйти.

Он поставил подсвечник на пол и пошарил возле ящика с углём. Верёвка лежала там же, где обычно – свёрнутая в лохматое кольцо, слегка отсыревшая, масляная на ощупь. Склонившись, Кат принялся обвязывать труп. Сделал петлю, завёл верёвку мертвецу под мышки, затянул узел. Потом настал черёд ног: здесь дело пошло полегче, нужно было только обмотать колени и оставить сверху такую же петлю, как на груди.

Закончив, он выпрямился и помассировал поясницу. Нашарил в нагрудном кармане плаща футляр. Достал чёрные очки, надел. Темнота, едва разбавленная светом свечей, стала непроглядной.

– Ну, готов? – взявшись за петли, Кат напряг для пробы мускулы. Мёртвый стропальщик был твёрдым, как статуя, и чудовищно тяжёлым – вроде бы, даже тяжелей, чем вчера.

Петер, судя по шороху, пытался развязать мешочек с песком.

– Готов, – послышалось спустя минуту.

– Свечки задуй, – велел Кат. – И хватайся.

Звук торопливого выдоха сквозь сжатые губы. Мальчишеские пальцы, вцепившиеся в руку ниже локтя.

– Раз. Два. Три. Четыре. Пять…

Капля пота сползла по виску, щекоча кожу, точно муха. Ни с того ни с сего вспомнился вчерашний снегопад – тихий, сказочный. Тихий снегопад на улице и гнусный скандал в доме.

«Думай о солнце», – сказал себе Кат.

– …Двадцать семь. Двадцать восемь. Двадцать девять…

Из кухни слышалось пение. Запах яичницы добрался до подвала. Душок падали и пряный аромат разогретого масла были так же несовместимы, как песня Ады и обвиняющее молчание покойника.

«Стоп. Думай о солнце».

– …Пятьдесят два. Пятьдесят три. Пятьдесят четыре…

Ада закончила «Ой, на горе» и начала «Вир, вир, колодец». У неё был нежный голос, пела она очень правильно: сказывались уроки фортепиано. И ещё – как это называется? Да, сольфеджио. «Охрененное сольфеджио она вчера устроила», – скривился Кат и тут же отогнал эту мысль, чтобы думать только об одном. О главном. О том, что было главным именно сейчас.

–…Восемьдесят. Восемьдесят один. Восемьдесят два…

«Солнце. Солнце, солнце». Вот теперь он был готов. Из головы удалось выгнать всё лишнее, остался единственный образ: слепящее белое пятно в бездонном небе.

Он расставил ноги пошире, поднатужился и оторвал труп от земли.

– Девяносто семь, – верёвочные петли заскрипели, затягиваясь под мёртвым весом. – Девяносто восемь. Девяносто девять…

Петер изо всех сил сжал его предплечье.

– Сто, – сказал Кат.

Мир сгинул.

Исчез тёмный подвал, пропали холод, духота, запах тления.

Вместо этого возникло солнце.

Жаркое и яркое, небывало жаркое и немыслимо яркое, оно затопило собой всё вокруг. Ослепило – даже сквозь очки. Горячий, как из домны, ветер лизнул щёку.

Кат с облегчением разжал руки, выронив мертвеца на песок.

– Уже всё, – сказал он Петеру. – Открыл бы глаза, что ли.

Тот, заслонившись рукой, разлепил веки и тут же сощурился от нестерпимого света. Охнул:

– Получилось! У меня… У нас получилось! Сударь Демьян, это же оно, да? Это Разрыв?

– Угу, – Кат присел и принялся развязывать узлы на покойнике. – Разрыв.

Петер проморгался и, держа ладонь у лба, обвёл долгим взглядом лежащую кругом пустыню.

От горизонта до горизонта простирались дюны – нехоженые, вылизанные ветром с одной стороны и обрывисто осыпающиеся с другой, похожие на складки гигантской жёлто-серой простыни. Вдалеке поблескивали мнимой водной гладью миражи. Небо по краям ещё хранило оттенок утренней лазури, но выше лазурь таяла в сверкающей белизне, и в центре этой белизны кипело беспощадное, неимоверных размеров светило.

– Здорово, – выдохнул Петер. – Совсем не то, что ночью! И жарко как…

Кат закончил возиться с трупом и свернул верёвку в кольцо. После китежского мороза жара казалась благом, почти чудом. Впрочем, он знал цену таким чудесам: пара часов под раскалённым солнцем – и останешься здесь навсегда.

– Под ноги гляди, – сказал он Петеру. – Кусты видишь? Это песчаный виноград.

Петер с опасливым интересом присмотрелся к чёрному кусту, что рос неподалёку между дюнами. Словно бы почуяв его взгляд, из розетки листьев выползло покрытое трещиноватой корой щупальце, огладило песок и спряталось.

– Ого, – Петер поёжился. – Как будто облизывается, да?

Кат прицепил свёрнутую верёвку к поясу. Поддёрнув штанину, он показал шрам на голени – полукруглую отметину, будто от капкана.

– Ничего себе, – только и сказал Петер.

– Там пасть с зубами под землёй, – объяснил Кат. – Обходи подальше. Лучше – саженей за пять.

– Буду обходить, – серьёзно пообещал Петер. – А какие ещё тут бывают… ну, опасности?

Кат почесал переносицу под очками.

– От теплового удара помереть можно, – сказал он. – Сейчас-то утро, ещё терпимо. А вот днём будет уже по-настоящему горячо.

Петер кивнул. Вытер пот, бисером выступивший на лбу.

– И пневма всё время уходит, – Кат выпростал из-под рукава духомер, сдвинулся так, чтобы на прибор упала тень. Камень ещё светился, хоть и заметно бледнее, чем накануне. – Задержишься подольше, хоть днём, хоть ночью – и привет.

Петер покачал головой, впившись взглядом в духомер. На труп, валявшийся у ног, он старался не смотреть.

– Ладно, – подвёл итог Кат. – Пора отсюда сваливать. Погоди минуту.

Ноги в зимних ботинках по самую щиколотку увязали в горячем песке. Кат поднялся на вершину дюны. Неторопливо повернулся вокруг себя, дыша размеренно и глубоко. Закрыл глаза. Постоял, слушая шорох песка и шелест ветра, ощущая, как солнце всё сильней припекает спину в тёплом плаще.

– А почему… – донёсся снизу голос Петера, но Кат вскинул руку, и мальчик послушно замолк.

Ветер, словно ждал знака, тоже успокоился. На минуту стало почти тихо, лишь беспрестанно шептались между собой мириады песчинок, да звенел в ушах ток крови.

«Куда?» – спросил Кат. Спросил беззвучно, не словом, не мыслью даже, а как бы весь стал вопросом, самой сутью превратился в поиск, в жажду найти выход. Больше не было Демьяна Ката, упыря, курьера, личного снабженца градоначальника Будигоста. Был только вопрос.

«Куда?»

Сердце застучало чаще, шум в ушах стал сильней. Грудь наполнила нежная тоска, как будто вспомнил что-то давно забытое, милое, детское, что уже не вернуть, да и не надо, достаточно просто вот так вспоминать порой и грустно улыбаться…

Снова подул ветер. Кат поморщился, сжал кулаки. Попасть в Разрыв для опытного мироходца – дело нехитрое. Возвратиться в реальность – задача посложнее.

«Куда?»

В этот миг вся пневма, что была в его теле, упруго и мощно толкнулась в одном направлении, да так, что он едва не упал. Толчок был устремлён вперёд и в сторону, на северо-запад – если, конечно, представить, что здесь существуют такие вещи, как север с западом.

Ветер окреп, сбросил на лицо прядь волос. Кат убрал волосы пятернёй. Открыл глаза.

Пневма указала ему путь точно в распадок между дюнами, где рос одинокий куст песчаного винограда.

– Неудачно, – пробормотал Кат и добавил в голос, так, чтобы услышал Петер: – Пойдём.

Он спустился с дюны и зашагал к распадку. Куст учуял его приближение: щупальце выпросталось на два аршина, заюлило кругом в поисках добычи. Кат, оставляя глубокие следы на пологом склоне, взял левее. Петер шёл по пятам, хватал воздух открытым ртом.

Проходя мимо куста, Кат нагнулся, зачерпнул горсть песка и швырнул его в розетку блестящих остроконечных листьев. Послышался чавкающий звук. Щупальце, извиваясь раненой змеёй, втянулось и пропало.

Пневма по-прежнему звала вперёд, туда, куда смотрели короткие тени от верхушек дюн.

Когда куст остался позади, Петер спросил:

– А с этим… С телом вы ничего больше не будете делать?

– Нет, – ответил Кат.

– Почему? Оно исчезнет?

Кат пожал плечами.

Петер расстегнул пуговицы на куртке.

– Его занесёт песком, да?

Кат заприметил впереди ещё один куст песчаного винограда и сделал три хороших шага в сторону, чтобы обойти его подальше.

– Может, и занесёт.

– То есть, если прийти сюда завтра, тела уже не станет? – Петер стащил куртку и перекинул её через руку, оставшись в рубашке: ни дать ни взять модник с Большого проспекта (бывшего проспекта Основателя).

Кат покосился на небо. Солнце жарило всё сильнее.

– Ни завтра, ни когда ещё ты сюда больше не попадешь, – сказал он. – Каждый раз оказываешься в новом месте.

– А-а, – Петер покрутил шеей. – Ну, а если подождать? Скажем, остаться тут до вечера?

– Сдохнешь, – отрезал Кат.

– А-а, – снова протянул Петер.

Немного погодя он спросил негромко:

– Вы всегда их здесь хороните? Каждого, кого она…

Кат остановился, как вкопанный. Сила, тянувшая его за собой в неизвестность, исчезла. Он был в точке перехода – невидимой, неотличимой от всего остального. В точке, которую можно найти, только прислушиваясь к собственной пневме.

Если ты, конечно, мироходец.

– Так, – сказал он. – Встань рядом, поближе. Будем выходить.

Петер повиновался. Кат вынул из-за пазухи камушек с дырой, который носил, не снимая, на прочном шнурке. Это был кусок гранита, отколотый от фундамента его дома и обточенный наждаком. Кат взвесил камушек в ладони; поколебавшись, спрятал обратно. Ещё раз бросил взгляд на духомер, светившийся ровным неживым светом.

Петер обмахивался полой куртки. Пот прочертил пыльные дорожки на его лбу, на щеках, на шее.

Наконец, Кат решился.

– Надо бы наведаться кое-куда, – сказал он.

В кармане плаща ждал своего часа ивовый прутик, подаренный градоначальником после встречи в ратуше – кусок обычной ветки, длиной три вершка, с обломанным расщеплённым концом.

Кат показал Петеру прутик.

– Якорь, – сказал он. – Это чтобы вернуться на наш свет.

– Он с Китежа, да? – Петер взмахнул пушистыми ресницами.

– Да, – сказал Кат. – Хватайся за руку. Обратный переход сложнее. Нужна кровь. Моя.

Он зажал в кулаке градоначальников подарок, подождал, пока Петер уцепится за предплечье, и достал из-за отворота плаща булавку.

Уколол палец.

Выдавил розовато-белую каплю крови на прутик и закрыл глаза.

– А мне что делать? – начал было Петер. – Ой!

Пустынный жар отступил. Кожу на лице обдало морозным ветерком. Под ногами захрустел снег.

– Ой, – повторил Петер. – Уже вернулись.

Кат открыл глаза и снял очки.

– Тактильный контакт, – сказал он, пристраивая булавку обратно под лацкан. – Пока ты со мной, больше ничего не надо делать.

– Ладно, – Петер поёжился от холода, натянул куртку и застегнулся до горла.

– Мироходец, – продолжал Кат, – способен взять в Разрыв всё, что может на себе унести. Но не живого человека. Живого – только другого мироходца.

– Понял, – Петер покивал. – А когда я… ну, сам буду?

– Потом. Когда-нибудь.

Петер вздохнул, удовлетворившись сказанным.

Кат огляделся.

Ивовый прутик сработал как надо.

Они стояли у речной излучины, на берегу, где ветром намело твёрдый слой наста. Из-под укрывавшего реку льда торчали бурые стебли засушенного на корню рогоза. Чуть дальше, слева от Ката и Петера, виднелась ивовая роща – сплетение голых веток и кривых стволов, откуда, наверное, и был родом прутик-якорь. Ещё дальше спала под снегом равнина, холмистая, белая, усеянная тёмными пятнами таких же рощиц и перерезанная оврагами. Над всем этим висело скучное, полное серых облаков небо.

В общем, если смотреть влево, это был обычный зимний пейзаж.

Справа…

– Ох, мама, – сказал Петер. Не на божественном языке сказал, по-своему, но Кат понял.

И внутренне с ним согласился, потому что справа находилось нечто совершенно невозможное.

В полусотне шагов от излучины лёд на реке обрывался – ровно, как гигантским ножом срезанный. Точно так же обрывалась и линия снега, обнажая бледную прошлогоднюю траву, которой была укрыта полоса земли шириной не более сажени.

За ней начиналась пустыня.

Пепельно-серые дюны – точно такие же, как в Разрыве, только поменьше. Обломанные, скрюченные остовы деревьев. Редкие россыпи валунов. Почти доверху занесённое песком русло реки.

И чёрные, зубчатые руины домов вдали.

«Полтораста квадратных вёрст, – вспомнил Кат. – А эти развалины, видимо – село Вершки. Да, дерьмовое дело».

– Вы утром рассказывали, – сказал Петер хрипло. – Это то, с чем вас просят справиться? Разрыв, который прорвался в… ваш обычный мир?

Кат не ответил. Он смотрел в небо над пустыней. Там мог бы оказаться небосвод Разрыва, голубой по краям и раскалённо-белый в зените. Могли бы нависать слоистые, привычные для Китежа облака, полные дождя, или снега, или чего-то среднего, ледяного и мокрого одновременно. Кат не удивился бы даже, обнаружив там яркую тропическую синь, какую он видел во многих мирах, где обитали люди, привычные к жаре и фруктам – и готовые задёшево продать эти самые фрукты пришедшему с другого света курьеру.

Но над иссушенной землёй реяли багровые комковатые сгустки – тучи не тучи, дым не дым, а непонятно что. Будто в полную воды чашку плеснули бычьей крови, и кровавые слои, не спеша перемешиваться с водой, плыли, клубились, распускались. Над границей между пустыней и снежной равниной багровое месиво словно бы утыкалось в незримый барьер, где, шевелясь, как живые, собирались тёмные бахромчатые ленты.

И этот барьер двигался вперёд – еле заметно, но неуклонно. Вместе с ним перемещалась и граница на земле. Снег подтаивал, в мокрую траву обваливались ноздреватые комья.

– Сюда идёт, – прошептал Петер. – Сударь Демьян… Видите?

Кат кивнул. Велел:

– Здесь постой.

Неторопливо, выбирая, куда поставить ногу, он пошёл к разделу между снегом и песком. Тут и там виднелись странные округлые ямы. Проходя мимо такой, Кат заглянул внутрь и нахмурился: внизу, наполовину утонув в вязкой чёрной жиже, догнивало тело какого-то небольшого животного. От ямы ощутило фонило сырой магией.

Приблизившись к полосе оттаявшей травы, он осторожно протянул вперёд руку. Из области Разрыва не шло тепло, рядом с границей стоял такой же морозец, какой ощущался на отдалении, у речной излучины. «Интересно, с той стороны тоже холод не чувствуется?» – подумал Кат.

И, сделав три шага по траве, ступил на песок.

«Ого!»

Жар навалился со всех сторон, сдавил, вышиб дух. Кат с трудом подавил желание вернуться. Наоборот, заставил себя идти дальше и осматриваться – здесь было на что посмотреть.

Небо цвета воспалённой плоти нависало над головой, готовое вот-вот упасть на землю. Обгоревшие скелеты деревьев перемежались каменными осыпями. Кое-где проглядывали необычные кусты песчаного винограда: из собранных в пучки листьев торчали саженные колючие стебли. На вершинах росли соцветия, похожие на уродливые головы. Кат мог бы поклясться, что они следят за ним – незаметно, медленно поворачиваясь вслед – но предпочёл не проверять.

Вскоре он вышел к руинам. В развалинах угадывался дом с пристройкой и пара сараев. Между обвалившимися стенами лежал волнистый песок. Печная труба торчала из дюны, как обелиск в память о тех, кто жил здесь совсем недавно.

Кат обошёл руины кругом. Потрогал обугленные кирпичи, и они вывалились из кладки от его прикосновения. Треснул под ботинком лошадиный череп – гладкий, без единого клочка плоти. «Всего неделя, как здесь пустыня, – подумал Кат. – А кажется, что полвека прошло. И отчего всё горелое? От солнца, что ли, пожар занялся? Так ведь нет солнца». Впрочем, это был Разрыв. В Разрыве не действовали физика и логика. Верней, действовали, но на свой, враждебный манер. Похоже, здесь даже время текло по-особенному…

Время?

Издалека послышался голос Петера – беспокойный, зовущий. Спохватившись, Кат сдвинул рукав над духомером.

Камень почти не светился. Лишь в самой сердцевине теплился слабый огонёк.

– Пежь меня ёж, – выдохнул Кат. Развернувшись на каблуках, он побежал обратно, туда, где мельтешила у самой границы с пустыней крошечная мальчишеская фигурка. Петер, похоже, тревожился всерьёз: делал знаки руками, даже подпрыгивал на месте от беспокойства.

Кат бежал. Песок хватал за пятки, ветер упирался в грудь. Подкатывала тошнота, в пальцах кололись невидимые иголки – то были привычные, до омерзения знакомые признаки подступающего голода. Голода, который нельзя утолить едой. Пустыня жадно пила пневму Ката и, судя по духомеру, ей оставалось выпить совсем немного. Ну, а потом…

Он вспомнил лошадиный череп, сплюнул всухую и наддал ходу. Снежное поле манило обманчивой близостью, но странным образом оставалось всё таким же далёким, и Петер на его краю не спешил расти, а только махал над головой карликовыми ручками. Кат шумно дышал, выталкивал на выдохах матерные слова, подгонял себя. Старался не думать о том, хватит ли оставшейся пневмы.

Один раз отвлёкся: глянул на реку. Увидел срез ледяной корки, огромную массу воды, застывшую чёрной стеной. Всё это – по ту сторону границы, а по эту – высохшее, забитое песком русло. Заворожённый небывалым зрелищем, он пропустил куст песчаного винограда. Едва-едва отскочил от проворного щупальца, отмахнулся от другого, хищного, длинного…

И тут же – каким-то непостижимым чудом – вылетел на вожделенную полосу травы.

Поскользнулся, выровнялся. Разбрызгал ботинками губчатый снег. Рухнул на колени, завалился набок. Перекатился без сил на спину.

И задышал, глядя в знакомое, родное небо цвета булыжника. Небо, которое безразлично смотрело на него в ответ – как всегда.

Воздух ледяным нектаром лился в пересохшее горло. От плаща поднимался пар. Вокруг восхитительно пахло прелой травой и морозом.

На фоне неба появилось озабоченное лицо Петера.

– Всё хорошо? – спросил он. – Вы там как-то странно ходили. То быстро шагали, то вдруг как застынете на месте. И стоите по десять минут. Я жду-жду, часа два прошло уже… Замёрз, беспокоиться начал, решил вас позвать. Вы в порядке?

– Нет, – прохрипел Кат. Преодолевая огромную тяжесть собственной руки, он поднёс духомер к глазам. Камень светился еле-еле, зерно света в глубине мерцало, готовое погаснуть. «Два часа, – мысли были медленные, ватные. – Но как? Я же только до развалин… Этак и подохнуть недолго».

Он облизнул губы, откашлялся.

– Нужна… Пневма. Быстро.

Петер нахмурился.

– Я готов, – сказал он.

Кат с трудом сел. «Сволота, – подумал о пустыне. – Выжрала подчистую, стерва». Голова кружилась до тошноты. Протянув руку, он вцепился пальцами в пустоту перед лицом мальчика. Потянул на себя нечто неосязаемое, встретил взгляд Петера – и облегчённо вздохнул, почуяв, как струится вдоль вен и костей прямо в грудь молодая пневма.

«Один, два», – начал про себя Кат. В таких случаях он тоже считал до ста, не доверяя собственному голоду.

Туман в голове растаял, отпустила слабость. В мире прибавилось красок и света, небо из мрачно-серого превратилось в просто серое. Смотрело небо по-прежнему безразлично, но не по-злому безразлично, а так – будто сытый фабрикант на нищую чернь.

«Сорок три. Сорок четыре».

Колотьё в кончиках пальцев прошло. Всё обрело ясность и смысл. Даже собственное будущее, полное опасных странствий, виделось Кату теперь не таким угрожающим. Любой опасности при должном старании можно было избежать, а в конце маячили награда и слава. Что там будущее: подтаивающий снег, на котором сидел Кат – и тот казался сейчас исполненным высшего назначения и какой-то природной мудрости.

«Восемьдесят семь. Восемьдесят восемь». Больше всего на свете ему хотелось продолжать. Насыщаться, тянуть из чужого тела пневму, пока та не закончится. Так смертельно усталый человек, которого разбудили среди ночи, хочет провалиться обратно в сон. Так хочет пить измученный жаждой путник, который достал флягу и обнаружил, что из неё вытекла вся вода, кроме пары глотков на дне. Так голодный пёс, слопав в один присест брошенную корку хлеба, мечтает, чтобы ему бросили вторую…

«Девяносто девять. Сто».

Кат отдёрнул руку от лица Петера.

– Всё, – сказал он и завозился, поднимаясь на ноги. Опьянение свежей энергией одновременно бодрило и расслабляло, вселяло в сердце покой и зажигало в голове мысли. В точности, как бывает от выпивки. Только лучше. Намного лучше.

Петер слегка качнулся. Поморгал, прислушиваясь к ощущениям:

– Какое чувство странное. Словно… Не знаю… Словно под воду нырнул. Давит.

– Когда пневму упырю отдаёшь, всегда так, – сказал Кат. – Не как с обычным человеком обмениваешься.

Петер поёжился, тронул пальцами висок.

– А вам точно полегчало? – спросил он неуверенно.

– Да, – сказал Кат. – Ты что думал, я сверкать начну, будто б-брильянт?

Язык у него слегка заплетался.

– Нет, но… – Петер неуверенно огляделся. – Думал, вы больше возьмёте.

Кат показал ему запястье с браслетом. Духомер светился – бледно, вполсилы, но всё же намного ярче, чем тогда, в руинах.

– Мне хватит. Нам ещё домой надо перенестись. Для этого у тебя должны остаться силы. Я выпил достаточно, просто ты молодой. Пневмы много.

Петер оглушительно чихнул и лихо вытер сопли рукавом.

– Простыл, что ли? – спросил Кат.

– Не-а, – сказал Петер и чихнул громче прежнего.

Кат нашарил за пазухой камушек на шнурке.

– Хватайся за руку, – сказал он. – Домой вернёмся – водки налью.

– А я бы, знаете, сейчас лучше чего-нибудь горячего поел, – Петер несмело улыбнулся. – Да и вам, наверное, не помешало бы. Ваша… Ваша супруга, кажется овсянку предлагала?

Кат вспомнил Аду – как она с утра вышла к ним в переднике, как вернулась потом на кухню, и как пела там, на кухне «Вир, вир, колодец», пока он в подвале обвязывал верёвкой труп.

– Лучше водки, – сказал он.

IV

Каким бы могущественным ни был Основатель, в экономике он разбирался, как свинья в апельсинах.

В принципе, натуральный обмен пневмой – приемлемая вещь, если речь идёт о мелкой торговле. Но финансовая система целого государства не может опираться на бартер. Как совершать сделки? Как быть с утечкой энергии из кристаллов? Как возмещать потери при передаче на расстояние? Ну, и в результате люди стали вновь пользоваться деньгами. Сперва обеспечивали купюры энергетическими запасами. А со временем вернули для этого старое доброе золото. Его почему-то почти нигде нет в достатке, ни на одной планете.

Зато золото не превратится в ничто, если сломается банковский аппарат.

Лучший Атлас Вселенной

Танжер хорош, когда ты при деньгах. Кальяны на любой вкус ждут тебя в курильнях, готовые наряды развешаны перед лавками портных, из каждой пекарни пахнет свежей сдобой. В подворотнях дрессированные ящеры пляшут под пенье дудок, ожидая, когда сделаешь ставку – тогда твари, больше не сдерживаемые мелодией, кинутся друг на друга, и из ран польётся на мостовую лимфа. А в порту торгуют по-крупному: паучий шёлк, верховые муравьи, самопишущие краски, лодки из стабилизированного льда. И, конечно, рабы, рабы, рабы. Телохранители, слуги, кухарки, учителя, невольники для арены, для постели, и просто живая мебель. Рабство здесь так же обыденно, как солнечный зной. Да, Танжер хорош, когда ты при деньгах.

Танжер хорош, когда ты молод и красив. Шлюхи и танцовщицы не в счёт: тут полно свободных девчонок, которые ищут приключений. Они смеются, и носят короткие платья, и сладко пахнут. Одна не прочь выпить вина, другая – выкурить на двоих крошечную трубку, а у третьей всегда наготове инъектор с возбуждающим средством. Ночью вы загоните друг друга до полусмерти, чтобы под утро перехватить пару часов похмельного сна, а потом она уйдёт, оставив после себя только сонную одурь в твоей голове. Но это ничего. Вечером можно найти другую, и всё начнётся по новой. Да, Танжер хорош, когда ты молод и красив. Хотя, вообще-то, тебе перепадёт, даже если ты вовсе не красавец, и далеко не первой молодости. Это же Танжер, мать его.

Танжер хорош, когда ты ловок и смел. Богатые лохи сами идут в руки ловкачей. Есть тысячи способов отнять чужое добро – так зачем отнимать его незаконно, если гораздо веселей и безопаснее сделать это, не нарушая закон? Да и само слово «отнимать» здесь неуместно. Ах, что за чудесный зверь – лох! Грамотно подготовленный, разведённый, обработанный как по нотам, он сам отдаст всё, что захочешь. А коли вздумает жаловаться в полицию, сообразив, что его развели и обработали – так в полиции у него отберут последнее. Нет, лохом на Танжере быть нехорошо. Танжер хорош, когда ты ловок и смел.

…Кат всё это отлично знал.

Он был при деньгах. Градоначальник Будигост не пожалел золота, собирая в дорогу своего личного курьера, а золото стоило дорого во всех мирах Основателя – ну, почти во всех. И несколько мешочков с энергетическими кристаллами выдал Кату на дорогу Кила (ещё до инцидента с Чоликом). Кристаллы были драгоценными, максимальной ёмкости. Но кто считает деньги, когда на кону жизнь города?

Кат в свои тридцать два считал себя довольно молодым. И не уродливым. «Ужасно тебя ревную, – бывало, говорила ему Ада. – Вот каждый раз, как от меня уходишь. У тебя ж глаза как льдинки, прозрачные, и ямочка эта на подбородке. И руки, ух какие! И волосы, волосы черней ноченьки. Небось, девки все на улице оборачиваются. Эх, так бы и ходила везде за тобой». Он ничего не отвечал, потому что знал: ей нельзя за ним ходить. Нельзя ходить никуда.

И уж конечно, Кат был ловок и смел. Неловкий упырь не выживет ни на одном свете. Трусливый – тем более.

Тем не менее, невзирая на все указанные обстоятельства, Кат не находил в Танжере ничего хорошего. Он всегда считал Танжер говном. В этот раз мнение не изменилось.

Он так и высказался теперь:

– Говно.

Звук его голоса разошёлся по тихой, полутёмной книжной лавке, докатился до каждого угла, заставил вздрогнуть затёртые переплёты в витринах, распугал жучков-буквоедов под полом. Так расходятся круги по большой луже, в которую бросили камень.

Единственный покупатель – низенький толстячок с горбом – тихонько выскользнул на улицу. Хозяин-книжник, сидевший за прилавком, бросил на Ката взгляд исподлобья, но ничего не сказал и вернулся к своему занятию: продолжил заполнять цифрами пухлую тетрадь. На голове у него красовались небольшие загнутые рога, покрытые облупившимся пурпурным лаком. Левый рог был чуть больше правого.

– Говно, – проворчал Кат снова. – Всё впустую.

Петер пожал плечами:

– Вы сами сказали – надо отправляться на Танжер. Причём, просто оттого, что увидели сон.

Он стоял рядом с Катом, у высокой полки, и листал книгу на неизвестном языке. Книга была с картинками.

– Не просто сон, – сказал Кат. – Объяснял же.

– Объясняли, – покладисто кивнул Петер. – Извините.

– Хватит выкать, – сказал Кат.

– Извини, Демьян, – поправился Петер.

Он постоянно так ошибался: якобы оттого, что в его родном мире не было различий между «ты» и «вы». Кат не мог взять в толк, как можно что-либо путать в божественном языке, который известен любому человеку от рождения. Оставалось предположить, что Петер просто стеснялся звать Ката на «ты». Это было непривычно и весьма раздражало.

Ещё больше раздражало то, что Петер, похоже, ни на грош не доверял чутью Ката, и особенно – тому, что касалось снов. Всякий упырь видит чужие воспоминания: они приходят вместе с поглощённой энергией. Сила, которую берёшь у других людей, достаётся вместе с отголосками ярких впечатлений. Возможно, это влияет на восприятие мира в целом, потому что упырям время от времени снятся особенные сны. Будто из выпитой пневмы осаживаются, подобно золотому песку, отпечатки личностей. И ночью заглядываешь туда, где эти отпечатки хранятся, а они шепчут что-то своё, совместное. Вещее.

Человек-солнце уже снился Кату.

Раньше, задолго до чаепития с градоначальником Будигостом. Когда никто ничего ещё не знал о проникшем на Китеж Разрыве.

Перед тем, как отправиться в дорогу, пришлось рассказать про сны Петеру. Петер внимательно выслушал Ката, но, видимо, ни слову не поверил. Не верил и до сих пор. Что, опять-таки, раздражало. А вежливость, с которой Петер давал это понять – раздражала сверх всякой меры.

Кат в последний раз окинул взглядом книжные полки, где тесно стояли разноцветные тома всех степеней потрёпанности. В лавке имелись рыцарские романы, плутовские, любовные, исторические, романы философские, романы в письмах (скучные даже с виду) и один скандально известный, модный роман, состоявший из единственного предложения – правда, очень длинного. Также водились сборники новелл, стихов, афоризмов, труды по юриспруденции, естествознанию и прочей ерунде. На отдельной полке громоздились энциклопедии, словари и справочники. И атласы. Этих было штук двадцать. Самых обычных, дешёвых, с картами такого мелкого масштаба, что можно было покалечить глаза, пытаясь различить, где река, а где железная дорога.

Атласа, о котором говорил человек-солнце, здесь не было.

Его не нашлось ни в одном магазине Танжера, хотя Кат с Петером обошли уже больше трёх десятков. Танжер был огромным городом, пожалуй, самым большим из всех городов, заложенных людьми в мирах Основателя. Но не бесконечным. И здесь не так уж часто попадались книжные лавки – намного реже, чем, например, бордели.

«Последняя попытка, – решил Кат, – и можно уходить. Только вот куда идти?»

Вразвалку, скрипя пыльными дорожными ботинками, он приблизился к прилавку. Рогатый хозяин заведения всё так же выводил в тетради цифры, похожие на синих червяков, застывших в разнообразных мучительных позах.

Кат вытащил кошелёк, вынул золотую монету и положил на страницу тетради.

Хозяин и ухом не повёл.

– «Лучший Атлас Вселенной», – сказал Кат. – Есть такой?

– Вы уже спрашивали, – басом прогудел рогатый. Свободной рукой он смахнул монету со страницы и продолжил своё занятие. – Нету.

– Может, что слышал про этот атлас? – спросил Кат. Ему вдруг захотелось схватить хозяина за волосы и приложить лбом о прилавок. Желание было сильным, до зуда в пальцах.

Хозяин нахмурил крутые брови, выпятил челюсть и начал новую колонку цифр. Ему было немногим больше двадцати пяти лет: Кат знал, что по кольцам на рогах можно примерно узнать возраст роговладельца. Но этот бугай относился к известному сорту людей, которые способны заматереть ещё в отрочестве. Выглядел он солидно. Живот, какой бывает, если каждый вечер запивать танжерским пивом танжерскую выпечку; двойной подбородок; ранняя плешь; мешки под глазами… И толстенные мощные ручищи. С изрядными мускулами – хоть и под изрядным слоем сала.