Текст книги "Воля дороже свободы (СИ)"

Автор книги: Анатолий Герасименко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 22 страниц)

Кат крутанулся на каблуках.

Дверь в дюжине шагов от него была приоткрыта. В проёме, заслоняя лившийся изнутри свет, стояла чёрная фигура.

Кат нацелился палицей в фигуру и нажал кнопку.

Ничего не произошло.

Кат надавил на кнопку опять.

Снова ничего.

«Сломалась?!»

Ирма зашевелилась, сползая с его плеч. Кат едва успел подхватить её, чтобы не шлёпнулась головой вниз, и уложить на пол.

Через секунду под потолком коридора загорелся тусклый кристалл.

Дверь распахнулась шире. Тот, кто вышел первым – это был знакомый Кату по прежним встречам рыжий рейдер – сделал шаг в коридор. Следом выглянули ещё двое: вроде бы, те же, что похитили Эндена, но Кат бы не поручился.

Рыжий нахмурился и что-то спросил.

Петер, запинаясь, отозвался.

Рыжий выдал фразу, звучавшую беспрерывной чередой брани и оскорблений – как, впрочем, многие фразы на вельтском языке.

Петер коротко ответил.

Рыжий вдруг захохотал. Хлопнув себя по коленям, повторил ответ Петера – видно, это была какая-то удачная шутка. Рейдеры за его спиной тоже заржали.

«Пацан-то умеет выкрутиться, когда надо, – смекнул Кат. – Хорошо, что у нас обманки работают. Кажется, пронесло…»

Тут устройство на поясе Петера как-то не по-хорошему защёлкало. Поддельное лицо с россыпью прыщей над переносицей расплылось, истаяло. Мелькнула испуганная мальчишечья рожица. Всего на мгновение. Но иногда мгновение – очень долгая штука.

«Подгадил Чолик, стерва», – звякнуло у Ката в голове.

Рыжий прищурился: всё-таки света в коридоре было маловато. Повелительно крикнул. И стал приближаться, с угрозой шаря за пазухой. Его подельники оказались проворней – успели достать пистолеты, но пока не целились, держали стволами вниз.

«Всё», – Кат выронил бесполезную палицу и полез в карман. Толку от ножа сейчас было чуть. Но хоть так…

Вдруг Ирма резко, со всхлипом набрала воздуха и запела. Это был простой мотив, похожий на колыбельную, которой унимает младенца среди ночи усталая мать. Без слов, без смысла, просто несколько повторяющихся звуков. «А-а-а, а-а-а-а», – тихий, надтреснутый голос. Она лежала у стены, свернувшись в клубок. «А-а-а, а-а-а-а. А-а-а, а-а-а-а».

Рыжий остановился. Сжал кулаки, оскалился. На лбу пиявкой вздулась жила. Глаза забегали. Он что-то забормотал и с силой ударил себя в челюсть.

«А-а-а, а-а-а-а».

Один из рейдеров, стоявший у двери, выронил пистолет, упал на колени и затрясся. Кату показалось – смеётся; но через несколько секунд до его слуха донеслись рыдания. Рейдер ревел в голос, как маленький мальчик, и пистолет валялся рядом с ним, словно забытая игрушка.

«А-а-а, а-а-а-а. А-а-а».

Второй бандит выпучил глаза и вцепился в собственные волосы с такой силой, будто хотел сорвать с черепа скальп, а потом, загребая ногами, враскачку побрёл вглубь коридора. Каждый раз, когда он натыкался на стену, из груди его исторгался вопль. В конце концов, он нашёл выход в цех, где готовили штофф, и исчез в темноте.

«А-а-а, а-а-а-а».

«Ирма приходит в себя. У неё есть способность», – вспомнил Кат слова Петера. Похоже, способность Ирмы была недюжинной; удивительно, как девушку, обладавшую таким даром, смогли похитить и удерживать в плену.

Однако нужно было действовать.

Рыжий стоял слишком далеко – в трёх саженях от Ката. Он, в отличие от остальных, сопротивлялся дару Ирмы: нашарил-таки под курткой кобуру и пытался её расстегнуть. Кат двинулся было вперёд, но опоздал. В лоб ему уставился пистолет. Воронёный ствол ходил ходуном, рейдера трясло, как с лютого похмелья. Неизвестно, что творилось у него в голове, но выстрелить он мог в любой момент.

«Была не была».

Кат осторожно, с предупредительной медлительностью начал поднимать руки.

Рыжий глядел на него поверх прыгающей мушки и скалился, как больной пёс.

«Далеко. Не смогу. Дурак я, дурак».

Пальцы Ката когтями впились в воздух. Рыжий встрепенулся, по телу от ступней до головы прошла судорожная волна. Пистолет брякнулся на пол.

Кат резко крутанул рукой, притягивая взгляд жертвы.

Убедился, что схватил крепко.

И, бросив, наконец, сдерживаться, со всей силы втянул в себя сладкую, дивную, кипящую пневму.

…Это было, словно возвращение в детство, в то летнее утро, когда по какой-то забытой причине он ощущал бесконечное счастье, и солнце улыбалось с бесконечного неба, и впереди ждала бесконечная жизнь.

Это было, словно объятия Ады, когда она, голодная до любви, обхватывала его руками, ногами, обволакивала всем своим существом, и они до самого утра были только вдвоём в целом мире.

Это было, как стакан ледяной воды после блужданий в пустыне Разрыва. Как стопка водки после тяжёлой работы. Как свежий хлеб из печи после охоты в зимнем лесу.

Это была настоящая жизнь.

…А потом его кто-то толкнул в бок.

– Демьян, хватит! Да хватит же! Он умрёт сейчас! – голос был незнакомый. Кату потребовалось какое-то время, чтобы осознать себя, вспомнить, что он и Петер забрались в берлогу рейдеров, что на нём и на Петере – обманки, и что обманка изменила голос Петера, так что, по видимости, это именно Петер сейчас толкает его и требует остановиться.

«Хрен там», – подумал Кат с наслаждением, добирая остатки рейдерского духа. Вообще-то, дух был не самого лучшего качества: рыжий определённо чем-то недавно обдолбался. Пьяная пневма – не лучший выбор. Но, как говаривал Кила, «на бесптичье и жопа – соловей»…

Тут Петер ударил плечом – с разбега, так сильно, что Кат пошатнулся и разорвал связь.

Рыжий грохнулся на пол и завыл, истекая слюнями. Он весь искрился золотом, каждое его движение вызывало в пространстве упругие муаровые волны. Свет в коридоре стал пурпурным и сладострастно мерцал.

«Хорошо, – отметил Кат. – А могло быть ещё лучше».

– Ну что ты наделал, – печально сказал Петер. – Теперь человек калекой останется.

Он до сих пор был в облике прыщавого бандита: обманка работала, хоть и могла дать сбой в любой момент. У стены лежала Ирма – маленькая, сжавшаяся в комок. Она больше не пела. Волосы её шевелились и разбрызгивались водопадом, пижама сверкала множественными гранями, будто высеченная из бриллианта.

– Надо выбираться, Демьян...

Кат взмахнул рукой. Петер отлетел, впечатался в стену и упал рядом с Ирмой. Больше он ничего не говорил, только мотал патлатой башкой и тёр затылок.

Кат подобрал пистолет – чёрный, как смерть, тяжёлый, как память – и сунул за пояс.

Дверь приблизилась, содрогнулась и с готовностью подставила замочную скважину. Ключ долго не хотел вставляться; спустя минуту – или четверть часа, или час – Кат осознал, что пытается вскрыть замок ножом. Ещё несколько часов – или секунд – ушли на то, чтобы вспомнить, где он в последний раз видел ключи. Ну конечно! Вон они, валяются возле Петера. С ключами дело пошло на лад; скважина довольным голосом заурчала и поддалась.

Свобода!

Век повеки, отныне довеки!

На улице хозяйничала ночь, в небе сияли два месяца: сапфировый и рубиновый. Чуть ниже виднелся третий, едва народившийся – чистый и острый, ни дать ни взять заточенный серп. Это было до одурения красиво. Но всё-таки не так красиво, как полуночный небосвод Китежа.

Кат шагнул наружу, задев притолоку макушкой, и аккуратно прикрыл за собой дверь. Кто-то спросил его о чём-то на неизвестном языке. Он поглядел по сторонам. Увидел двоих рейдеров-охранников. Занятно: у обоих были пристёгнуты к поясу боевые жезлы, довольно мощные с виду. Похоже, на вооружение внешней стражи бандитское начальство не поскупилось.

Тот, кто спрашивал, повторил свой вопрос; у него были замечательно густые брови и такие же густые усы – будто три зубные щётки на лице. Кат вместо ответа ухмыльнулся и от души хлопнул рейдера по плечу. Тот тоже ухмыльнулся – неуверенно и криво. Тогда Кат хлопнул по плечу другого охранника, плечистого, с единственным коротким рогом, торчавшим прямо из середины лба. И спокойно пошёл прочь. Он совершенно ничего не боялся: обманка работала исправно. Для всего мира он был толстым бандитом, дежурившим этой ночью на складе. Человек устал сторожить пакеты со штоффом и отлучился на двор до ветру. Обычное дело.

Охранники, видимо, не почуяли дурного, поскольку от Ката отстали и даже затеяли за его спиной ленивый разговор. Вероятно, обсуждали красоту трёх вельтских лун.

Кат же, неторопливо шагая, пересёк вымощенный бетонными плитами двор и ступил под сень здоровенного дерева, росшего в десятке саженей от дома. Опьянение потихоньку отступало, но, как всегда после пития духа, стали необычайно восприимчивыми все чувства, в первую очередь зрение. Он отчётливо видел впереди, на пустоши тёмную полосу – дорогу в город. Старую, разбитую, кривую. И тем не менее прекрасную. Не потому, что перебравшему пневмы Кату всё казалось прекрасным. Просто дорога вела к свободе.

К свободе – без настырного дурного мальчишки, без его девки и их щенячьей любви, без спасения никому не нужных рабов.

Без всего этого дерьма.

Ну, а если придётся что-то вспомнить потом – что ж, будет просто ещё одно воспоминание. Упырям на роду написано уживаться с непрошенными воспоминаниями, это привычная помеха. Одной помехой больше, одной меньше. Ерунда.

Вот что важно: бомба. Оазис. Взрыв.

И возвращение домой. К Аде.

Он постоял немного под деревом, в темноте. Рейдеры у входа вяло перебрасывались фразами; про Ката, похоже, забыли.

«Пора делать ноги, пока обманка не отключилась», – подумал он.

В этот самый момент раздался странный щелчок. Кат опустил голову. Растерянно оглядел собственные ладони (знакомые, крупные), собственный плащ, собственные ступни в огромных грязных ботинках.

Чужая личина исчезла. Он снова был собой.

«Вот сука! – паскудная ухмылка Чолика возникла перед глазами, будто наяву. – Дохлые кристаллы поставил. И в палицу, и в обманки. Сука, сука!»

Он поднял взгляд.

Охранники не смотрели в его сторону. Они смотрели на дверь, откуда именно сейчас, шатаясь, вывалился Петер с Ирмой на руках. Его обманка пока ещё работала. Рейдеры, однако, заступили ему дорогу. О чём-то спросили – куда громче и злее, чем спрашивали Ката.

Петер с трудом ответил. Подумав, добавил пару слов.

Охранники нехотя расступились.

«Ишь ты, – равнодушно подумал Кат. – Пацан всё-таки выкрутился».

Тут из-за двери показался ещё один бандит. Тот самый, который побрёл в цех, когда Ирма начала петь. Очевидно, он не задержался в цехе, а спустился в подвал. Поскольку теперь вёл с собой, придерживая под локоть, женщину из числа пленных рабов.

А ещё двое рабов следовали за ним. Парень и девушка – обнявшись, запинаясь на каждом шагу.

«Что за ерунда? – Кат сощурился. – Он решил вывести всех погулять среди ночи?»

Охранники засуетились. Один из них, с бровями-щётками, отстегнул от пояса жезл и прицелился в рейдера, который шёл с женщиной. Второй – единорог – взял за рукав Петера.

«Мальчишка больше не нужен», – подумал Кат.

«Ты так напился духа, что хватит на десяток переходов через Разрыв», – подумал он.

«Да и нет нужды никуда ходить, – мысли бежали быстро, но были отчётливыми, словно картинки в волшебном фонаре. – Очкарик уже собирает бомбу, ты возьмёшь её и доставишь в оазис. Или заставишь это сделать самого очкарика. Его не придётся долго уговаривать, он, небось, сам обрадуется возможности поучаствовать в уникальном эксперименте. А если заартачится, покажешь ему нож, и он потопает на своих козлиных копытах прямо в пустыню. Потом – бум! Убедишься, что дело сделано, и вернёшься в Китеж. Чтобы жить спокойно, как раньше. Чтобы искать диковины для Килы и Будигоста, как раньше. И кормить Аду, как раньше… Всё будет, как раньше. Вспомни, раньше же было здорово!»

До обострённого слуха Ката донёсся щелчок. Обманка Петера выключилась. На месте прыщавого бандита с одутловатой рожей возник пятнадцатилетний мальчик, из последних сил прижимающий к груди худенькую девочку.

– Врёшь, гнида, – сказал Кат, доставая из-за пояса пистолет. – Ни хера это не было здорово.

Темнота озарилась вспышками, наполнилась грохотом. Рубчатая рукоять заплясала в крепко сжатых ладонях – мощная отдача рвала оружие из рук. Единорог согнулся, заслонил локтями живот, сделал два шага, запутался в собственных ногах и упал.

Его напарник поднял жезл. Молния пролетела над самой макушкой Ката. Кат выстрелил ещё трижды, а потом пистолет виновато клацнул, и стало ясно, что патроны кончились.

«Ну теперь, сволочь, пора, – Кат оскалился и рванулся вперёд. – Теперь можно!»

Напившийся пневмы упырь движется быстрее любого человека. В ушах свистнул ветер. Пролетела ещё одна молния – снова мимо. Смазанным пятном мелькнуло сбоку лицо Петера. Охранник увернулся, но Кат успел схватить его за куртку. Замолотил ножом – раз, раз, раз. Нож втыкался легко, а выдёргивать приходилось с силой, и брови-щётки каждый раз дёргались, дёргались… Потом рейдер упал, и Кат упал сверху, до рукояти всадив клинок ему под челюсть.

Над ухом грохнуло. По лицу шваркнули горячие камешки, выбитые из бетонной плиты. Кат обернулся – блеснули три месяца на бархатном небе.

Единорог всё-таки поднялся на ноги. Он шатался, облитый бледной кровью, и размахивал жезлом. Снова грохнуло, молния ушла далеко вправо. Кат бросился, вцепился в запястье единорога, но тот не выпустил жезл, затеял бороться. Кат ударил ножом наискось. Ослеп от брызг. Рубанул «запятой», сбоку, как учил Кила. Услышал крик – воющий, с клёкотом. Потянулся протереть глаза.

Тут в его голове что-то взорвалось, месяцы погасли, и небо рухнуло.

XVIII

Много раз я задавался вопросом: как мои покровители допустили, что на Земле случилась глобальная война? Всесильные, всезнающие – отчего не остановили эту чудовищную бойню? Миллионами гибли люди, плавилась в магическом пламени скальная твердь, трансмутировало всё живое. Набравшись храбрости, я спрашивал напрямую: «Почему вы не избавите человечество от войны?» И получал неизменный ответ: «В этом нет смысла». Безразличие к судьбам смертных? Или суровая отеческая мудрость? Я не смел спорить с богами, ибо они и без того сотворили чудо, укрыв от бедствий Элладу. В самый тяжёлый час моя родина оставалась незаметной и невредимой – как и всегда.

Человеку трудно понять богов. Однако порой их поступки можно предугадать. Ведь однажды они разожгли такую же битву на другой планете. Тогда им это понадобилось, чтобы спасти нас от вторжения батимских войск. Я думал, мир на Земле – самая важная вещь, которая стоит любых ценностей. Но, как видно, на сей раз важным для моих покровителей оказалось что-то другое.

Рано или поздно что-то всегда оказывается важнее мира.

Лучший Атлас Вселенной

Война оставила много следов на этой земле.

Исклёванная снарядами пустошь местами превратилась в сплошное месиво ям и ухабов. Будто корчилась, пытаясь избавиться от тех, кто поливал её огнём, да так и застыла – в агонии, в судорогах. Погибла вместе со своими мучителями. Людские тела присыпало дёрном, затянуло травяным ковром, но трупный яд до сих пор отравлял всю округу. Мертвечина, свинцовая горечь и пороховая гарь въелись в почву так, что не вымоешь никакими ливнями.

И – деревья. Война убивает не только людей. Здесь и там виднелись островки сухостоя. Зелёные, кудрявые когда-то рощицы посекло осколками, ободрало взрывами, обожгло горючей смесью. Теперь на месте этих рощиц из земли торчали редкие сучковатые колья. Вина деревьев была только в том, что они дали укрытие солдатам от других солдат – укрытие, которое в конечном счёте никого не спасло. Только немного отсрочило гибель.

И – руины. Фонящее сырой магией крошево бетона, ржавые комки железа, гнилые рёбра стропил. Разинутые в вечном вопле рты дверных проёмов. Здесь когда-то жили люди. Покупали по утрам газеты, высчитывали мили, оставшиеся до линии фронта, надеялись, что пронесёт. Позже – собирали вещи в панической спешке. Ещё чуть позже – умирали. Кому-то повезло встретить мгновенную смерть от взрыва бомбы, влетевшей прямо в окно; кто-то погибал медленней, с ногами, размолотыми и припечатанными упавшей стеной; иные угасали особенно долго, в заваленных погребах, без света, без воды, без доступа воздуха. Никто из них не думал, что отдаёт жизнь за победу, или за справедливость, или за счастливое будущее. Они умерли просто оттого, что слишком поздно решились бежать. Оттого, что их деревня оказалась на пути вражеской армии. Оттого, что война – это часть человеческого существования. Неотъемлемая.

На много вёрст вокруг не осталось ни души: местные жители держались подальше от разорённых земель. Здесь негде было укрыться от солнца, здесь высохли ручьи, здесь не нашлось бы ни единого куста с ягодами, ни одного завалящего корешка – кругом росла одна худосочная трава, жёсткая, точно щетина. Не кричали птицы, не стрекотали кузнечики (или то, что заменяло кузнечиков на Вельте). Только гудел, запутавшись в сухостое, ветер.

И, конечно, здесь не осталось дорог.

Просёлочная колея, заросшая, порой ныряющая в глубокие лужи, полные золотистой стоялой воды – эта колея закончилась. Растворилась в пустоши на полпути к цели. Купленная в Рунхольте телега, которая до этого ехала более-менее споро, теперь то и дело кренилась набок, застревала в рытвинах, с жестоким треском вздрагивала на ухабах. Лошадь выбивалась из сил.

Дальше нужно было идти пешком.

– Вот, – сказал Энден, елозя грязноватым пальцем по карте, расстеленной на траве, – вот тут сейчас, по моим расчётам, должна находиться область Разрыва. Она изначально расширялась очень неравномерно, как бы ползла с запада на восток. Для нас это очень большое везение, потому что мы подходим к ней сбоку, с относительно безопасной стороны. И нам осталось пройти миль тридцать-тридцать пять. Если, конечно, я верно аппроксимировал данные за полгода наблюдений.

Кат глядел на карту, свесив голову с телеги.

– Ты сможешь идти, Демьян? – спросил Петер. – Идти долго придётся.

– Можно отдыхать, – с искусственной беспечностью предложил Энден. – Делать привалы. Скажем, раз в час. Или в полчаса…

Ирма ничего не сказала, и Кат был ей за это благодарен. Она вообще мало говорила, эта тоненькая золотоволосая девчонка. Всё время держалась возле Петера, не отходила дальше, чем на пару шагов. Её, конечно, не стоило брать с собой. Но Петер никуда бы не пошёл без Ирмы. А Кат никуда бы не пошёл без Петера – теперь уж точно.

– Была такая методика, – продолжал тем временем Энден, аккуратно складывая карту. – Наши предки во время длительных маршей перемежали ходьбу и бег. Скажем, сто шагов бегом – затем сто шагов в обычном темпе. Так, знаете, пересекали континенты!

– Ну какой ему бег, – расстроенным голосом сказал Петер. – Он ходит-то еле-еле… Демьян, ты как, сможешь идти?

– Я имел в виду немного другое, – смутился Энден. – Быть может, сто шагов медленно, а потом сто шагов… гм, ещё медленней? Демиан?

Кат перекинул ноги через борт телеги и выбрался наружу. Постоял, одолевая головокружение и тошноту. Одолел.

– Идти смогу, – сказал он. – Хрен ли делать. Времени-то нет.

Времени действительно почти не оставалось.

С тех пор, как ему выстрелили в голову, прошла неделя. Он остался жив только потому, что забыл снять обманку. Так и бросился в бой с маской на лице, пьяный от пневмы и злости. Рейдер-единорог – подстреленный, искромсанный ножом – оказался живучим и перед смертью успел выпустить заряд жезла прямо Кату в лоб. Верней, в маску из зеркальной стали. Что там была за сталь, и какие на неё навесили чары – неизвестно, но обманка отразила львиную долю энергии выстрела. Впрочем, оставшейся доли Кату хватило с лихвой.

Когда он свалился наземь рядом с охранниками, Петер страшно запаниковал. Начал трясти Ката за грудки, хлопать по лицу, даже попытался зачем-то сделать массаж сердца. Убедившись, что Кат дышит, но в отключке, хотел его тащить к дороге – опять-таки непонятно зачем: как Петер сам смущённо признался позже, голова у него в тот момент работала плохо. «Я всё-таки жуткий трус, – говорил он, – и, когда пугаюсь, то ничего не соображаю…»

Положение спасли двое оставшихся в живых рейдеров. Те самые, которым спела свою песню без слов Ирма. Они вывели из сарая карету, запрягли лошадей, подняли Ката с земли и уложили его на сиденье. Рядом села Ирма – ей к тому времени стало полегче. Кроме того, Петер взял в карету троих человек из числа спасённых рабов: молодую девушку, женщину постарше и паренька своего возраста. Остальные ещё толком не оклемались после гибернации и не могли ходить; рейдеры поклялись позже довести их до города.

Петер обязательно вернулся бы за теми, кто оставался на ферме, но не мог бросить Ката в таком состоянии. Поэтому, высадив освобождённых пленников в центре Рунхольта, он доехал до дома, где жила Фрида, остался там с Ирмой, и они втроём принялись приводить Ката в чувство. Усилия их увенчались успехом – хоть и спустя немалое время. У Фриды была хорошая аптечка.

Когда Петер рассказал всю эту историю Кату, тот сперва решил, что ему капитально отшибло мозги.

– Повтори-ка, – попросил он заплетающимся языком. – Рейдеры… Они что сделали?

– Они мне помогли, – начал заново Петер. – Снарядили экипаж и затащили тебя внутрь. Знаешь, забавно: они тебе ещё и пистолет в карман сунули, ну, тот, из которого ты стрелял, потому что решили, что он твой… Потом отключили обручи у всех рабов и пообещали, что доведут их до Рунхольта. Вообще, хорошо бы проверить, получилось ли у них всё, как надо. Но это, наверное, слишком опасно. Представляю, как их шеф рассвирепел, когда явился с утра на ферму.

– Мать-перемать, – сказал Кат, откинувшись на подушки. – А ты не шутишь?

– Какие шутки! – захлопал глазами Петер. – Ты тяжёлый, за сотню килограммов! Сам бы я в жизни не справился!

Кат потёр лоб. Голова болела так, словно кто-то вворачивал в мозг смазанное ядом сверло.

– Что же она с ними сотворила? – спросил он.

– Ирма… – Петер замялся. – Когда она поёт, то многое, что человек пережил – он переживает заново. С прежней силой. Знаешь, я читал, что плохие воспоминания со временем стираются, забываются – особенно то плохое, что сделал сам. А тут всё вспоминаешь с той же, м-м… интенсивностью. И даже сильнее. Я понятно объясняю?

Кат покачал ладонью: мол, более-менее.

– В общем, на людей это действует как бы отрезвляюще, – продолжал Петер. – Думаю, тот, который выпустил рабов – он тоже через что-то такое раньше прошёл, вроде плена или рабства. Не знаю… Жалко только, что этот эффект остаётся ненадолго. На день, на два. Бандиты потом сами удивятся, что так себя вели.

– Их дружки, поди, ещё больше удивятся, – фыркнул Кат. – Ну, а тот, рыжий, которого я выпил?

Петер качнул головой:

– Песня Ирмы… Вроде как напоминает человеку, что он – человек. Очищает душу. Вот эта свежесть, с которой всё чувствуешь заново – она смывает то, что наросло. Грязь, равнодушие. Когда Ирма со мной в первый раз такое сделала, я вспомнил, как мышонка в детстве поймал. В мышеловку. Веришь, три дня спать не мог. Всё мышонка жалел. Больше, чем раньше. Потому что тогда маленький был, не понимал, как тот мучился, а теперь-то понимаю…

– Ясно, – проворчал Кат.

– И вот, – зачастил Петер, – те, у которых что-то ещё осталось хорошего, ну, под всякой грязью, они вспоминают, каково это – быть чистыми. А рыжий, наверное, никогда чистым не был. Или был, но так недолго, что уже и не вспомнить. Может, детство непростое…

– Не сомневаюсь, – сказал Кат. – Житьё у него тяжкое было. Наверняка. А ещё он упоролся штоффом, или как это там называется. Я почувствовал, когда дух пил.

– М-м, – протянул Петер, отводя взгляд.

Кат прижал ко лбу собранные щепотью пальцы. Это принесло облегчение, но, стоило опустить руку, как боль вернулась в удвоенном размере. Простыня на кровати была сырой и пахла мышами, подушка казалась каменной.

– А где мы вообще находимся? – спросил он.

– В гостинице, – отозвался Петер. – Называется «Отель «Гросс Рунхольт». Переехали сюда в ту же ночь. Верней, уже под утро. Фрида настояла, сказала – дома теперь небезопасно.

– И то верно, – пробормотал Кат, прикрывая глаза, чтобы комната не вертелась волчком. – Слушай, а как это твоя Ирма дала себя в плен взять при таких-то возможностях?

Петер коротко вздохнул.

– Её возможности проявляются, только когда я рядом, – сказал он. – Очень специфичный дар.

Кат хмыкнул:

– Надо же. Не слишком удобно.

– Не слишком, – серьёзно кивнул Петер. – Поэтому мы постараемся больше не разлучаться.

Кат хотел сказать: «Хорошо, что она для меня не стала петь», – и ему даже показалось, что он это говорит. Но он тут же вынырнул из забытья, понял, что ничего не сказал, и заснул уже по-настоящему.

Он вообще почти всё время спал в первые трое суток. Просыпался только, чтобы взять у Петера немного пневмы: энергия постоянно утекала из тела, как вода сочится из чашки с трещиной. Духомер едва светился, голова трещала, и Кат сквозь сонное отупение думал, что пришла, наконец, последняя стадия болезни. Что он так и помрёт здесь, в убогом клоповнике, лёжа на провисшей сетчатой кровати под потолком со следами потопа. И что Петер помрёт вместе с ним, впустую потратив собственный дух на попытки излечить упыря.

Но Кат во всём ошибся.

Во-первых, Петер оказался не единственным донором. Его сменяли Ирма с Фридой, так что от постоянных, требовавшихся Кату вливаний никто не пострадал. Во-вторых, духомер постепенно налился ровным, немеркнущим сиянием, что явно свидетельствовало об улучшении дел. Кат вновь начал удерживать в себе энергию. Значит, болезнь ещё не взяла его в оборот, как Аду.

И, в-третьих, он не помер. Правда, встать с постели смог лишь через пять дней. Но, пожалуй, это был неплохой результат для человека, поймавшего лбом заряд боевого жезла.

А ещё спустя два дня в гостинице объявился Энден и сообщил, что доделал бомбу. Он всё это время где-то пропадал; по его словам, воспользовался старыми связями и сумел получить допуск в какую-то частную лабораторию – неплохо оборудованную и, в отличие от институтских мастерских, не разворованную. Главное же преимущество лаборатории заключалось в том, что про неё не знали рейдеры. Так что Энден работал в полной безопасности. Трудился на совесть, не покладая рук, почти круглыми сутками, и ему помогали двое ассистентов. Пришлось, конечно, изрядно потратиться: в ход пошло золото, которое Кат получил от Килы во время последнего визита на Китеж.

Зато теперь бомба была собрана и готова к действию.

То есть, к взрыву.

Так что Кат взял немного пневмы у Петера (чтобы не так дрожали ноги) и отправился в ту самую лабораторию. А вместе с ним неизбежно отправился Петер. И – столь же неизбежно – Ирма.

Бомба выглядела невзрачно: широкая металлическая бочка, поставленная дном на тележку. Округлые бока; плоский, выкрашенный серой краской верх. В высоту она едва доставала Петеру до пояса. Колёса тележки, широкие, с толстыми шинами, Энден снял с какого-то другого устройства, предназначавшегося, по его словам, для исследования болот вокруг Рунхольта. В болотах собирались разведывать ценные ископаемые, но потом исследователям свернули финансирование. И вот колёса пригодились – как и самоходный привод, благодаря которому бомба могла проехать несколько вёрст по прямой.

– Максимальная защита от возможного воздействия чар, – говорил, размахивая руками, Энден. – Все элементы спрятаны внутри корпуса. Снаружи – только индикатор заряда и ключи для отложенного запуска. Но всё равно транспортировать эту малышку через Разрыв вашим, мироходческим способом я категорически не советую. Она нестабильна.

– Чтобы транспортировать, надо её для начала на себя взвалить, – возразил Кат, оглядывая массивное устройство. – Я такое не потяну.

– И не нужно! – Энден пощёлкал пальцами в воздухе. – Сделаем просто и надёжно. Дойдём до края оазиса – согласно наблюдениям, Разрыв должен быть не дальше ста пятидесяти миль отсюда…

– Дойдём? – перебил Кат. – Ты, стало быть, с нами собрался?

– А как же! – Энден поправил очки, выставил перед собой кулак и принялся отгибать пальцы по одному. – Обслуживание устройства во внештатных ситуациях – раз! Фиксирование хода уникального эксперимента – два! Медицинская помощь больным – ты ведь нездоров, Демиан, а я, между прочим, прошёл фельдшерские курсы – три! Ориентирование на местности – четыре! Переговоры с местным населением, буде таковое объявится – пять!

– Ты-то знатный переговорщик, – буркнул Кат. Спорить сил не было. К тому же, он подозревал, что главная причина профессорского энтузиазма – желание оказаться как можно дальше от Рунхольта и рейдеров. И, возможно, от Фриды.

– Так вот, – продолжал, выпятив грудь, Энден. – За несколько дней доберёмся до оазиса, заведём привод, поставим детонатор на отложенный пуск, и – аллес! Можно наблюдать, как эта малышка своим ходом въедет в зону проникновения Разрыва. А потом сама себя взорвёт!

– Здорово придумано, Гельмунд, – сказал Петер и осторожно потрогал корпус бомбы. Ирма, как обычно, промолчала, только заправила за ухо свесившийся на лоб локон. Потом они с Петером переглянулись – глаза у обоих одновременно блеснули, отразив свет, лившийся из забранного клетчатым стеклом окна.

Кату тогда хотелось сказать, что всё придумано вовсе не так здорово, как кажется. Колёса тележки, предназначенные для езды по болотам, могут застрять в вязком потустороннем песке Разрыва. Индикатор заряда – яркий глазок на боку устройства – совершенно не нужен, поскольку, если выяснится, что бомба каким-то образом разрядилась, наполнить её энергией заново не получится. Все подаренные Килой кристаллы Кат отдал Эндену, и все кристаллы пошли в дело. И ещё никак не удавалось отделаться от мысли, что, как бы далеко ни отъехала тележка, взрыв может оказаться слишком мощным. Достаточно мощным, чтобы им всем пришёл конец. Покойный Фьол говорил, что такая же бомба, собранная Основателем, убила множество людей.

Но Кат ничего не сказал. Потому что не мог предложить ничего лучше.

В тот же день они купили лошадь с телегой, большую палатку для ночёвок и провизию. Энден где-то раздобыл патроны к пистолету, который остался у Ката, и настоял, чтобы тот взял оружие в дорогу: мало ли что. Потом они укутали бомбу брезентом и отвезли к отелю «Гросс Рунхольт». Фрида заказала в номер еду. Телега стояла во дворе, и во время ужина Кат всё посматривал из окна вниз, трогая в кармане пистолет. Стрелять не хотелось, но, если кто-то надумал бы украсть бомбу…

Однако никто не надумал.

После ужина собрали рюкзаки, оделись. Фрида всех расцеловала (Петера и Ирму – дважды), а затем маленькая экспедиция тронулась в путь.

И вот теперь они стояли вокруг телеги посреди изуродованной войной пустоши: мальчик, девочка, немолодой учёный и раненный, ослабевший упырь. Четверо людей, которым выпало спасти мир.

За три дня они проехали около ста двадцати вёрст. Оазис был уже недалеко: день пути, может, чуть меньше. Точность зависела от того, насколько верно Энден, как он это назвал, аппроксимировал данные. То есть, попросту, от его догадок.