Текст книги "В твоих глазах (ЛП)"
Автор книги: Амабиле Джусти
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 19 страниц)
– Чудовищно человечный, я бы сказала.
– Это заставляло меня чувствовать себя ещё более виноватым перед ней. Я чувствовал вину за всё. Потому что не любил её, потому что терпел её, потому что иногда даже ненавидел, потому как понимал, – в глубине души, когда Изабель чувствовала себя окружённой врагами, она была права… Потом моё чувство вины стало ещё более конкретным, когда у меня случился роман с одной из моих студенток. Ничего важного, просто краткий эпизод непристойного секса в моём кабинете в колледже. Я был измотан, разочарован, устал. Я не был влюблён в ту девушку, она была мне безразлична, я даже не помню, как она выглядела. Я просто хотел испытать удовольствие, чтобы отвлечься от того, насколько разрушена моя жизнь. Я думал, что мне удалось сохранить всё в тайне, но… Изабель словно всё поняла. Странно, но она перестала нападать на меня, не требовала объяснений, не устраивала мне обычные допросы с пристрастием. Именно тогда, когда она могла бы конкретно обвинить меня в неверности, она начала закрываться в себе. Она стала угасать. Несчастье взяло верх над паранойей. Изабель была похожа на тигрицу в клетке, измученную, уставшую от жизни. Однажды в прошлом году я вышел за покупками, хотел приготовить для неё еду, чтобы загладить свою вину, и… когда вернулся, нашёл её повешенной.
Хватка Евы на его плече превратилась в настоящие тиски. В голубых глазах промелькнула искра искреннего ужаса.
– Боже мой! Этого… этого я не знала!
– Никто не знал. Изабель… она умерла в одиночестве. Одна. Хуже, чем животное. Даже собака не должна умирать без ласки. Она, должно быть, чувствовала себя в таком отчаянии, понимая, что я на самом деле предал её, во всех смыслах… а меня не было рядом. Мысленно я давно бросил её. Тогда я понял, – чудовищная ДНК моей семьи поглотила меня. И я получил ещё одно подтверждение этому, когда согласился на идею бабушки всё скрыть. Принадлежать к семье влиятельных бизнесменов имеет свои леденящие душу преимущества. Официальная версия – естественная смерть, никто не задавал вопросов, никто не расследовал, всё закончилось в самом абсолютном и холодном забвении. Но для меня начался настоящий ад. Совесть и раньше не была родниковой водой, но вот уже год я живу, преследуемый самим сатаной. Подумать только, я даже сделал татуировку, посвящённую Изабель, в попытке унять свои угрызения совести. – Байрон замолчал, опустив лицо на руки, и сделал вздох, похожий на последнюю часть рыдания. – А потом… потом появилась Франческа и… потрясла меня. Она красивая, интересная, интригующая, но… ещё и уязвима. Я уверен, за стервозной внешностью скрывается стекло. Возможно… может, меня привлекают такие женщины?
– Ни один человек не застрахован от слабости, Бай. Все мы по-своему сделаны из стекла. У каждого из нас есть воспоминания, секреты, мысли, которые нас пугают. Даже Супермен теряет свои силы из-за криптонита, верно? Ни одно существо, будь то человек или инопланетянин, не является несокрушимым. Но проблема не в этом.
– А в чём?
– Я уже задавала тебе этот вопрос: насколько она тебе нравится? Что ты на самом деле чувствуешь к ней? В прошлый раз ты не смог мне ответить вразумительно.
– Боюсь, что и сейчас тоже. У меня такая путаница в голове. Такая боль за Изабель, за то, что не смог полюбить её, что бросил, даже за то, что не смог лучше защитить её от лап моей бабушки… Когда я согласился на то, чтобы всё замять, я верил, что делаю это ради неё, ради Изабель. Чтобы она, жившая в ужасе от воображаемых врагов, не стала объектом расследований, газетных статей, всевозможных гадостей, даже будучи мёртвой. Временами, однако, меня одолевали огромные сомнения в том, что я делал это в основном для себя. Я до сих пор задаюсь вопросом, не руководствовался ли я эгоистическими мотивами, как моя бабушка, не хотел ли просто замять скандал и закрыть дверь в отрывок жизни, который истощил меня… Именно по этой причине, из-за всего этого, если бы я полюбил другую женщину, если бы любил её по-настоящему, я бы почувствовал, будто затягиваю вторую петлю на горле Изабель. Поэтому предпочитаю говорить себе, что это пустяк, то, что я чувствую к Франческе, – это просто физическое влечение, нечто менее отвратительное, чем то, что я испытывал к студентке, лица которой даже не помню. Или это просто патологическая склонность к сложным женщинам, охваченным печальными тайнами, которых нужно защищать как дочерей, а не как спутниц. Но это не любовь, это не может быть любовь.
– Только ты можешь это знать.
– К сожалению.
– И поэтому сегодня вечером ты привёл сюда ту девушку? Чтобы проверить себя?
– Что-то в этом роде. Какая умная мысль… Когда мысли неясны, совершаешь большие глупости.
– И ты что-нибудь понял? Помог ли этот идиотский эксперимент?
В который уже раз Байрон бросил на Еву обеспокоенный взгляд.
– Это помогло мне понять раз и навсегда, что мне нужно бороться с тем, что, как мне кажется, я чувствую. Всё, что мне нужно сделать, это держаться от Франчески на расстоянии и…
Глаза Евы блестели. Во время этих проникновенных признаний она не могла сдержать слёз, растопивших её тушь и веселье, но перед тем, как вернуться на работу, одарила Байрона улыбкой и ласковой фразой.
– И тогда ты всё равно рухнешь, как солдат, которого бьют ни копьём, ни мечом и ни гранатомётом, а ангельской лаской и проклятым поцелуем.
Затем она оставила его одного в комнате.
Оставила со списком резких приговоров в его мыслях.
«На похоронах Изабель я дал обещание.
Я никогда больше не женюсь.
Не буду любить никого другого.
И заплачу за то, что не спас её.
Даже ценой смерти, я сдержу своё слово».
* * *
Байрон вернулся домой почти на рассвете. От него пахло травкой и алкоголем, будто он сам курил и пил, хотя большую часть времени провёл в кабинете, обдумывая свои мысли. Он не сделал даже затяжки и едва выпил полпива, прежде чем потерпеть фиаско с рыжеволосой девушкой.
Он оставил мотоцикл в гараже и поднялся по лестнице. Ему хотелось лечь в постель и уснуть.
Но как только Байрон подошёл к двери, он испугался, что уже заснул и начал видеть сны.
Рядом с рюкзаком и небольшим суккулентом, поставленным на пол, согнув ноги, прислонив голову к стене и закрыв глаза, сидела Франческа.
Глава 15
Франческа
За дверью стоит дьявол и разглядывает меня.
Меня не волнует, что он ниже меня ростом, худой, морщинистый и слабый, как сгоревшее дерево.
На мгновение я вижу его таким, каким он был в прошлом, в дни ада, боли, ночи, что проводила в мольбах к Богу, но Бог так и не пришёл. Вижу его высоким, сильным, дьявольским, с когтями.
Он стоит на пороге, в жалком потрёпанном костюме, редкие волосы на голове, голубые глаза почти прозрачны и контрастируют с желтизной склер. На лице – кладбище морщин, руки дрожат, между пожелтевшими пальцами догорает сигарета.
– Франческа? – спрашивает он. – Это правда ты?
Я должна выгнать его пинком под зад.
Я могу его выгнать одним пинком.
Я сильная, подминала и ранила более молодых и сильных мужчин.
Но я не могу пошевелиться, меня парализовало. Кажется, я чувствую вокруг себя прежний жар пламени, запах пепла и крови и тяжесть его рук на моих губах. Мне следует встряхнуться, должна отреагировать, не дать страху блокировать меня.
С почти титаническим усилием, словно вытаскивая руку из твёрдого бетона, я достаю из кармана нож.
Вот, теперь я владею своей катаной, жаждущей смерти.
Я направляю клинок на него и вижу, как перед всё ещё открытой дверью он становится ещё бледнее, чем был.
– Я не хочу причинять тебе боль, – бормочет он, выставляя руки вперёд в жесте человека, который хочет остановить препятствие.
– Ты не можешь навредить мне, – заявляю я. Он щурится. Ему словно приходится вычеркнуть из памяти тонкий голосок отчаявшегося ребёнка, плачущего в темноте, чтобы заменить на этот взрослый, твёрдый, угрожающий тон.
– Я не хочу обижать тебя, – повторяет он. – На самом деле я пришёл сюда, чтобы за всё извиниться.
«За всё извиниться?»
Он что, думает, извинений достаточно, чтобы стереть содеянное им?
В каком мире, по его мнению, он живёт? В параллельной вселенной, где, чтобы получить прощение достаточно упасть на колено? Не может быть прощения за боль, которую невозможно забыть.
Можно простить шутку, детскую ошибку, неудачную игру. Украденное варенье, остриженные во сне волосы, сломанные игрушки, толчок, от которого сдирается локоть или даже скалывается зуб. Но не такое.
Только если бы путешествие во времени существовало, и он побежал назад и приземлился в мартовскую ночь, чтобы помешать своему другому «я» начать резню ангелов, я могла бы, возможно, попытаться не чувствовать того отвращения, которое испытываю.
Но прошлое – это алмаз.
Что было, то останется навсегда.
И я никогда не прощу его. Более того, я убью его. Сейчас, на этой площадке, в этом пустом доме.
– Ты пришёл умереть?
Его ответ заставляет меня вздрогнуть.
– Да, – заявляет он, и это не кажется провокацией или насмешкой. – Я на самом деле скоро умру, – продолжает он сразу. – У меня последняя стадия рака. Мне осталось жить не более трёх месяцев.
Смотрю на него и не сомневаюсь, – это правда. У него вид человека, который идёт под руку со старухой с косой, невзирая на меня и намерения моего ножа.
– Сигареты, так сказали врачи, – добавляет он. – Я всегда много курил. У меня нет ни одного внутреннего органа, который не был бы уже логовом червей.
– Чего ты хочешь?
– Извиниться перед тем, как уйти на тот свет. Я не говорю, что умру с миром, но, по крайней мере, не буду в войне. Я долго искал тебя, хотел закончить путешествие достойно.
Тот же монстр, что и всегда. Он пришёл извиниться? Чтобы успокоить свою душу? Может, он надеется, что какой-нибудь благосклонный херувим поверит его раскаянию и замолвит словечко перед Вельзевулом?
Ему всё равно, как я, какой стала, смогу ли когда-нибудь жить без кошмаров, нормальной жизнью. Главное – получить поблажку, пока гробовщики не заколотили гроб.
И всё решено.
– Франческа, я не претендую на твоё прощение, – продолжает он между двумя приступами кашля.
– Я бы не простила тебя, даже если бы ты пришёл в слезах и на карачках, – говорю я, и мой голос острее ножа, который продолжаю вертеть.
– Все эти годы я держался в стороне, надеясь, что ты забудешь.
– Ты держался в стороне, потому что боялся, что окажешься в тюрьме или в морге. А теперь, когда заболел, ты пришёл сюда в надежде, что я тебя убью.
– Если сделаешь это, я пойму.
В одно мгновение, как, полагаю, происходит в моменты перед смертью, в сознании мелькает чёрно-бело-красная плёнка моего детства. Шквал ужасных образов, от которых мне хочется блевать. И убить его, как мы с Маркусом всегда планировали сделать.
Однако теперь я понимаю, что это неправильное решение. Не потому, что жалею его или прощаю чудовище, которым он был. Не потому, что взрослая женщина, на которую я смотрю в зеркало, забыла слёзы маленькой девочки, которая никогда не смотрелась в зеркало. Я была там с ней, как могу забыть её страх, её голову, спрятанную под подушкой, её маленькое сердце, зажатое в горле, молитвы к Богу, который так и не появился? Нет, убить его было бы слишком удобно.
Поэтому я смотрю на него и чувствую, как на моих губах появляется едкая улыбка.
– Знаешь, что? – заявляю я. – Я не стану тебя убивать. Хочу, чтобы ты сильно страдал, чтобы рак сожрал тебя, а чувство вины, если ты знаешь, что это такое, поглотило то немногое, что осталось в твоей душе. Я не хочу спасать тебя, убивая, хочу, чтобы ты жил до последнего вздоха, представляя, как дьявол ждёт тебя с распростёртыми объятиями. Надеюсь, остальные проклятые будут пировать на твоих костях. А теперь проваливай, я и так дала тебе достаточно времени.
С этими словами я толкаю дверь.
Она закрывается перед его лицом с грохотом, похожим на взрыв, оставляя его снаружи, навсегда за пределами моего дома и моей жизни.
* * *
Какая странная и жалкая ночь.
Какая страшная и жалкая ночь.
Провожу её с широко открытыми глазами, сердце колотится, руки трясутся.
Я так устала, что должна лечь в постель и спать, спать, спать и не думать ни о чём, кроме тёмного, беспробудного сна. Но я делаю нечто совершенно безумное. Я не могу оставаться в квартире, мне кажется, что воздух внутри заражён его ядовитым дыханием. Даже если стоял на пороге, он как будто загрязнил моё жизненное пространство.
Поэтому я надеваю куртку и уединяюсь на маленькой террасе, рядом с Шиллой, единственным растением, которое у меня есть (оно первое в амазонском лесу, который мне хотелось бы иметь). Балюстрада образована высокой серой стеной, я прижимаюсь к ней спиной, сворачиваясь, как сухой лист. День был не холодный, но ночь всегда ночь, а ноябрь не июнь. Но неважно, я скорее замёрзну, чем вернусь в дом. Этот холод словно очищает меня. Всё погрузилось в спячку, окутано белым налётом, я ничего не вижу, ничего не помню из событий, произошедших, заметьте, за последние сутки. Отчим с его лицемерными словами и фальшивым покаянием умирающего. Байрон, кто смотрит на меня, как на золото, а использует, как пластик. Франческа, сучка предательница, кто не смогла просто трахнуться, не сумела, даже если и обманывала себя, заставляла, принуждала и проклинала, она не смогла этого сделать. В объятиях Байрона у неё получилось только заниматься любовью.
Я обнимаю себя и остаюсь на этой крошечной террасе, моя малюсенькая Шилла рядом со мной с зелёными бледно-пёстрыми листьями, в ожидании цветения, которого, вероятно, никогда не будет. Может быть, я засну, а может, и замёрзну – я знаю только, что с наступлением рассвета буду дрожать от холода.
Когда солнце освещает воздух, я возвращаюсь в дом и продолжаю совершать безумные поступки.
«Ты думала, что, встретившись снова с этим чудовищем, останешься невредимой?
Надеялась, что сможешь продолжать жить нормально?
Ходить в университет, есть, пить, дышать, как обычно?»
Запихиваю свои немногочисленные вещи в рюкзак, беру в руки недоумевающую маленькую ледебурию, которая не понимает, что происходит, и мы выходим.
Куда мы идём, не знаю даже я. У меня нет никого, кто мог бы приветствовать этого путника. Маркус и Пенни не захотят меня видеть. И я даже не знаю, почему я думаю о Пенни: внезапно, представляя себе место, где можно найти покой и тепло, в моей голове появился не только он, но и они оба. Точнее, больше она, чем он.
Почему?
Я никогда не считала Пенни другом.
Она воровка мужчин, убийца историй. Она пришла и забрала у меня Маркуса. Я должна ненавидеть её до смерти. Но сейчас, бродя по улицам Амхерста как трезвая пьяница, я не чувствую ни ненависти, ни обиды, зажатой в пальцах, ни надежды найти её снова, чтобы однажды разбить её чёртово ангельское личико. Не чувствую ничего, кроме грусти.
А пока что, куда мне податься?
Думаю, я брошу занятия по современной поэзии, не смогу снова видеть профессора и притворяться, что не хочу, чтобы его руки обхватывали моё тело, а его тело было внутри моего тела миллион раз в день, в час, в минуту, в секунду.
И не намерена возвращаться в Коннектикут, к Малковичам. Они будут спрашивать меня о Маркусе, об отчиме, о себе. Я не смогу с этим справиться.
Тогда на ум приходит София, и я звоню ей.
Однако после первого гудка вспоминаю, что днём София посещает внеуниверситетские курсы, хотя не знаю, по какому предмету.
Какая из меня подруга. Я даже не знаю, что она изучает.
Ну, вообще-то, я не друг, никогда им не была ни для себя, ни тем более для других. Я не претендую на то, чтобы показать себя лучше, чем есть на самом деле.
Итак, я продолжаю бродить по городу. Мои кости одеревенели после ночи, проведённой на террасе, и я ищу каждый луч солнца. Ледебурия весит немного, её зелёная голова покачивается, и временами мне кажется, что она оглядывается по сторонам, чтобы понять, где мы находимся.
Когда, бесцельно гуляя, я оказываюсь на Плезант-стрит, перед приоткрытыми воротами Западного кладбища, я не могу устоять перед искушением. Это не мрачное место, не монументальное кладбище, способное внушить благоговение. Это зелёный парк, в котором покоятся души: маленькие надгробия, врытые в землю, белые и серые, похожие на дымовые трубы закопанных домов.
Я подхожу к могиле Эмили Дикинсон. На стеле люди всегда оставляют маленькие сувениры, знаки своего пути: ручки, карандаши, свёрнутые листы бумаги, шёлковые цветы, детскую расчёску, свечи, камешки, серебряную улитку, даже прядь волос. Я никогда ничего не оставляла после себя, я всегда и – только – брала: энергию, мужество, надежду.
«Ведь если ты существовала, мир не должен быть таким ужасным местом.
Профессор также сказал: если бы жизнь была отстойной, не было бы поэзии».
Сейчас, когда солнце светит мне в спину, вокруг блестит подстриженная трава, тут и там усеянная колючими колосьями кукурузы, на заднем плане виднеется церковь, приглушённо звонит колокол, я впервые решаю оставить что-то после себя. Два противоположных знака, от которых мне нужно отделиться, чтобы жить.
Обида на отчима.
Потребность в Маркусе.
Я беру эту самую тяжёлую и самую лёгкую ношу и символически опускаю на большой надгробный камень.
Ледебурия вздрагивает от лёгкого ветра.
«Не бойся, я не покидаю тебя, дитя, ты останешься со мной. Я лишь избавляюсь от лишних вещей».
Вдоль одной стороны широкого пространства, рядом с забором, висит фреска, которую я видела множество раз, и не устаю на неё смотреть. «Призраки Амхерста». На ней изображены не жуткие призраки: это всего лишь портреты, написанные в наивном стиле, некоторых из самых выдающихся личностей города, умерших и увековеченных здесь. Конечно, в центре изображена Эмили.
И вот, с рюкзаком и растением, я добираюсь до того самого места на стене. Сажусь на землю под палящим солнцем. Тепло такое приятное, оно заставляет чувствовать себя живой, чистой и умиротворённой, словно я сделана из морского песка и украденного детства.
Не знаю точно, когда усталость берёт верх. Знаю только, что внезапно, с рюкзаком в качестве подушки и растением в руках, я засыпаю под портретом Эмили, заключённым в гигантскую жёлтую маргаритку. Моей последней осознанной мыслью становится прошёптанное имя: «Байрон».
* * *
Просыпаюсь оттого, что кто-то трогает меня за руку. Я хватаю костлявое запястье и сжимаю его. Надо мной склонился мужчина средних лет. Должно быть, он трясёт меня уже какое-то время, пока мои чувства снова не проснулись.
– Эй, девонька, здесь не место для сна. И кладбище скоро закроется, – предупреждает он.
Я сажусь, ошеломлённая, как старый ленивец, и осматриваюсь. Должно быть, уже поздний вечер. Неужели я проспала восемь часов? Лёжа на траве, на кладбище? Как же я, должно быть, устала, сломлена, и нуждалась в самоуничтожении?
Поднявшись, я осознаю один из побочных эффектов пребывания на холоде в ноябрьский день. Солнце, согревавшее меня какое-то время, исчезло, остались только призраки Амхерста и ноющие кости.
Боюсь, у меня температура.
Я превращаюсь в ледяную статую, которая тает из-за ерунды. Раньше я не была такой хлипкой, сопротивлялась любой температуре, любому удару. Спала где придётся, переносила дождь и снег, буквально скользила босыми ногами по льду. Теперь же мне достаточно вздремнуть у сырой стены, как только зайдёт солнце, чтобы почувствовать себя так, словно сделана из шанхайских палочек, брошенных в хилую кучку.
Телефон звонит как раз в тот момент, когда я пытаюсь привести свои мысли в порядок. София. Спрошу у неё, могу ли я переночевать в её квартире. Я не собираюсь возвращаться к себе домой, поищу другую квартиру, перемена есть перемена. Я хочу найти место, где моя новая сущность сможет начать всё заново.
– Франческа! – восклицает она радостным голосом, и его одного достаточно, чтобы согреть меня. – Прости, что не позвонила раньше, но сегодня утром на уроке кулинарии мы готовили шоколадное суфле, и я не хотела, чтобы моё сдулось. Моя соседка за партой – вредная особа, иногда мне кажется, что она специально портит мои блюда. Мне приходится за ней присматривать. Я могла бы позвонить тебе позже, но… Я обедала с Вилли! Ты можешь в это поверить? И я думаю… я думаю, что сегодня вечером… может быть, сегодня вечером что-то произойдёт! Ему понравился мой новый образ, понимаешь? Я не очень хорошо хожу на каблуках, но когда я шатаюсь, он поддерживает меня. Разве это не здорово?
– Это фантастика, София, я серьёзно. И я уверена, когда Вилли узнает тебя получше, ты понравишься ему даже без каблуков.
На другом конце линии наступило молчание.
– Франческа… всё в порядке?
– Да, всё хорошо, – вру я.
– Я не знаю, ты другая. Ты не сказала: «Пошли его подальше, если он тебя не ценит. Найди кого-нибудь покруче. Размажь суфле по лицу той несносной сучки, а кондитерский мешок засунь ей в задницу». Как прошла вечеринка в субботу? Байрон беспокоился о тебе. Как только сказала ему, что видела тебя странной, он не успокоился, пока не пошёл за тобой. Он нашёл тебя?
– Он нашёл меня.
– Я думаю, ты ему очень нравишься, и я думаю… я думаю, ты могла бы наняться в его клуб. Королева Червей не очень хорошо восприняла твоё сегодняшнее отсутствие. Я сказала ей, что у тебя высокая температура, но она ворчала, что уже сделала доброе дело, приняв тебя на работу, и… то есть… она намерена тебя уволить. Мне жаль сообщать тебе эту новость.
– Неважно.
– Неважно?
– Я всегда ненавидела эту работу, чай, дурацкую одежду, ленты и всё такое, понимаешь. Рано или поздно это должно было случиться. Лучше быть уволенной за это, чем за то, что запихнула ей в глотку любимое печенье с изюмом.
– Да, но… ты нездорова, верно?
– Думаю, у меня на самом деле высокая температура.
– О… но тогда… тогда я брошу Вилли и немедленно приеду к тебе!
– Нет, в этом нет необходимости. У меня… у меня уже есть человек, который позаботится обо мне.
– Правда? Кто? Байрон?
– Э… да, именно он. – Я краснею, но, возможно, это из-за лихорадки.
– Как чудесно… Франческа, знаешь, мне кажется, он в тебя влюблён.
– Я бы не стала заходить так далеко.
– Если он ещё не влюблён, то скоро полюбит тебя. Любовь иногда похожа на… на шар теста для пиццы, которое должно подняться. Внутри есть все нужные ингредиенты, но этот шар – крошечный кирпичик, он ещё не то, чем станет, но то, чем может стать. Его нужно держать в тепле, не слишком много и не слишком мало, не напрягать его, постоянно поглядывая на него, потому что, как известно, – на кухне нужно терпение, и если позволишь знаниям и времени повара идти своим чередом, то вскоре увидишь, как шар превратится в мягкое облако белого теста с сочным вкусом. Я хочу сказать, что, на мой взгляд, вы… вы… два идеальных ингредиента вместе.
– Думаю, ты никогда не станешь маленькой стервозной шлюшкой, София.
– Скажем так, я согласна на что-то среднее. Туфли на каблуках, кожаная куртка и розовая футболка с бантиком под ней. А ты… Держу пари, ты тоже где-то прячешь бантик. Но ты действительно уверена, что я тебе не нужна? Смотри, я приду.
– Не волнуйся, я в порядке, и вообще…
– За тобой присматривает Байрон. Он настоящий принц, не так ли?
– Мне пора. – Я предпочитаю прервать разговор. Лучше оставлю Софию наедине с её счастьем, её суфле, уверенностью в том, что для любви нужны только тёплые дрожжи.
Сегодня я могу остановиться в мотеле, а завтра, когда мне станет лучше, подумаю, что делать. Я подумаю об университете, о работе, о том, как снова организовать жизнь так, чтобы она не развалилась, как небоскрёбы, обложенные динамитом. А пока мне нужна горячая ванна, тёплая постель, настоящий сон. Никаких продуваемых ветром террас, никаких самодельных кроватей среди призраков, с моим рюкзаком в качестве подушки и робким растением в качестве охранника.
Я иду и, пока шагаю, понимаю, что у моих проклятых ног есть цель. Они идут туда, куда хотят, и, возможно, я не настолько хорошо себя чувствую, чтобы навязать свою волю и направление. Я следую за ними.
Когда мы оказываемся перед домом Байрона, зданием цвета бисквита, которое словно появилось из нью-йоркского фильма с джазовой музыкой на заднем плане, я задаюсь вопросом, какой смысл возвращаться туда, откуда ушла два дня назад с намерением не возвращаться. Зачем я здесь?
У меня нет времени на размышления, я замечаю, как кто-то выходит из парадной двери, и спешу зайти внутрь. Мы с Шиллой очень странные, медленно поднимаемся по лестнице в надежде не привлечь внимания, даже если знаем, что это невозможно. Уверена, у меня осунувшееся лицо, джинсы испачканы мхом, в глазах лихорадка, рюкзак весит тонну после миллиона шагов, а ледебурия покачивается в своём пластиковом горшке.
Уверена, Байрона нет дома, и его на самом деле там нет.
К счастью.
А теперь мы снова спустимся по лестнице и поищем отель, и никто никогда не узнает, что мы заходили.
Мгновение, всего лишь мгновение, и мы уйдём.
Я присаживаюсь на последнюю ступеньку, чтобы перевести дух.
Лоб горит, спать на улице было не самой лучшей идеей.
Наверное, старею. Думаю, мне нужен кто-то, кто время от времени предупреждал бы меня о том, что я облажалась. Кто-то, кто даст мне встряску, толчок, оскорбит меня, скажет: «Эй, детка, это не избавит тебя от неприятностей». Часть меня уже знает, что зайти так далеко – это макроскопическая ловушка, которая может нанести неизлечимые раны, но я не могу идти дальше. И дело не только в том, что я чувствую себя слабой и усталой. Я боюсь оказаться именно там, где хочу быть.
На Амхерстском кладбище я оставила много вещей, остатков и обломков себя, но от одного я так и не смогла избавиться: от поразительного и ужасного чувства, что влюбилась в Байрона.
* * *
– Франческа? – Меня будит его голос. В полумраке лестничной площадки я с трудом пытаюсь его разглядеть. Глаза режет, а тело просит облегчения после всех неудобных поз, которые заставила его принять всего за несколько часов.
При ближайшем рассмотрении у Байрона не более расслабленное выражение лица, чем у меня. Даже в его глазах видна тысячелетняя усталость. Его волосы собраны в узел и взъерошены, веки обведены, и… помада вокруг губ, на бороде и коже. Не знаю, как это возможно, но я чувствую себя вампиром, вынюхивающим погребённые запахи, как собака, преследующая шлейф невидимых ароматов: я улавливаю аромат сильного женского парфюма.
Он был с женщиной.
Он целовал её.
Он определённо занимался с ней сексом.
Я чувствую себя такой глупой, такой глупой, что хочется дать себе пинка, но сил нет. Поднимаясь на ноги, я пошатываюсь. Байрон поддерживает меня.
Как сказала София, приятно, когда тот, кто тебя любит, подхватывает тебя, когда ты вот-вот упадёшь, но я не хочу, чтобы он делал это после прикосновения к той, кем бы она ни была. Он всё равно ничего ко мне не чувствует. Может, жалеет меня. Да, я жалкая маленькая бродяжка, которая получает травмы, теряет равновесие, напивается, блюёт, снова тошнит, раздвигает ноги, убегает, возвращается, наверное, чтобы снова их раздвинуть.
«Не трогай меня, не трогай меня, не трогай меня».
Я так думаю, но не говорю. Сейчас это не нужно. Этим я дам ему понять, что мне плохо, что представлять его с другой не просто ранит: оно крадёт землю из-под ног, открывает расщелины в полу, вызывает демонов и слёзы. Я не хочу, чтобы Байрон понимал, чтобы знал, что хочу отдать ему своё сердце.
«Вот оно, бери, ломай, ешь и выплёвывай, делай с ним что хочешь».
Он не должен знать, ни сейчас, ни когда-либо, что я чувствую на самом деле.
– Не знаю, зачем я сюда пришла. Я выпила и не поняла, куда иду, – говорю я. Ему лучше поверить, что я пьяна, накачана наркотиками, сумасшедшая, шлюха, что угодно, только не влюблена.
– Пока ты здесь, зайди на секунду. Ты выглядишь измождённой.
– Нет, я пойду. Я была с какими-то парнями и, не знаю почему, попросила их высадить меня здесь.
Он крепче сжимает мою руку, открывая дверь. Его брови нахмурены. Байрон выглядел бы почти разъярённым, если бы не эта помада, не этот запах, который пахнет быстрым перепихоном с какой-то случайной цыпочкой у стены какой-то случайной комнаты.
– Парни? Какие парни?
– А я знаю. Встретила их в клубе, мы немного подурачились, и после этого я ничего не помню.
– А зачем тебе рюкзак и это растение?
– Я же сказала, что не знаю. Ты всё помнишь, когда выпиваешь?
– Я никогда не пью до такой степени.
«Да, член ты используешь в трезвом виде».
– В любом случае я ухожу.
– Ты не в состоянии куда-либо идти. Что ты натворила? Заходи в дом. – Он подходит ближе, проводит губами по моему виску. Губы, которые целовали незнакомую цыпочку с ужасной помадой в придачу. В ответ я вздрагиваю. Мне ненавистен запах на нём. Цветочный, дешёвый, отвратительный. – У тебя температура. Где ты была? Ты даже не пришла в университет! – Его тон резкий, серьёзный, напоминающий хриплый голос, когда он поёт.
«Кто знает, как звали ту, кто знает, понравилось ли ему трахаться с ней. Кто знает, увидит ли он её снова. Наверняка они познакомились в клубе».
– Я начала веселиться очень рано и забыла о занятиях, – отвечаю я, пожимая плечами, со стервозным выражением лица.
Он оборачивается. Внимательно смотрит на меня сквозь прикрытые веки, ноздри его чертовски идеального носа слегка раздуваются. Потом он странно дышит; будто до этого сдерживал дыхание, и теперь резко выдохнул. Байрон хватает меня за запястье, затаскивает в квартиру и закрывает дверь.
– Ты до сих пор одета как в прошлый раз. Может, расскажешь, что случилось? – Он забирает растение и ставит на пол, затем берёт меня за руку и ведёт к дивану. Я следую за ним, как щенок, жаждущий ласки.
«Ненавижу тебя за чувства, что пробуждаешь во мне».
– Прошу тебя, расскажи мне всё.
– Мне нечего рассказывать, я почти ничего не помню. У тебя не найдётся аспирина? Или, может, травки, это даже лучше.
– Ты должна принять горячую ванну, поесть и поспать.
– Снова атакует фальшивый папик в тебе. Но я думаю, что – разденься и я готовлю для тебя — мы уже проходили.
– У тебя в рюкзаке есть во что переодеться? Я передвину ширму перед ванной, чтобы ты могла помыться.
– Вся эта скромность неуместна. Мне не нужна ширма.
Он наблюдает за тем, как я встаю и снимаю куртку. На его лице появляется гримаса, которую я не могу расшифровать.
– Ширма нужна мне, – бормочет он.
– Ты можешь запрыгнуть на меня? О нет, уверена, на сегодняшнюю ночь ты уже в порядке.
Он вскидывает бровь, приоткрывает рот, словно хочет произнести вопрос, который замирает у него во рту.
– Я подожду на кухне, приготовлю тебе горячий суп.
– Без травы?
– Максимум – базилик.
– А пить?
– Если хочешь, у меня есть молоко с какао.
– Суп с молоком, будем кутить.
– Ты кутила уже достаточно.
– Веселья никогда не бывает достаточно.
Я раздеваюсь перед ним, словно ничего не чувствую при этом. Моё бедное сердце – измученный воробей. Байрон выпускает ещё один глубокий, почти яростный вздох. Затем, когда я снимаю блузку, он встаёт, поправляет ширму перед ванной и удаляется на кухню, будто убегая от смертельной опасности.
