355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Анатоль Имерманис » Призраки отеля «Голливуд»; Гамбургский оракул » Текст книги (страница 6)
Призраки отеля «Голливуд»; Гамбургский оракул
  • Текст добавлен: 10 октября 2016, 04:06

Текст книги "Призраки отеля «Голливуд»; Гамбургский оракул"


Автор книги: Анатоль Имерманис



сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 34 страниц)

– У меня тоже есть принципы, – сказал он жестко. – Я уже заявил об этом начальнику. Конечно, в деликатной форме. Предложил поручить расследование другому, если он считает недостаточно объективным меня.

– И как он прореагировал? – с тревогой спросила Трауте.

Боденштерн усмехнулся. Дверь мягко захлопнулась. По бетонным плитам лестничной клетки гулко застучали шаги. Лифт зажужжал и пошел вниз. Спустя минуту Трауте услышала шум отъезжающей машины.

* * *

Уже сидя в машине, Мэнкуп подозвал официанта и попросил принести две бутылки шампанского. Ехать надо было не очень далеко. На полпути Мэнкуп предложил Магде сесть за руль.

– Празднество удалось на славу, я пьян! – заявил он. – Но не настолько, чтобы подвергать риску жизнь моих ближних, а тем более собственную.

Гамбург отошел ко сну. Жилые казармы монотонно повторяли одну и ту же картину – на сотни темных квадратов два-три светлых. Но центральные улицы по-прежнему лихорадило от обилия витрин, неоновых вывесок, автомобилей.

– Мы занимаем второе место в Европе! – Мэнкуп, чуть-чуть раскачиваясь, уморительно пародировал преисполненного локального патриотизма оратора: – По развитию автомобилизма! Об этом свидетельствует красноречивая цифра: на тысячу душ населения – пятнадцать катастроф со смертельным исходом. Если же причислять к этим покойникам отделавшихся более легкими увечьями – лишением водительских прав, ампутацией конечностей, трепанацией черепа и прочими бытовыми травмами, – то мы имеем все возможности стать первой нацией в мире!

Дейли сидел за Магдой. Мимолетные отблески световых реклам скользили по ее сиреневому жакету. Каждый раз, когда красный отсвет придавал ткани багровый отлив, Дейли невольно представлял себе ее темно-вишневую изнанку. Впервые это навязчивое видение нахлынуло на него в театре. Надолго вытесненное другими ассоциациями, оно сейчас снова вынырнуло на поверхность. Дейли почти был уверен, что видел этот жакет, еще до знакомства в кафе «Старая любовь», видел в его вишневом воплощении. Видел на женщине, удивительно похожей на Магду. Но где? Как он ни рылся в бесчисленных ящиках своей памяти, вместо ответа возникали несуразные видения. Белое облако, белые крылья, одетые в белое стюардессы.

– Ну как вам понравилась гамбургская кухня, господин Дейли? – спросил Мэнкуп.

– Что? – не расслышал Дейли.

– Интересуюсь вашим мнением о лабекаусе.

– Мой язык еще сейчас блаженствует. Но если бы я к тому же знал, что находится в моем желудке…

– Попробуйте отгадать. – Мэнкуп рассмеялся.

– Гамбург знаменит тем, что предлагает иностранцам кулинарные кроссворды, – заметила Магда.

Дейли пытался отгадать, но мысли его витали в ином измерении. Пока Мэнкуп с видимым удовольствием перечислял мелко накрошенные селедку, картошку, огурцы, копченое бычье мясо и различные пряности, из которых состояла оригинальная каша, Дейли с чудовищным упорством пытался решить другой кроссворд. Белое облако, белые крылья, одетые в белое стюардессы. Как только он вспоминал темно-вишневый жакет, в подсознании выплывала именно эта несуразная каша смутных видений.

Мэнкуп принялся за Муна. Отведанное им загадочное блюдо с красочным названием «кислый хвост» давало неисчерпаемый материал для юмора. Мэнкуп шутил по всякому поводу – к месту и не к месту.

Незаметно они доехали до района Харвестехуде, где высился массив с иголочки новых высотных домов. В одном из них, на последнем, четырнадцатом, этаже жил Мэнкуп.

– Я квартировладелец! – с иронией заявил он, выгружая чемоданы своих гостей. – С тех пор, как сделано самое разорительное изобретение современной цивилизации – система рассрочки, уважающие себя люди предпочитают покупать квартиру. Каждый плебей, внесший первые сто марок за собачью конуру, которая в лучшем случае станет его собственностью только через двадцать лет, имеет право называть себя домовладельцем. Но не каждый может заявить: «Я владею квартирой в доме, где живет один из членов династии Круппа!» Гениальная голова, кто первый придумал сначала выкраивать дома, а потом продавать по отрезкам: «Сколько прикажете отмерить? Двести метров? Пожалуйста, сейчас заверну! В качестве бесплатного сувенирчика разрешите приложить счет!»

Они подождали Баллина, «форд-таунус» которого забарахлил по дороге, и шумной компанией погрузились в лифт. От его кожаной обивки несло дорогими сигаретами, французскими духами и собаками. Не теми, что коллекционируют в своей шерсти заурядные запахи большого города, а вымытыми душистым шампунем, хорошо воспитанными комнатными псами, которые лишь в исключительных случаях принимают дверцы лифта за дерево.

Строители дома считались с отвращением покупателей к массовости – в каждом подъезде была лишь одна квартира на этаж.

Мэнкуп сунул ключ в патентованный замок и, прежде чем захлопнуть дверь за своими гостями, спрятал его обратно в карман.

Прихожей не было. Мун и Дейли сразу же очутились в просторном, пестро расцвеченном холле. По обилию ярких красок можно было сразу догадаться, что квартира была спроектирована Магдой. Зеркальная пластмасса самых неожиданных расцветок почти целиком заменяла дерево.

– Вы, должно быть, удивлены? – Мэнкуп перешел на серьезный тон. – А мне нравится. Многие советовали приобрести старинный особнячок в тихом, старозаветном районе, где нет ни современной стандартизации, ни сопутствующей ей скученности.

– Перенесите Шопенгауэра в этот микроквартал, где одна тысяча людей живет под одной крышей, – и он выдаст вам философию, против которой его прежняя мизантропия покажется гимном любви к человечеству! – Ловиза, запрокинувшись вместе со стулом, показала на видневшиеся в окне одинаковые плоские коробки.

– Я лично вовсе не против современности, – Мэнкуп посмотрел на Ловизу и быстро отвернулся, – только против ее ханжеской нечеловечности, прикрывающейся заботой о людях, чтобы исподволь превратить нас в покупательские и мыслительные автоматы. Против лжепророка, который, нарядившись в разноцветные ризы, рекламы, глаголет о наступлении изобилия. Но я люблю красочность современных линий, их раскованность, даже сумасшедшинку… В такой квартире чувствуешь свой нестареющий век, в нем сам не стареешь и, пожалуй, даже умрешь молодым…

– К сожалению, большинство состоятельных людей перенасытилось этой, как ты называешь, сумасшедшинкой. – Магда вздохнула. – Старые картины, старинная мебель, темные тона… Никак не могу приспособиться к этому последнему крику моды.

– Моя квартира, можно сказать, лебединая песня Магды. – Мэнкуп снова стал ироничен. – Волей-неволей приходится выбирать между церковной папертью и фирмой надгробных памятников.

– Магнус, ты непростительно пьян! – Скульптор резким движением вынул трубку изо рта.

И Муну, и Дейли (впоследствии они сравнивали свои впечатления) тон Мэнкупа тоже показался излишне агрессивным. Так трезвый человек не разговаривает со своими друзьями. Но несмотря на слегка пошатывающуюся походку и характерную для захмелевшего человека дробную торопливость речи, не верилось, что он действительно пьян.

– Мне это простительно, – резко сказал Мэнкуп. – Правда, Магда?

– Взгляните на эти скульптуры! – Магда повернулась к гостям. – Сколько выдумки!

Скульптуры стояли повсюду – из пластмассы, дерева, бронзы, глины, даже пластилина. Полуабстрактные тела, ожившие геометрические фигуры, свидетельствующие если не о таланте, то о недюжинной фантазии. Особенно поражала одна композиция – изломанный металлический каркас. Стоило заполнить его при помощи домысла живой плотью, как перед глазами возникал кем-то преследуемый, спасающийся паническим бегством человек. По излому запрокинутой головы можно было догадаться, что за ним гонится самолет.

– Эту вещь я назвал «Штукасы летят». Возможно, мое лучшее творение! – польщенный вниманием Муна и Дейли, грустно сказал скульптор. – Вдохновила меня картина в баховской комнате, вы ее сами сейчас увидите…

И саму комнату, и картину они увидели при обстоятельствах, когда задний план перестал существовать, как бы растворившись в трагичности переднего плана. Но сейчас… сейчас Мэнкуп был еще жив. Растопырив ноги, слегка покачиваясь на носках, он казался воплощением жизни, клокочущим котлом энергии, освобождающейся от избытка при помощи едкого пара иронии.

– Да, Лерх, – Мэнкуп покачал головой, – умри ты раньше меня, я со временем, возможно, выручил бы за твои творческие причуды порядочную сумму. Сами художники редко доживают до этого «со временем»… Увы, и ты пал жертвой всеобщей тяги к реальному, осязаемому, всеобщей реставрации, неотделимой от тоски по прошлому. Сейчас все реставрируется, в том числе солдатская доблесть завоевателей Европы. Тоже не страшно! Надо только вовремя перестроиться. Кончится тем, что на дворе имперской канцелярии, где был сожжен Гитлер, возвысится прекрасный памятник вашей фирмы, а Дитер…

Скульптор побагровел. Вся его голова, от волос до рыжей бороды, превратилась в сплошное зарево. Магда побледнела. Ее белое лицо, рывком отделившись от облаченного в яркие краски туловища, словно повисло в воздухе.

– Извинись, Магнус! – Ловиза не дала Мэнкупу договорить. – Извинись! – повторила она срывающимся голосом. – Даже ты не имеешь права на такие слова! Это нестерпимо!

– Магнус только шутит! Разве вы не видите? – Баллин, неловко вскочивший с низкого кресла, в котором он возлежал в почти горизонтальном положении, пытался разрядить атмосферу.

– Конечно, шучу, – со спокойной улыбкой подтвердил Мэнкуп. – Поэтому дайте мне в порядке шутки закончить фразу… А Дитер Баллин напишет новый вариант своей книги «Заговор генералов» и на этот раз причислит к лику святых не мятежных генералов, а расстрелявших их гестаповцев.

Баллин сделал непроизвольное движение к Мэнкупу. Мун и Дейли, наблюдавшие за попыткой Ловизы успокоить скульптора и архитекторшу, проглядели этот момент. Когда Мун повернул голову, Баллин, остановившись на полпути, смеялся:

– Как видишь, Магнус, я сделал слабую попытку обидеться, но ничего не получилось. Королевским шутам и Гамбургскому оракулу прощается все! Твоя привилегия – сыпать колкостями. Зато моя священная привилегия – реагировать на них королевским смехом.

– Молодец, Дитер! – Мэнкуп похлопал его по плечу. – Что бы мы делали без спасительного ангела по имени юмор! Стоит ему простереть свои задорные крылья, как любая трагедия немедленно превращается в свалку убитых хохотом людей! – Мэнкуп согнал с лица усмешку и, отвернувшись от Баллина, посмотрел на часы.

Свисавший с потолка большой диск лунного цвета с красными черточками вместо цифр, возможно, излишне оригинальный для любой другой комнаты, отлично монтировался с выставкой полуабстрактных фигур и ярким пластиком. Сверкающие металлические стрелки показывали без пятнадцати двенадцать. В ту же секунду часы исторгли из своих недр разделенный двумя четкими паузами звон.

Три удара отзвучали, и лишь тогда Мун сообразил, что это не звон, скорее космическая музыка, что-то вроде синкопированных позывных корабля, сквозь невообразимое пространство долетевших до давно покинутой им Земли. Человек, придумавший эти звуки, несомненно, был музыкантом и философом одновременно. Они будили мысль о бренности существования, об относительности времени, о черт знает каких проблемах, совершенно не свойственных Муну по складу его ума. А теперь он с удивлением вспомнил, что самолет приземлился на аэродроме Фулсбюттель всего каких-нибудь шесть часов тому назад, и ужаснулся тому количеству событий, которое вместила всего четверть суток.

Событий? Да нет, как раз наоборот, за эти шесть часов ровно ничего не произошло. Просто иллюзия, побочное явление психологической теории относительности, где материя, энергия, скорость, пространство воплощаются человеческой личностью. Не было событий, был один Магнус Мэнкуп, по прозвищу Гамбургский оракул. Мыслил вслух, иронизировал, рассказывал, заставляя его, Муна, пережить историю Гамбурга, историю Германии, историю западной цивилизации…

Внезапно заторопившись, Мэнкуп провел гостей в резервированную для них комнату.

– Здесь жила моя жена! – Мэнкуп сделал красноречивый жест, словно предоставляя возможность по обстановке воссоздать живой образ. Уцелевший в модернистском потопе островок с темной мебелью, плотными неяркими занавесями, спокойными акварелями, просторной кроватью, к которой, очевидно специально для гостей, было добавлено раздвижное кресло.

– Вот контракт! – открыв секретер, Мэнкуп вынул сложенный вчетверо лист бумаги и машинально включил стоявший рядом телевизор. Комнату заполнил грохот бешено мчащихся по металлическому перекрытию машин. – Надеюсь, он вас устроит. Опробовать на себе яды и носить пуленепроницаемые жилеты вам не придется, – усмехнулся он. – Знакомьтесь, а я тем временем удалюсь в свой баховский кабинет и закончу срочную статью. Это займет не больше десяти минут.

– А чем занимаются ваши друзья? – спросил Дейли.

– Разошлись по своим комнатам, у каждого есть своя излюбленная… С тех пор как я расстался с женой, они частенько ночуют у меня. – Заметив нахмуренные брови Муна, Мэнкуп покачал головой. – Я всегда глубоко жалел людей, которых профессия заставляет подозревать все человечество. Но чтобы успокоить вас, обещаю надежно запереться. Так надежно, что ни один черт не доберется до меня.

– Не пора ли нам поговорить? – поморщившись от громкого выстрела экранного героя, спросил с некоторым раздражением Мун. – Вы обещали…

– Да, дать вам полную информацию… Но после полуночи, – подчеркнул Мэнкуп. – Я жду одного человека. Потерпите немного! И не стройте такие постные физиономии. Не забудьте, что кроме дела нас ждет еще шампанское. Сегодня у меня праздник! – Словно отрезав дверью дальнейший разговор, он закрыл ее за собой.

И такова была сила этого необычайного человека, умевшего незаметно подчинять других своей воле, что Муну даже в голову не пришло противиться.

Рассеянно посмотрев на экран, он начал читать отпечатанный на бланке нотариальной конторы текст договора, под которым уже стояла четкая, словно начерченная несмываемыми чернилами, подпись Мэнкупа. Дейли помешал ему. Он заговорил о разыгравшейся в холле сцене между Мэнкупом и его друзьями, смысл которой Мун уловил лишь интуитивно, так как обмен репликами происходил большей частью на немецком.

– Любопытно! – заметил Мун и попытался снова углубиться в договор.

Телевизор невольно отвлекал знакомыми действиями и фигурами. Мун узнал увиденный два года назад американский гангстерский боевик с обильной стрельбой по живым мишеням. Их озвученные на немецком предсмертные крики, особенно если не глядеть на экран, удивительно точно ложились на сегодняшние беседы с Мэнкупом о Великой Германии. Мун встал, чтобы выключить телевизор – как раз в тот момент, когда преследуемые полицейскими гангстеры въезжали на аэродром.

– Точно! – внезапно вскричал Дейли. – Это была она! У аэровокзала, рядом с машиной Мэнкупа. Она стояла, спрятавшись за рекламным стендом. Пока я разговаривал с пилотом, в поле зрения был только жакет. Цвета спелой вишни…

– Магда Штрелиц? – сразу же догадался Мун. Телевизор так и остался невыключенным.

– Она! Когда я направился к машине, мне удалось на секунду увидеть лицо… Чужое, ничего не говорящее лицо, поэтому оно и не запомнилось. Но в театре, когда она сняла жакет и положила красной стороной наружу… – Дейли был весь во власти сделанного открытия.

Под аккомпанемент перестрелки они принялись увязывать это открытие с настораживающей осведомленностью скульптора и Ловизы об их профессии и даже биографии.

– Неприятная история! Все они более или менее подозрительны, – угрюмо констатировал Мун.

– Кроме, пожалуй, Баллина, – задумчиво проговорил Дейли.

– За час до смерти Грундега он находился в той же машине, – проворчал Мун и тут же вспомнил иронические слова Мэнкупа насчет профессионального недоверия. С виноватым видом он снова принялся за чтение договора.

– Смотри-ка! Контракт на месяц! – Дейли раньше его заметил этот пункт.

– Целый месяц ходить по пятам? Благодарю покорно! – недовольно пошутил Мун. – За эти тридцать дней он так начинит меня своими парадоксами, что я сам ударюсь в философию!

– Если прилично платят, я готов даже стать оракулом! – Дейли обвел пальцем стоявшую в конце страницы сумму и так и застыл с улыбкой на губах. – Глядите!

Мун тоже заметил параграф, которому канцелярский стиль придавал еще более зловещую окраску.

– «В случае если Магнус Мэнкуп умрет в течение этого месяца насильственной смертью, обязуемся оставшийся договорный срок посвятить расследованию его…» – начал он читать, но остановился, услышав бой часов.

Приглушенный стенами и почти звуконепроницаемой обитой кожей дверью, он звучал иначе, чем в холле. Не как долетевшие из космической дали позывные, а как затухающий последний сигнал ракеты, уже входящей в иное, потустороннее измерение. Короткие паузы между как бы потерявшими вес и объем, превратившимися в лучи аккордами действовали на нервы. Вся рефлекторная система превращалась в ожидание: прозвучит ли еще сигнал – или это последний, самый последний, за которым не последует ничего, кроме мертвой тишины иного измерения?

На шестом ударе к этой музыкальной парафразе о бренности жизни человеческой, затерянной в бесконечности времени и пространства, присоединились гулкие пистолетные выстрелы экранных героев. На десятом Дейли послышалось что-то вроде громкого хлопка пробки. Доносился он с того конца коридора, – вероятно, из комнаты Мэнкупа.

– Как вам нравится? Пьют шампанское! Без нас! – Он комично воздел руки. – Ни в каком пункте договора это не обусловлено! Просто свинство!

– Это не пробка, – засомневался Мун.

– Сейчас узнаем. – Дейли направился к двери и энергично нажал ручку.

Дверь не открылась, она была заперта.

– Неужели выстрел? – выдохнул Мун, без толку обрабатывая мягкую обивку кулаками.

Дейли бешено принялся колотить подвернувшимся под руку стулом по стене. Взламывать дверь они еще не решались, – скорее всего ложная тревога. В конце коридора послышались не то стоны, не то крики. Дейли взял яростный разбег и попытался выломать дверь ногой. Безрезультатно. В ту же секунду снаружи раздался тихий щелчок щеколды. На пороге стоял белый как мел Баллин.

– Кто закрыл дверь? – взревел Мун.

– Мэнкуп! – Каждая черточка лица нервно подергивалась, как будто под кожей пробегали токи. – Мэнкуп! – повторил Баллин с отчаянием. Это явно не было ответом на вопрос Муна.

Дверь кабинета Мэнкупа была широко распахнута. Большое помещение освещалось лишь рабочей лампой, стоявшей на письменном столе. Опершись на членистую ногу, она услужливо изогнулась, чтобы осветить вложенный в пишущую машинку лист. Магда, тихонько всхлипывая, пыталась что-то прочесть сквозь пелену слез. Скульптор стоял у окна, придерживая обеими руками штору, которую, по-видимому, только что отдернул. Окруженный рассеянной дымкой света, его черный силуэт с драматической резкостью отделялся от словно продырявленной светлыми точками вертикальной полосы неба. Ловизу Мун обнаружил на диване. Она лежала, почти невидимая в темноте, лицом на валике, полускрючившись, словно от невыносимой боли. Сам Мэнкуп сидел за письменным столом. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять – мертв.

Страшная минута. На Муна из темной комнаты нахлынуло чувство безвозвратной потери, трагической неизбежности, собственной беспомощности. Спустя секунду сквозь это бушующее горе, всплыв с неведомых глубин, пробилась и покрыла его тонкой маслянистой пленочкой совершенно иная, не совсем понятная эмоция. Мун с удивлением начал догадываться, что это такое. Облегчение. Магнус Мэнкуп был слишком сильной личностью. Он подавлял.

– Ничего не трогать! – скомандовал Мун. – Немедленно позвонить в полицию!

БАХОВСКАЯ КОМНАТА

Всякая героика кончается, как только тебя бросают на съедение диким зверям в грандиозном колизее, именуемом западногерманской демократией. Попробуй сохранить благородную осанку, когда твои ноги торчат из львиной пасти.

Магнус Мэнкуп

– Ничего не трогать! – повторил Мун, на этот раз для Дейли. Сам он тоже ничего не трогал, даже старался не глядеть на детали. Положение было щекотливым. Для Мэнкупа они были специально вызванными им американскими детективами, для гамбургской полиции – просто иностранцами. Любое самовольное действие могло только осложнить отношения с официальными органами правосудия.

Но существовала еще одна причина, пожалуй, более важная, почему Мун не захотел ни оставаться в комнате, ни даже осматривать ее. Любое новое впечатление, вдобавок к уже накопившимся, рассредоточивало. А сейчас следовало сосредоточиться на одном-единственном задании – вспомнить каждое произнесенное Мэнкупом слово. У Муна было смутное предчувствие: все, что Мэнкуп мог сказать и хотел сказать, сказано сегодня, под всеми его, казалось бы, случайными маршрутами, реакциями, разговорами скрывался подтекст, намек, указание.

Баллин подошел к телефону, остальных вывел Дейли.

– Посидите с ними в холле! – шепнул Мун. – Прислушивайтесь, но, ради бога, не задавайте никаких вопросов. Пока нам не разрешат принимать участие в расследовании, мы такие же гости, как все.

Пока Баллин звонил в полицию, Мун не трогался с места. Он стоял возле самого порога, точно там, где остановился, увидев мертвого Мэнкупа. Даже не сдвинулся, чтобы выключить телевизор, где по экрану под сильнейшие шумовые эффекты мелькали двойники тех, кто одновременно прыгал, бежал, стрелял в предоставленной ему комнате.

Когда Баллин кончил, Мун попросил его обождать. Он ни минуты не хотел оставаться в этой комнате без свидетелей. Мун вынул ключ из внутренней стороны замка и при Баллине запер комнату, потом вместе с ним прошел в холл. В глаза бросились в первую очередь не люди, а обстановка. После темноты кабинета, где остался запертый на ключ мертвец, красочность мебели и стен потрясала своей несуразностью. Скульптуры казались искаженными глиняными, металлическими, деревянными гримасами. Композиция бегущего в ужасе человека приняла черты Мэнкупа. Лишь свисавший с потолка часовой диск оставался прежним. Своим спокойным лунным цветом и неторопливым движением стрелок он напоминал о том, что ничего, в сущности, не изменилось, кроме количества живущих на земле людей.

Мун положил на стол ключ от баховской комнаты (по-прежнему оставалось непонятным, почему ее так называли). Ловиза что-то спросила, но Мун не расслышал. Он направился в комнату, где на столике еще лежал не прочтенный до конца договор, и принялся вспоминать свою беседу с Мэнкупом на аэровокзале.

Что-то мешало. Телевизор! Мун механическим движением выключил его и снова, погрузившись в воспоминания, вернулся на шесть часов назад.

Маленький кафетерий – еще по ту сторону таможенного барьера. Уютно шипит кофеварка, блондинка с голубыми фарфоровыми глазами раскладывает по блюдечкам белые кубики сахара. Реплика за репликой – и вот полуироническая фраза Муна:

– Остается только добавить, что Прометея звали Магнус Мэнкуп, а небожителя – Штраус.

Весь дальнейший разговор представлялся теперь Муну как монолог Мэнкупа, его собственные изредка ввернутые вопросы были несущественными. Он тогда еще слишком мало знал. Не знал, что через шесть часов поймет: монолог Мэнкупа был прощальным.

– Вы сказали – Прометей? – Мэнкуп усмехнулся.

Мун смутно сознавал, что непосредственному отклику на его фразу предшествовали другие реплики. Высказывания Мэнкупа не сохранились в памяти как одно целое, скорее как фрагменты древнего барельефа, извлеченные археологами в той последовательности, в какой их разбросало стихийное бедствие. – Вы невольно напомнили мне одну мою статью трехлетней давности. Я писал о том, что выдержать нашу удушливую, все сгущающуюся атмосферу способны лишь четыре категории людей: те, для которых привычка дышать водородом стала второй натурой; слепцы, не замечающие ничего, кроме собственного пупа; прирожденные ханжи и, наконец, рядовые Прометеи. Рядовые, но незаурядные. Ибо вместо гордой славы бросившего вызов богам классического Прометея их ожидает участь безымянных христианских мучеников…

К счастью для меня, мой отец принадлежал к категории ханжей. Сам он оставался в Германии, чтобы блюсти свои торговые интересы, но меня вовремя отправил в Англию под патриотическим предлогом, что все англичане жулики и за ними надо глядеть в оба. В действительности жуликом, причем довольно прозорливым, являлся он сам. Слияние с английской фирмой по рыбному экспорту произошло сразу же после прихода Гитлера к власти. А за два месяца до начала войны отец послал свою флотилию на промысел в район Шетландских островов и держал ее там, пока немецкие суда не были конфискованы английскими властями. Практически это означало, что судами распоряжался английский компаньон. Прибыль исправно шла на имя отца в швейцарский банк. И когда он вскоре после войны умер, я оказался довольно состоятельным человеком…

Вначале основанный мной еженедельник назывался «Гамбургский Аргус». Зоркое око, всматривающееся без предвзятости в послевоенную Германию. Девизом я выбрал слова Гёте: «Постой, мгновенье!» Те, кто знает «Фауста» понаслышке или изучал на школьной скамье, когда предписанную дозу классики стараешься поскорее проглотить, как ложку рыбьего жира, неправильно толкуют это место. Патетическое восклицание Фауста вовсе не относится к раю на земле, где людям остается только вкушать плоды изобилия. Я уважаю Гёте прежде всего за то, что он был мыслителем. Диалектиком, как принято говорить сейчас. Вы, должно быть, уже заметили, что я в основном цитирую только самого себя. Но ради Гёте готов пойти на уступки: «Жизни годы прошли недаром; ясен предо мной конечный вывод мудрости земной: лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день за них идет на бой. Всю жизнь в борьбе суровой, непрерывной дитя, и муж, и старец пусть ведет, чтоб я увидел в блеске силы дивной свободный край, свободный мой народ! Тогда сказал бы я: «Мгновенье, прекрасно ты, продлись, постой!..»

Мой друг Грундег был одним из тех, кто при виде нашей действительности готов был восклицать: «Мгновенье, постой!» Прекраснодушный идеалист (в политике и такие изредка встречаются), которого я бы отнес ко второй людской категории. Созерцая пуп нашей «демократии», он преисполнялся добродетельной верой в отлично сшитый выходной костюм парламентских дебатов и конституционных прав. Я с моими мрачными прогнозами казался ему воплощением мефистофельской усмешки. Он не подозревал, что больше всех роль хронического скептика тяготила меня самого. В моей газетной работе я руководился принципом – самые достоверные сведения из самых первых рук. Чем больше правдивой информации накапливалось в моем мозгу, тем тягостнее становилось заглядывать в завтрашний день. Я видел, как к выходному костюму спешно пришивались карманы. Госпожа Федеративная Республика с одинаковой аккуратностью прятала в них чековые книжки и снабженное привлекательной суперобложкой, переработанное издание гитлеровской «Моей борьбы». Меня стали называть Гамбургским оракулом – друзья с улыбкой, враги с издевкой. Я ответил тем, что соответственно переименовал журнал. Есть такая сказка про человека, которому дьявол в обмен на душу дал очки, позволявшие читать в людских сердцах. Это было его сокровенным желанием, а превратилось в проклятие. Быть дальнозорким среди толпы близоруких отнюдь не возвышает. Это обрекает на бессонные ночи, на муки одиночества, если хотите – даже на мысли о самоубийстве…

Когда возмущенный Грундег принес мне секретный план маневров НАТО под кодовым названием «Феликс», я, в отличие от него, понимал и что мне грозит за публикацию, и чья это игра. Я сознательно пошел на это, для меня возможность сказать людям правду была важнее всего.

Маневры с участием бундесвера предусматривали применение атомного оружия для так называемого «превентивного удара» по Восточной Германии и России. Тактические расчеты строились на том, что половина населения Западной Германии погибнет уже в первые дни войны. Сомневаюсь, нашлось бы у Гитлера столько поклонников, знай они заранее, во сколько им обойдутся аплодисменты… Для Штрауса, «Атомного Штрауса», как его с восторгом называли приверженцы, публикация этого материала была ударом прямо в солнечное сплетение.

Узнав, что Штраус уже отдал приказ о моем аресте, Грундег прибежал ко мне в состоянии крайней тревоги. Это была тревога не только за меня, но и за свои благожелательные иллюзии, из которых внезапно высунулась костлявая рука грубого насилия. Высокопоставленные друзья, которые просили не называть их имен, передали ему для меня заграничный паспорт с испанской визой. Почему мне предлагали бежать в Испанию, а не в любую другую столицу? В отличие от Грундега, я и на этот раз понимал, что иду в капкан. Но крупный международный скандал, последовавший за выдачей меня испанскими властями, входил и в мои интересы…

Должен признаться, что поездка в Мадрид отчасти была связана и с эгоистической целью. Я уже давно собирался проконсультироваться с одним профессором по поводу… Невропатолог назвал бы мое недомогание неврозом на почве гипертрофированного желчного пузыря. Нет ничего вреднее для здоровья, чем доскональное знакомство с политической кухней. Великолепный официант подает вам вкусно пахнущее блюдо, числящееся в меню под названием «светлое будущее». А повар, потирая руки, извлекает тем временем новую порцию из проржавевшей банки двадцатилетней давности. Такое знание опасно не только для пищеварения, но и для жизни…

Мой незаконный арест в Мадриде всколыхнул почти весь мир. Немцам он весьма болезненно напомнил времена и методы гитлеровцев. Агенты гестапо неоднократно похищали антифашистов на территории нейтральных стран. Под угрозой была рвущаяся по швам лайковая перчатка правового государства, из которой беззастенчиво вылезал волосатый кулак со знакомой татуировкой. Люди, незадолго до этого провозглашавшие запрет коммунистической партии величайшим благом после экономического чуда, единодушно бросились к спасительной игле. Швы быстро заштопали, торчавший наружу толстый палец Штрауса заменили менее заметным, скандальные пятна наскоро вывели при помощи сухой химчистки, и госпожа Федеративная Республика снова щеголяла в безукоризненной лайковой перчатке, эластичной, удобной, элегантной…

Мой друг Грундег радовался бы, как малое дитя, – ничто больше не мешало вернуться с чувством восстановленной справедливости в уютный мир иллюзий. Но он был мертв. Как ни странно, во всей этой истории меня больше всего потрясла его внезапная смерть. Грундег погиб как бы вместо меня, хотя первоначально ему предназначалась всего лишь роль ничего не подозревающей пешки…


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю