Текст книги "В твоих глазах (ЛП)"
Автор книги: Амабиле Джусти
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 19 страниц)
– Тогда я ухожу, – говорю я решительно.
– Нам нужно продезинфицировать рану и наложить пластырь.
– Мы ничего не должны делать, максимум – должна я.
– Ты пришла одна?
– Тебя не касается.
– Касается. Хотя рана неглубокая, ты ужасно бледная. Если умрёшь здесь, мне придётся вызвать полицию.
– Я не собираюсь умирать.
«Или, да?»
Как упрямый добрый самаритянин, он не уступает.
– Ты также моя студентка, и в каком-то смысле я чувствую ответственность. Хочешь, чтобы мы кого-нибудь предупредили?
У меня нет намерения пересекаться с Вилли и Софией, по крайней мере, сегодня. Мне просто нужна кровать, чтобы лечь на неё и уснуть. «И, возможно, умереть».
– Нет, – отвечаю и направляюсь к двери. Мне не нужно больше ничего объяснять. Убедившись, что мы все живы, Род, или как там зовут того придурка, кто хотел со мной потусоваться, – обосрался, что маленький парижский носик профессора выдержал всю тяжесть моего удара, а моя рана – не более чем ссадина, я бы сказала – наши пути могут спокойно разойтись.
Однако пока иду, я чувствую, что покачиваюсь.
«Что со мной происходит? Неужели левый удар придурка с дырявыми руками может меня заставить так себя чувствовать?»
Лорд подхватывает меня за локоть. Я поворачиваюсь и испепеляю его взглядом.
– Прости. Я просто хочу тебе помочь, – объясняет он, продолжая поддерживать меня. – У меня нет намерения раздражать тебя. Просто хочу проводить тебя туда, куда скажешь.
Я медленно моргаю, между удивлением и угрюмостью.
Должно быть, я действительно умираю, в этом нет никаких сомнений. Потому что каким-то образом, который нельзя объяснить иначе, чем внезапная и таинственная болезнь, помутившая мой разум, вместо того чтобы послать профессора на х*й и ещё в миллиард известных мне шикарных мест, вместо того чтобы выйти из комнаты с видом, будто мне не нужна ничья помощь, вместо того чтобы поднять и триумфально показать ему средний палец, я слышу свой голос:
– Окей.
* * *
Официально – я сошла с ума.
Я с профессором Лордом на мотоцикле Guzzi Nevada Black Eagle. За его спиной. В серебристо-сером шлеме.
Я не знаю этого парня, разговаривала с ним всего пару раз. А сегодня чуть не сломала ему нос. И окей, я смотрела на его задницу.
Но я его не знаю.
И я никому не доверяю.
И меня тошнит.
Так почему я не пошла домой одна?
Не знаю, меня одурманивает шум мотора и шум моих мыслей. Я дала ему примерную информацию, где живу, и он сразу всё понял. Он сказал мне: «Мы соседи, я живу в нескольких кварталах.
Словно я хотела знать, где живёт он.
Когда мы оказываемся рядом с моим домом, он даже знает, где припарковаться, чтобы не украли мотоцикл. Он снимает с меня шлем и улыбается, а я в ответ корчу гримасу, которая может означать «спасибо и до свидания» или «спасибо и прощай».
Я иду к зданию, но слышу за спиной его голос.
– Если я провожу тебя до квартиры, ты же не подумаешь, что у меня плохие намерения? Просто хочу убедиться, что ты как следует продезинфицируешь рану и…
– Мне не нужна помощь, ты и так сделал слишком много.
– Нет, это не так. Ты пришла в мой клуб, и Род испортил тебе вечер.
– А я испортила ему. И тебе, – признаюсь я.
– Да, ты сильно бьёшь. Ты занималась боксом? Ходила на курсы самообороны?
«Я следовала за жизнью. И за гневом внутри меня».
Но ему я не говорю об этом.
Вставляю ключ в замок, раскачиваясь всё сильнее и сильнее. Я делаю это не специально. Мир – это волчок, землетрясение, дом, поднятый торнадо. Прислоняюсь к дверной коробке и начинаю понимать причину своей растерянности. Я не хрупкий зяблик, которому становится плохо при первом же глотке воздуха. Я хрупкая фальшивая сучка, которая впервые за много лет оказалась перед лицом опасности без Маркуса. Как бы ни старалась не придавать этому значения, странно оказаться в центре драки без него. Может быть, я менее храбрая, чем ожидалось, и, лишившись адреналина, начинаю испытывать страх? Может, я только сейчас понимаю, что этот безумец мог оставить шрам на моём лице? А может, я просто устала от боёв, от войн, от того, что приходится быть начеку, видеть врага в каждой тени, от того, что в душе больше обиды, чем надежды?
– Я провожу тебя, и не спорь. – Голос профессора менее приветлив. Не знаю, что выражают мои глаза, но точно ничего обнадёживающего, потому что он берёт ключи из моих пальцев и открывает дверь.
И вместо того чтобы послать его к чёрту, позволяю ему подняться со мной по лестнице и даже войти в квартиру. Должно быть, я действительно сошла с ума или в агонии, другого объяснения нет.
* * *
Я брожу по дому, как человек, который только что ослеп. Дохожу до ванной и долго смотрю на своё отражение в зеркале. То, что вижу, пугает. Не рана, которая тонкой, неглубокой линией проходит от уха до подбородка и скрывается ниже, не сгустки крови на шее и горле, а лихорадочные глаза и крайняя бледность, которая при моём цвете лица почти свидетельствует о скорой смерти. Я открываю шкафчик, чтобы принять аспирин, но рвотный позыв оказывается быстрее.
Меня выворачивает в унитаз выпитым в баре пивом.
За свою жизнь я проглотила литры всякой дряни, курила косяки до крови из век и никогда мне не было так плохо. Неужели я превращаюсь в хрустальную статуэтку? Мне не идёт на пользу вести себя как паинька, если ничего не стоит превратиться в шестнадцатилетнюю девчонку с её первым похмельем.
Поднимаясь, я вспоминаю о профессоре. Он сам напоминает о себе. Лорд стоит перед открытой дверью и спрашивает, не нужна ли мне помощь. Затем, не дожидаясь ответа, подходит и делает жест, похожий на тот, что был в клубе. Лорд касается моего лица и наклоняет его в сторону.
– Нужно продезинфицировать, – говорит он. И снова, не спрашивая разрешения и не ожидая запрета, он подходит к шкафчику за зеркалом и возится там. Я смотрю, как он это делает, наблюдаю за его длинными пальцами, израненным профилем, женственно пухлыми губами и удивляюсь, почему не указываю ему на выход. Лорд проводил меня, он чувствовал себя виноватым, ведь он внимательный парень, всё в порядке. Но какой смысл в следующем шаге? Его присутствие в этой квартире, в этой комнате, его пристальный взгляд на меня сверху со всем этим кроваво-блестящим зелёным, его улыбка, временами переходящая в гримасу беспокойства, – что это значит? Боюсь, удар Рода потряс меня больше, чем я готова признать. Тем временем профессор находит вату и перекись водорода, о наличии которых я даже не вспомнила. – Будет немного больно, но это необходимо, – наконец приговаривает он. Лорд наклоняется, словно хочет обработать рану, но я не собираюсь ему этого позволять. Я не ошеломлена до такой степени. А может, и ошеломлена, и именно поэтому должна отреагировать. Я вырываю вату из его пальцев.
– Мне не нужна помощь, – повторяю я. – Сама справлюсь. – Я провожу ватой по коже, рана ещё свежая, перекись шипит, хрустит, больно, но я не моргаю.
– Ничего не останется, или почти ничего, – комментирует он, не переставая смотреть на меня. – Но если хочешь, утром мы пойдём к моему врачу, он выпишет мазь, способствующую заживлению, и…
– Я лучше не буду говорить тебе, куда ты можешь положить мазь, – отвечаю я и смываю вату в унитаз.
– Я сварил кофе, – продолжает он.
– Что?
– Я пошарил на кухне. Горячий кофе пойдёт тебе на пользу. Успокоит тошноту.
– Слушай, ты сделал своё ежедневное доброе дело. Теперь уйди с дороги и…
– Иди сюда и выпей свой кофе, ладно? И потом я уйду.
В его настойчивости есть что-то высокомерное, но деликатное. Не знаю, как такое возможно. Я смотрю на него и снова замечаю его рану.
– Эм… – бормочу я, и не подумав, указываю на свой нос, а затем на его, – если хочешь, можешь… ополоснуться и…
Он соглашается и улыбается. Этот парень всегда улыбается? Он подходит к раковине и наклоняется; прохладная вода струится между его пальцами. Непривычно, что в доме кто-то есть, что в моей ванной кто-то есть, что рядом кто-то, кто не является воспоминанием или болью. На мгновение я зажмуриваю глаза, словно открыв их снова, я столкнусь с собой пьяной, которая лунатиком бродит во сне или ещё похуже. Но когда я снова открываю их, Байрон всё ещё здесь, с мокрым лицом, вода стекает по его бороде и капает на горло. Он завязывает плотнее хвост и жестом руки, нежным и твёрдым одновременно, показывает мне на дверь.
– Кофе готов, – повторяет он.
Мы проходим в полупустую комнату с маленькой кухней у стены. Профессор протягивает мне чашку, полную тёмной, тёплой, ароматной жидкости. Я пью кофе, не протестуя.
– А теперь уходи, – наконец приказываю я, и странно, мне кажется, что квартира вместо меня испускает вздох.
– Хорошо, но ты отдыхай. Увидимся на занятиях в понедельник.
– Может быть, – неопределённо отвечаю я.
– Ты скажешь мне своё имя?
– Нет.
– Всё равно мне не составит труда его узнать.
– А могу узнать я, что тебе от меня нужно?
– Ничего. Спроси у судьбы, которая заставляет нас слишком часто оказываться в одних и тех же местах. Может быть, именно ей что-то нужно от тебя.
– Судьба – это алиби тех, кто не хочет шевелить задницей. Я не верю в то, что всё происходит само собой. Я верю в действия тех, кто заставляет события происходить. Например, я верю в следующее: если ты не уйдёшь, то через минуту этот красивый и немного пострадавший нос навсегда перестанет быть красивым.
«Неправда, я бы никогда так не поступила, мне нравится твой нос».
– Почему ты всегда так злишься? Ладно, сегодня ты права, но у меня такое чувство, что ты злишься постоянно, не только сегодня и не только из-за Рода. Почему? – спрашивает с мягкой, слегка обеспокоенной улыбкой, что прилипает к его губам и касается уголков глаз.
Я могу не отвечать ему, могу промолчать и указать на выход более красноречиво, но вместо этого меня снова опережает странная Фран этого странного вечера.
– Чтобы выжить.
– Я уже второй раз слышу от тебя это слово. Выжить. Значит, чтобы выжить, тебе нужны поэзия и гнев. Очень интересно. Мне хочется узнать, какие секреты ты скрываешь.
– Ты никогда не раскроешь мои секреты.
– Кто знает, глаза цвета морской волны. Кто знает. Никогда – это переоценённое понятие.
На этих словах, даже не дав мне времени на ответ, он выходит из квартиры, снова оставляя меня одну.
* * *
Я просыпаюсь внезапно, вся в поту. Я заснула, сняв всю одежду и обувь, после того как закинулась аспирином. Уже почти рассвело, понимаю это по свету, проникающему в окна, – бледному, грязному свету, похожему на мутную воду.
Мне снился ужасный сон, хотя я плохо его помню, меня не покидает ощущение удушья. Я поднимаюсь и сажусь на кровати, прижимая ладони к голове. Сердце стучит в висках.
На прикроватной тумбочке лежит пачка «Кэмел» и зажигалка. Я достаю одну, прикуриваю, вдыхаю.
Поглаживаю браслет, подаренный мне Маркусом, как делаю это инстинктивно, в определённые моменты.
Голый рубец на запястье заставляет меня вздрогнуть. Я вскакиваю на ноги, сдвигая рукав до локтя. Браслета нет. Я тушу сигарету о мрамор подоконника и судорожно ищу его между простынями, под кроватью, в ванной, везде. Нигде нет. Внезапно ощущаю себя запертой в коробке, нет, хуже – в могиле. Начинаю задыхаться, запускаю пальцы в волосы, губы зажимаю зубами. Мне страшно, детский, звериный страх. Этот браслет был как амулет, он позволял мне чувствовать себя защищённой. А теперь я потеряла его, потеряла, и что я буду делать, если…?
В одно мгновение воспоминания о драке заставляют меня осознать, что произошло. Должно быть, он порвался в баре.
В порыве я поворачиваюсь к двери, более чем решительно настроенная вернуться туда, но замираю в шаге от выхода.
«Судьбе что-то нужно от тебя».
Судьбы не существует. Не существует. Теперь я пойду в Dirty Rhymes, найду свой браслет, и точка.
«Но этот браслет не только защищает тебя, но и лишает свободы. Он заставляет тебя постоянно думать о нём. Он не даёт тебе начать всё сначала. И может быть, если ты его потеряла, то на это есть причина, может, твоя история подошла к перекрёстку, возможно, это как в стихотворении Роберта Фроста. Ты должна выбрать нехоженую дорогу, и сделать это без талисманов».
Я останавливаюсь и позволяю себе сползти по стене на пол. Чувствую себя более одинокой, чем когда оказалась в тюрьме, чем когда вышла и увидела в серых глазах Маркуса любовь к другой, чем когда отчаянно пыталась удержать его, шантажируя совесть Пенни.
Сгибаю ноги и упираюсь лбом в колени, но не плачу. У меня есть два варианта: искать этот браслет или не искать. И только один выбор.
Глава 6
«Глаза цвета морской волны, губы, как розовые кораллы. Боже, как она красива!»
Байрон горько усмехнулся про себя. Проклятье, ему следовало не думать об этой девушке. Он был не из тех парней, которых можно сбить с пути. Байрон никогда не испытывал на себе так называемого удара молнией, даже с Изабель.
Владельцем бара он стал чуть меньше года назад; ему и в голову не приходило переспать с клиенткой. За одну ошибку, что совершил со студенткой полтора года назад, продиктованную импульсами, совершенно непохожими на страсть, он дорого заплатил. И не должен допустить рецидива.
И всё же, хотя мог вызвать для неё такси, Байрон настоял на том, чтобы самому отвезти её домой. Он не мог понять, почему.
Возможно, потому, что на неё напали в его клубе? Потому что её красота сбивала ему дыхание? Потому что она училась на его курсе? Немного, немного и немного, конечно.
Но ещё и потому, что она вызывала у него чувство меланхолии. Девушка говорила как стерва, но казалась ему несчастной. Её глаза выражали грусть, и не тщетную девичью грусть о сломанном ногте, а глубокую древнюю грусть. Грусть тающего айсберга, волка в клетке, спиленного дерева.
«Если бы мне было шестнадцать, подумал бы, что влюбился.
Но мне не шестнадцать, и я достаточно толстокожий для таких вещей».
И всё же в следующий понедельник, после воскресенья, проведённого за перематыванием одних и тех же мыслей и в уговорах не ходить к ней, чтобы узнать, как она, как только Байрон вошёл в аудиторию, он понял, что ищет её глазами. Тщетно.
Лекция была, несомненно, интересной, вопросы многочисленными, и в конце часа на столе аккуратной стопкой лежали написанные студентами стихи. Байрон даже не удостоил их взглядом.
Куда подевались глаза цвета морской волны?
«Не твоё дело, она не ребёнок».
Однако поздним утром, когда он пришёл в бар с благим намерением проверить счета за середину месяца, Ева сказала ему что-то такое, что заставило вспомнить о тёмных глазах той, что совсем не ребёнок.
– Девушка, кто разбила лицо Роду, та брюнетка-красотка, помнишь? Конечно, ты помнишь, ты смотрел на неё так, будто она была вишенкой, а ты – очень голодным чёрным дроздом. В общем, она приходила. – Байрон поморщился так сильно, что Ева издала язвительный смешок. – Видимо, ты её помнишь.
– Она была здесь? Когда?
– Вчера, рано утром. Я пришла привести кое-что в порядок, а она стояла на улице и ждала. Она пробормотала что-то о том, что в субботу вечером потеряла какую-то вещь. Искала как сумасшедшая повсюду: в туалете, в коридоре, даже в твоём кабинете, но ничего не нашла. Красотка ушла с выражением лица, которое представляло собой диковинную смесь желания прыгнуть с обрыва и желания сровнять город с землёй. Разве в субботу ты не проводил её домой? Она ничего тебе не сказала между делом? – Ева снова рассмеялась, расставляя на полке бокалы.
– Не было никаких между и дел. Она случайно не оставила тебе, не знаю, номер мобильного телефона, чтобы ты позвонила ей в случае…
– Я так понимаю, она и тебе его не оставила. В любом случае нет. Она почти ничего не говорила, лишь пару слов, чтобы войти, а потом даже не попрощалась. Она красивая, но приз за вежливость ей не получить.
Байрон больше ничего не сказал. Во власти странного безумия он стал обыскивать те же места, даже не зная, что ищет. Наконец он добрался до короткого прохода, ведущего к туалетам. Он огляделся по сторонам, но там не было никакого пространства, в котором мог бы спрятаться потерянный предмет. Стены здесь были гладкие, аметистового цвета, без каких-либо углублений. Единственный выделяющийся элемент это железный дракон. Поддавшись импульсу, он просунул руку между зияющими челюстями настенного светильника и там, внутри металлической пасти, что-то нашёл.
Это было похоже на цветную нитку, сделанную ребёнком, потёртую, порванную пополам. Байрон с любопытством посмотрел на находку. На одной стороне виднелись сбивчиво выведенные буквы. Ему потребовалось время, чтобы расшифровать их, но в конце концов, он прочитал: МАРКУС И ФРАН НАВСЕГДА.
Кто знает почему, но эта надпись вызвала у него внезапный дискомфорт, что-то вроде острой судороги в середине грудины, которая то появлялась, то исчезала, но оставляла болезненное ощущение. Браслет из ниток точно принадлежал девушке. Её звали Фран. Был ли Маркус её мужчиной? Или отцом? Или сыном?
Нет, Байрон чувствовал, что это спутник, парень, муж, любовник. Она должна была быть счастлива, что у неё есть мужчина. Причём такой, с кем она была связана навсегда. Такой фундаментальный, что она бросилась в клуб за безделушкой, которая не имела никакой ценности, кроме сентиментальной. Так, мы переживаем, только если дело касается любви.
Байрон должен был почувствовать облегчение.
Но облегчения он не испытал.
Наоборот, в голове жужжали слова, словно там застряла муха.
Твою мать.
* * *
В квартире девушки никого не было. Байрон несколько раз звонил и стучал, но ему отвечала непреклонная тишина. Отсутствие хозяйки вселяло в него тревогу, которая любому человеку с прошлым, отличным от его собственного, показалась бы абсурдной. Но у Байрона за плечами был богатый опыт молчания с пугающим смыслом, и, хотя он совсем её не знал, он был уверен, что ей, Фран – как странно называть её так, он продолжал думать, что «глаза цвета морской волны» её настоящее имя, – нужна помощь.
Когда он вернулся на дорогу, то узнал Фран издалека.
Она шла в сторону автобусной остановки. На плече у неё висел рюкзак, она курила сигарету, которую затушила, выбросив в канаву, за мгновение до посадки в автобус.
Упорствуя в своём необъяснимом безумии, Байрон последовал за ней. На ходу вскочил в тот же автобус. Этот маршрут был предназначен для коротких расстояний, так что девушка не собиралась уезжать неизвестно куда. Скорее всего, она направлялась в чайную, где работала после обеда.
«Я выйду на следующей остановке и займусь своими делами.
Отдам ей браслет при случае.
Не умрёт же она без этого бесполезного куска верёвки.
Не умрёт же без этого Маркуса, который, кто знает почему, меня бесит».
Однако Байрон не вышел на следующей остановке. Не вышла и она. Фран сидела впереди у окна и смотрела на улицу. На ней была выцветшая зелёная толстовка с капюшоном, похожим на отрезанную голову, старые джинсы не по размеру большие, ботинки, которые выглядели не просто поношенными, а выжившими. Но её красота сияла, как свет, который невозможно потушить. Как и её меланхолия. Через шесть рядов, отделённый от неё десятком людей, Байрон чувствовал её беспокойство, замечал его в повторяющемся жесте, которым заправляла волосы за ухо, в незажжённой сигарете, которую держала между губами, в капюшоне толстовки, который то натягивался, то опускался, то снова поднимался.
Как только перестал пялиться и огляделся, Байрон понял, куда она направляется, и это открытие привело его в ужас. Не потому, что место было ужасное, а потому, что оно было прекрасным. От этого Фран стала ещё привлекательнее в его глазах. Поэтому, догадавшись обо всём, у Байрона не было желания повернуть назад, а всё сильнее возникало искушение последовать за ней дальше и в какой-то момент показаться и заговорить.
Его опыт профессора поэзии, выбравшего Амхерст, штат Массачусетс, в качестве места преподавания, несмотря на то, что он мог претендовать на поступление в Гарвард или Йель, позволил ему с полным знанием фактов заявить, что немногие студенты по-настоящему понимали важность этого места. Для него это было почти магическое решение, для многих же это был всего лишь хороший университет, и лишь отчасти место, где жила и умерла Эмили Дикинсон.
То, что Фран едет именно туда, в Хоумстед, дом-музей необыкновенной американской поэтессы, имело привкус знака, подсказки.
«Подсказки к чему?»
Байрон не знал, но не отступал. На остановке он дождался, пока Фран сойдёт, и продолжил своё абсурдное преследование.
К сожалению, экскурсии нужно было бронировать заранее, а она, похоже, этого не сделала. За воротами небольшая группа, не более дюжины туристов, следовала за гидом и фотографировала каждый куст. Фран созерцала эту сцену сквозь прутья решётки, сжимая их, как ребёнок, который наблюдает за тем, как группа сверстников развлекается, не имея возможности принять в этом участие. Затем она направилась дальше по улице, к небольшому парку неподалёку. Там она села на скамейку среди деревьев, живых изгородей и указателей, надела наушники, прикурила незажжённую сигарету и начала читать. Вернее, она открыла книгу на странице с закладкой, но иногда закрывала глаза, сосредотачиваясь на музыке, которую слушала, делая длинные затяжки сигаретой и словно улетала из этого сада, с этой скамейки, города и мира. Внезапно ему показалось, что она плачет. Это были слёзы?
Этого подозрения было достаточно, чтобы побудить его подойти.
Но если Байрон думал, что задумчивость Фран равносильна тому, что она не обращает внимания на окружающее пространство, то сильно ошибался. Как только положил свою руку ей на плечо, последовала, мягко говоря, бурная реакция. Фран схватила его за запястье и с силой вывернула. Затем она широко раскрыла глаза и уставилась на него, зажав сигарету между губами, а другой рукой вытащила наушник.
– Какого… – произнесла она в гневе и удивлении. Девушка тут же узнала его и ослабила хватку, но не потому, что сожалела о причиняемой ему боли, а словно ей вовсе не хотелось к нему прикасаться. – Что ты здесь делаешь? – спросила настойчиво.
– То же, что здесь делаешь и ты, полагаю. Посещаю музей, посвящённый Эмили. Как ты?
Он погладил свою щёку, подразумевая: «Твоя щека, твоя кожа, рана». Она инстинктивно прижала ладонь к лицу, но не ответила. Снова поправила наушник, словно намереваясь этим решительным жестом изолировать себя, и отгородить его.
Поэтому он сел рядом с ней на скамью. С этой стороны Байрон мог хорошо рассмотреть рану, и он с облегчением отметил, что та чистая и прозрачная; заживёт без особых следов. Он также мог видеть – и очень хорошо, – её глаза. Не зрачки, поскольку в этот момент Фран закрыла глаза, а веки. Опухшие, обведённые тёмными кругами. Она плакала? Провела ночи без сна? Из-за браслета? Как много для неё значил этот Маркус, который всё больше и больше выворачивал ему яйца?
На мгновение Байрона охватило детское искушение не отдавать ей браслет. Но потом… потом… он увидел её такой хрупкой и несчастной, что не смог устоять перед желанием утешить. Пока она сидела с закрытыми глазами, с раскрытой книгой на коленях – всего лишь сборник стихов Дикинсон, – а сигарета умирала между её губами, съедаемая ветром, Байрон сунул руку в карман, вытащил браслет и замер так, с открытой ладонью. Он ждал, что она откроет глаза в момент, когда ей захочется их открыть.
Внезапно, словно его присутствие рядом не давало ей покоя, Фран подняла веки. Как только она заметила браслет, сигарета выпала изо рта на скамейку, как обгоревший лист. То же самое произошло и с книгой. Она упала на траву с тяжестью камня.
Не говоря ни слова, Фран буквально выхватила браслет у него из рук. Молчаливо сжала в кулаке. Однако Байрон уловил лёгкую дрожь в её теле, и на этот раз ему пришлось устоять перед ещё более непреодолимым искушением: обнять её.
– Значит, тебя зовут Фран.
– Франческа! – уточнила она почти со злостью.
Байрон догадался, что Фран – это уменьшительное, данное ей тем самым Маркусом, и его иррациональная неприязнь усилилась.
– Браслет оказался в пасти дракона. Настенный светильник, я имею в виду. Я сохранил, чтобы отдать, а потом увидел тебя, – объяснил он, несмотря на отсутствие у неё вопросов на этот счёт.
Франческа впервые повернулась и посмотрела на него. Её глаза были усталыми, глубокие и измождённые, они казались убежищем тысячелетий боли, свернувшейся в чисто-белом, в угольно-чёрном, в бронзовом цвете. Сухие, как песок вдали от моря, и по-настоящему усталые. При ближайшем рассмотрении они всё больше и больше казались ему драгоценными камнями: оникс и обсидиан, жидкое золото, напоминание о топазе.
– Послушай, я не знаю, зачем ты здесь. Если хочешь, чтобы я поблагодарила тебя, хорошо, спасибо тебе большое, – сказала Франческа, – но перестань крутиться вокруг меня.
– Пока не доказано обратное, это ты крутишься вокруг меня, – ответил он с улыбкой. – Ты записалась на мой курс и пришла в мой бар. Я же не приглашал тебя.
– А я не приглашала тебя в чайную комнату, где работаю. И сюда.
– Тогда предположим, что совпадений поровну, – возразил Байрон, хотя на самом деле никаких совпадений не было. – Лучше скажи, ты видела дом? – Он указал на закрытые ворота в пятидесяти метрах от скамьи.
– Нет, – пробормотала она.
– Никогда?
– Нужно бронировать, а я всегда забываю, – бесцветным тоном призналась Франческа, незаметно пожав плечами. Один из наушников болтался рядом с её ухом, и из динамика доносилась музыка на дикой громкости; она почти напоминала крики крошечной группы пленников. Байрон сразу узнал Don't Cry группы Guns N' Roses. По какой-то причине, столь же непостижимой, как и многие другие в последние дни, выбор этой песни вызвал у него желание сделать что-то для Франчески.
– Ты хочешь посетить сейчас? Тур закончился, но я знаю кое-кого, кто может помочь.
– Дерзай. Я останусь здесь.
– Это не значит, что если согласишься, то я прошу тебя о чём-то взамен. Ты не можешь жить в Амхерсте и не посетить музей.
«Как Изабель, которая за четыре года ни разу не ступала туда».
– Я приду в другой раз, одна.
Тогда Байрон сделал то, о чём вполне мог бы пожалеть: он взял Франческу за руку. Контакт, лишённый злого умысла, защитный жест отца, что берёт ребёнка за руку, чтобы проводить до места, который тем не менее, заставил Байрона затаить дыхание. На мгновение он ощутил безумную уверенность в том, что превратился в мальчишку, кто чувствует, как все бабочки Амазонки порхают у него между рёбер. Он почти бегом повёл Франческу навстречу невысокому усатому человечку, так похожему на Супер Марио, что можно было ожидать, как тот вытащит из кармана разводной ключ и красную кепку. Однако человечек держал в руках большой ключ и собирался закрыть ворота.
– Эй, Йонас, не мог бы ты оказать услугу моей подруге? Она хотела бы посетить музей, но целыми днями работает, и у неё есть время только в этот час. Она любит нашу Эмили, – сказал он маленькому человечку, помахивая книгой, которую схватил с земли за мгновение до этого забега. Между тем Франческа отреагировала очень странно. Байрон опасался, что она в гневе вырвется из его хватки, но девушка удивила его. Она держала свою руку в его руке недолго, но отдёрнула её вяло, с каким-то изумлением.
Под покровом мягких морщин Йонас улыбнулся.
– Если меня спрашиваете вы, профессор, я не могу отказать. Невозможно забыть, что вы делаете для музея.
– Мы не задержимся надолго, обещаю.
– Я подожду вас здесь, устал ходить туда-сюда за группами. Уверен, вы ничего не тронете.
– Можете не сомневаться.
Байрон снова повернулся к Франческе. Он испытал безграничную нежность, когда понял, что девушка выглядит почти испуганной. Он улыбнулся ей.
– Может, войдём?
* * *
За всё время визита Франческа не проронила ни слова. За неё говорили её глаза. Они были взволнованными, жадными. Она оглядывалась по сторонам, словно ища что-то, и Байрон знал что: это было то, что искали все они, особенно молодые женщины, любящие поэзию, всякий раз, когда переступали порог этих мест. Близость. Связь с Эмили, даже если это был цвет занавески, платья, воробья, которого в её время ещё не было, гиацинта, который расцвёл позже. Что-то, что питало в их сердцах надежду походить на неё.
Скорее всего, Франческа уже знала всё, что нужно было знать, но Байрон всё равно выступил в роли экскурсовода. Он провёл её через все комнаты, а затем в дом брата Эмили, Эвергринов, расположенный в нескольких метрах от усадьбы, и в огромный сад. Она слушала его в полной тишине. Франческа заглядывала во все углы, её губы застыли в гримасе, которая выражала уже не обиду, а раздумье. Временами Байрон забывал дышать, глядя на эти губы. Потом он приходил в себя, выходил из состояния апноэ и делал вид, что ничего не произошло. Он притворялся, что бабочки улетели в другие сердца, но казалось, что некоторые из них всё ещё таятся в его груди.
Он больше не касался руки Франчески даже случайно. Байрон просто говорил и улыбался, а она не улыбалась. Несколько минут они сидели в саду на каменных скамьях-близнецах, установленных друг напротив друга: на каждой была стилизованная железная скульптура. С одной стороны женщина, изображающая Эмили Дикинсон, с другой – мужчина, Роберт Фрост, казалось, скульптуры разговаривают друг с другом, глядя собеседнику в глаза.
– Франческа… а дальше? – неожиданно спросил Байрон, нарушив молчание. – Нет ничего плохого, если…
– Лопес. Франческа Лопес, – сказала она, не оборачиваясь. – Знаю, что я стерва, профессор, но ты не должен всё время оправдываться. Иногда… иногда я нервничаю, но ты… ну, пока что ты не сделал ничего плохого. И я оставляю за собой право стать опасной, если ты предпримешь что-нибудь.
– Почему не пришла на занятия сегодня утром? – Байрон посмотрел на неё, продолжая сидеть на скамейке, что стояла на ступеньку ниже той, со статуей поэта, казавшегося увлечённым поэтической беседой, и подумал: какое впечатление производит при взгляде со стороны. Случайно, не выглядит ли он склонённым, почти коленопреклонённым и влюблённым.
Не то чтобы он был влюблён, ни в коем случае.
Ему казалось, он испытывал простое влечение, под влиянием места и иллюзии поэзии.
Так легко обмануться, что испытывает эмоции, но это была лишь чувствительность, а не чувство.
Тем не менее Байрон жаждал узнать что-нибудь о ней. Например, кто такой этот Маркус? Пока они бродили по музею, среди мёртвых и живых существ, ему пришла в голову мысль, что он тоже мог исчезнуть, как Изабель.
– У меня были другие дела, – ответила Франческа и собралась прикурить сигарету. Но потом одумалась, вздохнула и сунула сигарету обратно в карман.
– Например?
– Я не думала, что в университете нужно оправдываться, как в школе.
– Нет, просто…
– Просто тебе хочется меня трахнуть. Давай называть вещи своими именами. Нельзя отрицать, ты демонстрируешь это вежливо, но суть от этого не меняется. Однако я предлагаю тебе отказаться от самой идеи. Посвяти себя какой-нибудь другой студентке. Я видела нескольких, которые, казалось, были готовы дать тебе это, не заставляя прикладывать столько усилий.
