Текст книги "В твоих глазах (ЛП)"
Автор книги: Амабиле Джусти
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 19 страниц)
Глава 3
Франческа
Я не искала эту работу. И близко бы не подошла к такому заведению, даже если между лопаток мне приставят девятимиллиметровый ствол. Всё устроила Энни, а эта женщина – чёртова смесь между ангелом и генералом СС. Не переставая наблюдать за миром с видом печальной пастушки, чьё стадо пропало, она прижимает тебя спиной к стене. Признаюсь, меня она поставила в тупик. Как сказать «нет» той, кто считает тебя достойной рая и даже больше, чем святой Павел после того, как его окутал свет Божий у ворот Дамаска?
Поэтому я ответила «да», и у меня чуть не начался приступ крапивницы.
С другой стороны, если хочешь изменить свою жизнь, ты должен изменить её. Нет смысла переосмысливать себя, просто переставив безделушки из одной комнаты в другую, или перекрашивать стены в цвет, очень похожий на предыдущий. Чтобы начать всё сначала, нужно действительно сменить дом, район и город. И поскольку самое большое изменение я уже совершила – стала жить без Маркуса, – я могу с тем же успехом броситься в калейдоскоп.
Атмосфера чайной комнаты в «Безумном шляпнике» подходит мне как грёбаная пачка. Во-первых, я всегда ненавидела чай. Кроме того, я не создана для того, чтобы обслуживать людей за столами, что бы там ни подавалось. Много лет назад я пробовала, но то ли потому, что место было отстойным, то ли потому, что во мне бушевала ярость урагана, думаю, я побила рекорд самого быстрого увольнения века. Через десять минут первый же парень, положивший руку мне на задницу, получил по яйцам и вилку в нос.
Признаюсь, здесь мою задницу трогать не пытались; с другой стороны, весь персонал – женщины. И зал полон женщин, за исключением того, кого мы называем молчаливым Вилли – парню лет двадцать, в элегантном костюме в полоску и с цилиндром на голове, он сидит за маленьким угловым столиком (всегда за одним и тем же). В послеобеденное время Вилли работает статистом: потягивает чай, читает, отпивает глоточками и ни с кем не разговаривает. Клиенты то же женщины, но определённого ранга, надо сказать. То есть чванливые, старые суки, укутанные в меха. Чай, который мы подаём, должен быть привезён из самых потаённых уголков мира на спине мула. Сладости должны быть сделаны из муки и золотой пыли. Медовые мятно-зелёные слоёные пирожные. Чашки как минимум из коллекции какого-нибудь древнего китайского императора, учитывая, насколько всё дорого. Одежда официанток – нечто среднее между одеждой горничной XIX века и обликом Алисы в Стране чудес.
Короче говоря, уже два месяца каждый день после обеда я вынуждена одеваться как идиотка. Но прежде всего я вынуждена улыбаться как идиотка. У меня болит челюсть, и мне хочется уничтожить белую кружевную повязку в волосах. Но здесь хорошо платят, никто меня не преследует, и мне не придётся делать это вечно.
Выходя из комнаты, где мы переодеваемся, я на мгновение останавливаюсь перед большим зеркалом, чтобы поправить бант на талии. Бант. Я-с-бантом. Я ненавижу себя настолько, что решаю долго не сосредотачиваться на-себе-с-грёбаным-бантом, иначе рискую ударить головой своё отражение.
Зеркало расположено таким образом, что через него можно рассмотреть часть чайной комнаты. Не так уж много, всего лишь участок рядом с витриной, напротив угла, где молчаливый Вилли в роли неразговорчивого Безумного Шляпника разыгрывает свою вечную пантомиму. Я рассеянно наблюдаю за происходящим, посылая всему миру гримасу. И остаюсь с широко раскрытым ртом.
Сейчас на одном из честеровских диванов сидит мой профессор современной поэзии. Я смотрю на него, словно ожидая увидеть, как он растворится. Это не может быть правдой, у меня точно галлюцинации. Весь чай, который вынуждена нюхать, и сладковатый запах этих гор голубого и зеленоватого печенья одурманили меня хуже, чем дурь.
Но ошибки нет, это он, сидит один и барабанит пальцами по столу. На нём чёрная кожаная куртка, вся в металлических пуговицах и молниях, под которой виднеется футболка кислотно-жёлтого цвета с надписью THE MAN WHO SOLD THE WORLD. Волосы распущены, а борода длиннее, чем в прошлый раз, когда я его видела. Он поправляет прядь за ухо, и даже с такого расстояния я замечаю серебряный череп на его мочке, а на указательном пальце левой руки – большое кольцо с чёрным камнем в центре. Он не выглядит и не чувствует себя человеком, который любит посещать чайные комнаты.
Что он здесь делает? И почему он сел за один из моих столиков? Неужели он не мог сесть где-нибудь ещё?
Не понимаю причины, но я его ненавижу. Не то чтобы я инстинктивно испытывала симпатию к людям. Напротив, обычно мне не нужно многого, чтобы захотеть истребить весь род человеческий, особенно мужчин. Но короче говоря, им надо что-то сделать, чтобы вывести меня из себя: недостаточно того, что они просто дышат. А этого я ненавижу, несмотря ни на что.
Пока я невидяще смотрю на него через зеркало, испытывая необъяснимую потребность изменить траекторию линии его носа, мимо меня проходит София и улыбается. Она тоже официантка, но, в отличие от меня, чувствует себя здесь так же комфортно, как бабочка с пришитыми крыльями. Ей очень нравится. София небольшого роста, блондинка, как Алиса, и более довольна жизнью, чем Поллианна.
– Послушай, – говорю ей, учитывая, что она всегда всем помогает, – ты не можешь обслужить первый столик?
София краснеет и начинает казаться, будто у неё на лице два яблока.
– Мне жаль, – шепчет себе под нос, – я не могу. Сегодня моя очередь обслуживать столик Вилли, и ты знаешь, что…
Ладно, ладно, Полианна, я знаю, не добавляй больше, пожалуйста. Не повторяй мне снова, как он тебе нравится, какой он милый, как тебе хочется пригласить его на свидание и как ты трусишь при одной мысли об этом.
Разумеется, я ей этого не говорю. В целом София мне нравится. Хотя при каждой встрече с ней мой риск заболеть диабетом увеличивается на один процент, я нахожу её милой девушкой. Она никогда не разговаривала со мной с чувством превосходства, не смотрела взглядом той, кто считает других шлюхой только потому, что они не уродины. София говорит со мной так, словно я человек, нормальный человек. Для меня это очень много, поэтому я её уважаю. Значит, мне предстоит подойти и спросить профессора, какой чай он предпочитает – индийский или китайский, и не хочет ли он попробовать кошачьи язычки в тёмном шоколаде.
«В любом случае он даже не узнает меня в такой одежде.
И даже если узнает, ты же знаешь, как тебе фиолетово!»
А он тем временем сидит за моим столиком в очках, пишет смс на мобильном телефоне и выглядит нервным, нетерпеливым, будто стул под ним горит. Может, он переписывается со своей девушкой, которая опаздывает на встречу? Он не сразу замечает меня, и я могу пристально разглядывать его, оставаясь незамеченной.
– Что я могу вам предложить? – спрашиваю с ироничной интонацией.
Он делает серию быстрых, повторяющихся жестов.
Отрывает взгляд от экрана.
Бросает на меня мимолётный взгляд из-за линз и качает пальцем, как бы говоря: «Подожди».
Смотрит вновь на дисплей.
У него происходит словно вспышка осознания, словно в разуме загорелась лампочка.
Он поднимает глаза и смотрит на меня.
Улыбается.
– Добрый вечер, – говорит он, и, несмотря на то, что у него такой вид, будто оказался-на-необитаемом-острове-с-баскетбольным-мячом-и-ничего-нет-для-бритья, я уверена, я супер уверена, на щеках у него появились ямочки.
Какое мне дело до его ямочек?
Повторяю ему ритуальную фразу.
– Мы уже встречались, если не ошибаюсь, – заявляет он, убирая мобильный телефон в карман. – Моя студентка, не так ли? Та, что живёт ради поэзии.
Он протягивает мне руку, чтобы пожать в знак приветствия. Я не отвечаю ему взаимностью. Остаюсь неподвижной и враждебной, с блокнотом для заказов и ужасающей розовой ручкой с чайником на верхушке.
– В данный момент я просто приношу чай, – отвечаю я. – Но если вы ошиблись и искали парикмахера, ещё есть время оставить столик свободным.
Почему я так с ним разговариваю? Почему бы мне не помолчать? Почему бы мне просто ненавидеть его молча?
Но прежде всего, почему я его ненавижу?
Профессор хихикает, что раздражает меня больше, чем грубость.
– Вообще-то, мне следует привести себя в порядок, – отвечает он и проводит рукой по щекам. Классическая рука человека, который никогда в жизни не занимался ручным трудом. Большая, с тонкими пальцами и гладкими ногтями.
Вы можете играть в Расти Джеймса, профессор, но вы всё равно останетесь денди. Вы ничего не знаете о настоящем бунте. Держу пари, у вас даже есть татуировка, но только потому, что это модно и круто, а не потому, что она что-то значит, не потому, что вы хотели, чтобы важный момент вашей жизни был выгравирован на вашей коже. Не потому, что каждый знак, каждая линия, каждая тень соответствует слезе, капле крови, крику, брошенному во тьму.
Тем временем он продолжает улыбаться мне своими невидимыми ямочками и глазами цвета нефрита.
– Ты написала стихотворение, которое я задал на лекции? – спрашивает он.
Да, стихотворение. На последней лекции в конце часа он предложил всем студентам сочинить стихи, в том стиле, который мы предпочитаем. Я ещё ничего не написала. Вернее, написала сотню слов и сотню слов убила, нажав клавишу DELETE на клавиатуре своего не самого крутого ноутбука, который купила подержанным. Но я ничего не рассказываю этому мудаку с руками Его Величества и бородой дальнобойщика. Этому мудаку, который смотрит мне прямо в глаза и продолжает улыбаться. Если бы могла, я бы вылила литр кипятка на его три миллиона волосков.
Вместо этого я перечисляю ассортимент чайной комнаты. Лучше избавиться от него. Чем быстрее профессор сделает заказ, чем быстрее выпьет чай, тем быстрее уйдёт и перестанет наблюдать за мной с типичной настойчивостью тех, кто, даже если делает вид, что читает стихи, в конце концов, просто хочет облапать тебя. Пользуясь при этом своей властью и что у них в руках скипетр – учителя, охранника, работодателя, отца. Но я предпочитаю электрический стул. Смертельную инъекцию. Огонь, в котором сгорает каждый кирпичик. Всё что угодно, только не позволять никому прикасаться ко мне. И если он не начнёт смотреть в другую сторону, клянусь…
Думаю, он понял послание, потому что определённо смотрит в сторону. Позади меня, в сторону двери. Он хмурится, снимает очки, и его глаза на мгновение темнеют, как случается, когда ты на солнце, а мимо проплывает облако.
– Принесите мне всё, что хотите, – заявляет он тоном человека, который всё равно должен умереть и кого не волнует последняя трапеза в своей земной жизни, – и самые липкие сладости, какие только можно найти, те, что с сахарной глазурью, мёдом, вареньем, негашеной известью, смотрите сами.
Я не могу не обернуться, проследив за направлением его взгляда. У входа, между двумя стеклянными дверями, на которых изображён чайник в зелёно-белую полоску в окружении райских птиц и распустившихся цветов, стоит женщина лет тридцати. Маленькая, худенькая, элегантная, со светлыми локонами, такими жёсткими и идеальными, что они похожи на керамику, в светло-голубом пальто с золотыми пуговицами и с розовой сумочкой с металлической ручкой, которая, хотя я не эксперт в этом вопросе, выглядит так, будто стоит дороже, чем дом, в котором я живу. Ещё она носит перчатки, такие же розовые, как и сумочка.
Цыпочка подходит к столу профессора, улыбается, здоровается, и как только она заговаривает с ним, у меня создаётся ощущение, будто целая кошачья колония точит когти об доску. Такого резкого, назойливого, пронзительного и гнусавого голоса я ещё не слышала. Если она не сбавит тон, то рискует расколотить чашки и люстры.
– Я опоздала, простиии меня! Ты и для меняяя заказал? Спасииибо! Но как ты поживаааешь? Твоя бабушка сказала мне, чтооо…
В этот момент я отступаю, чтобы не заткнуть, засунув ей в рот свёрнутое меню. Она пронзила мои барабанные перепонки. И как он её терпит? Ну, мой дорогой проф, если тебе нравятся такие цыпочки, то дела у тебя обстоят хуже, чем я думала.
В любом случае я выполняю заказ: сначала подаю в чайнике чай и расставляю чашки, а потом отправляюсь на поиски самых навороченных сладостей, которые только могу найти, среди изящно разложенных на фарфоровой подставке. Когда я снова подхожу к столу, профессор молчаливо наливает чай, выпивает его одним глотком, словно это рюмка водки, а не горячая чашка оолонга. А девушка тем временем говорит. Боже мой, как много она говорит… Она сняла пальто и осталась в ослепительно-белом костюме.
Пока я обслуживаю другие столики, мой взгляд то и дело останавливается на профессоре с его писклявой куклой. Он не произносит ни слова, только ест, пьёт и слушает золотистые кудряшки. Затем подаёт ей сладости, что-то говорит (первое предложение за полчаса молчания).
– Ты знаешь этого? – спрашивает София, проходя мимо меня по коридору между кухней и залом, где я остановилась на минутку.
– Я? Нет… То есть, только видела, – холодно отвечаю я.
– Ты неотрывно на него смотришь.
– Неправда.
– Парень красивый, что плохого в том, чтобы посмотреть?
– Да не смотрю я на него, а просто обслуживаю столик.
– А мне так не кажется. Ты следишь за каждым его движением и почти ревнуешь к той девчонке с вороньим голосом.
– София, не говори ерунды. Лучше подумай, на кого смотришь ты.
– Да думаю я. Вилли передал мне записку, – при этих словах она краснеет. – Моё сердце бьётся, как один из колоколов Нотр-Дама!
Знаю, подруга спросила бы, что там написано, уединилась бы с ней в уголке, чтобы порассуждать о романтической чепухе. Но я не такая: меня нельзя выжечь кислотой и превратить в другого человека. А ещё потому, что София не нуждается в уговорах, чтобы довериться мне.
– Он оставил мне номер своего мобильного и пригласил сходить с ним на свидание. Если Червонная Королева узнает об этом, меня уволят! – взволнованно продолжает она, имея в виду владелицу чайной. Мы дали ей такое прозвище из-за её властно-стервозного поведения. – Так ты идёшь?
– Куда?
– Со мной! Вилли назначил мне свидание в одном месте на завтрашний вечер. Я не хочу идти туда одна. Ты составишь мне компанию?
– Ни за что, – заявляю самым решительным тоном, на который только способна. Только представьте, – я сопровождаю Поллианну на её первом свидании с принцем-консортом. Пусть она справляется сама. Наверняка он отведёт её в какой-нибудь милый ресторанчик, где скрипачи играют итальянскую музыку, а на столах стоят свечи. Мне достаточно «Безумного Шляпника», я не смогу выдержать другое заведение с занавесками на окнах и кружевом по краю скатерти.
– Пожалуйста! Ты не можешь оставить меня одну. В конце концов, я ничего о нём не знаю и…
Нас прерывает крик из зала. Я выглядываю наружу и с трудом сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться. Не знаю, что произошло, но белый костюм золотых кудряшек больше не белый. Одежда почти полностью забрызгана шоколадным кремом, и не исключено, что пятна на рукавах от чая.
Девушка похожа на чайник, готовый вот-вот засвистеть. Её щёки раскраснелись, а одна тонкая бровь чуть подёргивается от тика.
– О-но-как-же-мне-жаль! – восклицает профессор и, вскочив, протягивает салфетку, которой пытается оттереть пятна в стиле Круэллы де Виль. К сожалению, результат получается ужасный, он их только размазывает.
Внезапно проф поворачивается ко мне. И подмигивает. Хотя из-за бороды я их не вижу, уверена, ямочки по бокам его губ стали глубже и более дерзкие. К сожалению, мне приходится приблизиться к столу, ведь моя работа – обо всём позаботиться, в том числе и об инцидентах такого рода.
– Байрон, ты чрезвычайно неуклюж, – выговаривает девушка сдержанным тоном. Она слишком вежлива, чтобы позволить ярости охватить её до самых каблуков, шикарных розовых туфель с чёрной отделкой. Будь я на её месте, то вылила бы всё ещё горячее содержимое чайника ему на яйца. Но она нет. Она дрожит, шаркает, размышляя об убийствах, но выражает лишь сдерживаемое разочарование. – Мне нужно идти домой и привести себя в порядок. У меня встреча с членами клуба, и я не могу появиться в таком виде!
Она встаёт, надевает пальто и со стоном смотрит на крошечные брызги крема, которые посмели испачкать даже её винтажную сумочку. Девушка буквально игнорирует меня, когда я спрашиваю, чем могу быть ей полезна (как предписывает сценарий лицемерных любезностей, которые следует произносить в таких случаях). Она уходит и не хлопает дверью только потому, что она утончённая маленькая стерва. Та, кто думает о плохих словах, но не произносит их.
Затем я несу счёт профессору. У него такой вид, будто он выиграл что-то в дурацком соревновании. Его широкая ухмылка – совсем не то, что можно ожидать от парня, который только что превратил костюм своей девушки за три тысячи долларов в тряпку. Потому что уверена и могу поставить голову на кон – это сделал он, и сделал нарочно. И это его чертовски забавляет.
Он достаёт несколько десяток из тёмного кожаного бумажника с пурпурной лилией на лицевой стороне и весело заявляет, показывая мне 50-долларовую банкноту.
– Эти чаевые для вас. Вы их заслужили. Сладости определённо соответствовали назначению. Более липким, по-моему, может быть только быстротвердеющий клей. Обязательно напишите своё стихотворение. Мне интересно его прочитать.
Профессор встаёт, слегка расправляет плечи и идёт к двери. И пока он уходит, я думаю три вещи подряд, три бессмыслицы, такие же неожиданные, как раны, что наносит бумага. Они так быстро всплывают в моей голове, что не могу их остановить.
Он меньше ростом, чем Маркус, но всё же достаточно высокий, чтобы казаться выше меня, чей рост близок к метру восьмидесяти; мне хочется потрогать его чёртовы волосы; и у него чертовски классная задница.
Глава 4
Байрон вряд ли мог назвать себя трусом, и всё же, когда на дисплее мобильного телефона появлялось имя его бабушки, он не мог не почувствовать холодную дрожь, скользнувшую по позвоночнику, как змея. А если звонок раздавался в самое раннее время суток, как в этом случае, змея начинала обвиваться вокруг него своими спиралями. И не потому, что мать его отца была старой истеричной каргой из тех на кого бросаются кошки, или одной из тех ласково-деспотичных старушек, которые кормят вас насильно, пока не лопнут коронарные сосуды. Нет, такую маленькую женщину он даже мог бы найти нежной. Вообще-то, такая бабуля ему бы даже понравилась.
Миссис Лорд совсем не походила на бабушку, не говоря уже о бабушке тридцатилетнего внука. Она выглядела на пятьдесят, если смотреть на неё при солнечном свете с лупой и ехидным критическим взглядом. В сумерках же, в комнате с мягким освещением перед аудиторией льстецов она выглядела на тридцать. Её настоящий возраст (шестьдесят девять лет), был тайной, которую она не открыла бы даже священнику. И безусловно (с этим соглашались все, даже самые прилежные поклонники), миссис Лорд была какая угодно, но только не нежная.
Кроме себя и собственного благополучия, у неё было очень мало интересов, и эти интересы в конечном счёте сводились к ней самой и к тому, что могло принести ей пользу. В частности, в последние несколько месяцев основные усилия миссис Лорд сводились к одной задаче: превратить своего внука из грандиозного разочарования в респектабельного мужчину.
Байрон знал это и всячески пытался её избегать. После смерти родителей бабушка осталась единственным прямым родственником, но это не мешало ей быть болезненной занозой. Холодная, интриганка и лишённая сочувствия. Поэтому он позволил своему мобильному телефону звонить без ответа. Вернувшись с обычной пробежки, Байрон был потным, усталым и нуждался в душе. Он мог бы сказать ей, что не заметил звонка… и так он и решил поступить до пятнадцатого, стойкого вызова. Но потом он почувствовал себя незрелым идиотом и смирился с тем, что придётся встретиться с врагом лицом к лицу. И вот, призвав на помощь в памяти с полудюжины мифологических героев, сражавшихся с гидрами, медузами, драконами и адскими псами-хранителями, которые, возможно, были не худшими противниками, чем его бабушка, он ответил.
– Наконец-то, – сказала Марджери Лорд тоном императрицы, вооружённой скипетром, короной и роскошным горностаевым мехом.
– Как дела, бабушка? – спросил Байрон, помня, как сильно её раздражает этот титул. Нет, он прекрасно знал, как сильно её раздражает такое обращение.
Миссис Лорд величественно проигнорировала вопрос и оскорбление.
– Напоминаю тебе, что сегодня у тебя назначена встреча с Клариссой, – сказала она. – Я в курсе, что она прислала тебе смс с адресом. У тебя нет оправдания для отказа, кажется, это недалеко от того места, где ты работаешь.
– Я преподаю, а не торгую наркотиками. Место, где я работаю, – респектабельный университет, хотя по твоему тону, можно подумать, что это неблагополучный район.
– Ты мог преподавать в Йеле или остаться в Джорджтауне. Не говоря уже о том, что мог уже быть членом парламента и…
– Заложить фундамент для будущего в Белом доме, я знаю, ты часто повторяешь мне эту мантру.
– Похоже, не слишком часто. Семья, из которой ты родом, – одна из самых важных в стране. В ней выросло несколько поколений членов парламента, государственных секретарей, губернаторов и даже вице-президент. Для тебя высшее представление о карьере – это тусоваться среди парт, преподавать поэзию в респектабельном университете, да, но не в лучшем. Кроме того, неужели думаешь, что я не знаю, чем ты занимаешься в этом сомнительном клубе каждые выходные?
– О нет, я в курсе, что ты всё знаешь. С тех пор как я начал ползать, ты и папа пустили по моему следу вереницу частных детективов.
– Будь это правдой, они оказались некомпетентны в своём деле, учитывая все те безумные решения, которые ты сделал в жизни.
– Только не начинай, пожалуйста, с обычного списка, а то мне захочется окончательно сделать вид, что я тебя не знаю.
– На данный момент заставь себя захотеть встречаться с Клариссой Уэлдон. – Голос Марджери Лорд прозвучал ровно и в то же время деспотично. Если голоса людей можно было сравнить с вещами, то её, несомненно, представлял собой мутацию острого стекла в сочетании со скальпелем.
Мысль о Клариссе усилила холодный пот на спине Байрона. Не то чтобы он встречался с ней много раз, но ему было достаточно и тех немногих. Кларисса была неплохой девушкой, с вредностью он мог бы справиться и изучать её, как изучал более мучительные стихи итальянских поэтов XIV века, но против идиотизма мало что можно сделать. Кларисса Уэлдон была живым клише: хорошенькая, богатая дочь толстосума и имбецила. Байрон познакомился с ней на вечеринке в доме своей бабушки в Вашингтоне. Это была одна из тех фальшивых семейных вечеринок, на которых приходится побывать хотя бы раз в жизни. Сразу стало ясно несколько вещей: Кларисса тоже живёт в Массачусетсе, её хотят заполучить в качестве будущей супруги, и она привлекает его, как песня Джастина Бибера.
Байрон никогда не собирался снова жениться или создавать глубокие связи. Этот договор он заключил с самим собой после Изабель. После случившегося, после трагедии, боли и железного чувства вины, которое до сих пор отравляло его мысли, он пообещал себе никогда больше не быть причиной, пусть даже непреднамеренной, такого исхода.
Именно поэтому, в конце концов, лучше было встретиться с надоедливой малышкой Клариссой и раз и навсегда дать ей понять, что он не намерен не только жениться на ней, но и смотреть на неё, даже слушать её, даже терпеть её существование до конца своих дней.
* * *
Байрон не мог оторвать глаз от девушки.
Не от Клариссы, чёрт побери.
От официантки, точнее, его студентки.
Той самой, с большими тёмными глазами и губами, красными, как июньские вишни.
Слова Клариссы, несмотря на резкий тон, которым произносились, доносились до него словно из далёкого космоса, смешиваясь в некую сумбурную смесь хихиканья, предложений, полных восклицательных знаков, и глупых попыток соблазнения. И ему, кто находился за миллиард миль от того, чтобы почувствовать себя соблазнённым Клариссой, пришлось проявить почти королевский самоконтроль, чтобы перестать пялиться на стройное, дикое создание, подающее чай. Проклятие, она была прекрасна. Несмотря на идиотское платье и воинственное выражение лица. На самом деле, благодаря воинственному выражению.
«Окей, она твоя студентка, избавься от непристойных мыслей».
Не то чтобы мысли у него были грязные. По крайней мере, не совсем. Они были непристойными и созерцательными одновременно. Байрон был заинтригован, как когда-то в юности, во время поездки в Италию, перед картиной Тициана «Венера Урбинская», выставленной в галерее Уффици. Это была одна из тех приятных поездок, которые он совершил с матерью до того, как бабушка, мучимая сомнениями, что слишком много искусства, слишком много музыки, слишком много романов и сонетов могут сделать его геем и демократом, поставила крест на некоторых темах, введя более мужественные, патриотические и республиканские сюжеты.
Он не получил того, чего хотел, но уж точно не стал геем. Небольшое утешение после огромного количества разочарований от безответственного внука, который, вместо того чтобы очаровываться нытьём Клариссы в стиле у-меня-полно-денег, пялился на официантку.
Внезапно Байрон вспомнил, зачем заказал эти сладости. Бабушка оценила бы его умение планировать стратегию, немного меньше цель задуманного. Демонстрируя неловкость, которой на самом деле не обладал, он буквально покрасил девушку шоколадом. Бедная Кларисса с её мышиным голоском…
Он надеялся, что этими манёврами удастся её отвадить, даже если складывалось ужасное впечатление, что Кларисса целеустремлённа сильнее, чем ожидалось. На встречу Байрон явился в самом худшем виде, одетый так, что привёл бы в ужас любую здравомыслящую девушку. Борода длиннее обычного, волосы распущены и растрёпаны, выглядел он дико и по-разбойничьи. Байрон был уверен, что заставит её бежать со всех ног, но вместо этого у него возникло ощущение, что, если бы не крем с какао, маленькая сварливая Кларисса набросилась бы на него. Она и правда была настойчива. Должно быть, ей прочитали безапелляционную лекцию. Ту самую, которую безуспешно пыталась преподать ему бабушка: «Брак должен заключаться между людьми одного класса и достатка, и не надо подбирать бедных несчастных, которые в итоге заканчивают, как и должны.
Между тем ему казалось, словно между его глазами и лицом (и, чёрт возьми, телом) этой девушки – официантки в костюме Алисы, студентки, черпающей силы в поэзии, – находится крюк. Именно поэтому лучше было уйти. Уйти и перестать гадать, как её зовут, откуда она родом и кто знает, какие на вкус её губы и если на самом деле похожи на спелую вишню.
* * *
Как бы ни доказывала обратное его внешность, Байрон отнюдь не был соблазнителем. По крайней мере, не был намеренным соблазнителем, одним из тех, кто участвует в завоевательных походах. Да ему и не нужно было: даже женщины, не знавшие о богатстве его семьи, а значит, не движимые намерением заманить в ловушку одного из Лордов, не могли не заметить его обаяния.
Байрон никогда не зацикливался на том, что называл «грёбаной внешностью», такой же, как у его отца, деда и многих других до них. Поколения подлецов, настолько привлекательных, что казалось, будто они связаны с дьяволом каким-то тысячелетним договором. Однажды, полушутя, Байрон подумал, не хранится ли у них на чердаке чудовищный портрет, который вместо них стареет и притягивает на себя общие недостатки каждого нормального человека: огромный нос, оттопыренные уши, кривые зубы, преждевременно седеющие волосы, склонность к полноте. Словом, что-то, что делало бы их людьми. Но ничего, на чердаке не нашлось даже детской акварели, а Лорды продолжали плодить поколения мужчин, которым не требовались никакие усилия для соблазнения.
Таким он был в университете и в глянцевом, ублюдочном мире, который хотела навязать ему бабушка, и тем более был таким в Dirty Rhymes. Во время перерыва, пока он пил в баре и болтал с барменшей Евой, группа девушек спросила, не могут ли они угостить его ещё одним напитком. Если бы они знали, что в его стакане была кока-кола и ни капли алкоголя, и что у него никогда не было секса с кем-то, кого он только что встретил, и что он был женат десять лет на своей первой студенческой любви, они бы задумались, как и его бабушка, не пробудило ли, случайно, всё это искусство и поэзия в нём другие вкусы. Байрон немного пошутил с ними, предложил им всем коктейли, а потом отмахнулся от них, притворившись, что узнал кого-то в толпе, с кем должен встретиться.
Он вошёл в личный кабинет, своё убежище, свой пузырь приглушённого шума. Там спустя несколько секунд его нашла Ева; Байрон лежал на диване, спиной к подушке с раскрытой книгой в руках, которую он, однако, не читал. Барменша не смогла удержаться от смеха. Байрон выглядел явно анахронично: в кожаных брюках, чёрных ботинках с шипами, футболке с огромным черепом из которого высовывался язык, и в очках в чёрной оправе (строгих, как у доктора), за которыми его зелёные глаза казались лепестками, застрявшими между двумя мягкими оправами ресниц медного цвета.
– Ты ненормальный, Бай, – сказала она. – Там тебе предлагают это в бешеном темпе, а ты не находишь ничего лучшего, чем укрыться здесь и читать… Кальвино? Это хотя бы грязные вещи?
Байрон покачал головой и потянулся, отложив экземпляр «Барона на дереве».
– Я бы так не сказал, – ответил он. – Ты поймала меня с поличным. Хотел проверить кое-какие счета, но дал себе передышку. Боюсь, предприниматель из меня не очень. – Он снял очки и улыбнулся, но выражение, что появилось у него на лице, было принуждённое, почти пластиковое.
– Ты ещё не оправился, верно? – Взгляд Евы стал печальным и по-матерински нежным.
– От свидания, которое организовала мне бабушка? Ей удаётся находить девушек, чтобы заарканить меня, даже находясь за много миль отсюда. Уверен, если бы я уехал жить на Аляску, она нашла бы дочь своего старого друга, который переехал в Анкоридж, чтобы зарабатывать деньги, поджигая небо, – ответил Байрон, хотя мягкие, блестящие глаза Евы намекали на нечто более важное, чем неудачное свидание.
Ева была близким другом, они много лет знали друг друга. Она была единственной, кому Байрон позволял напоминать о тех ранах с ещё не зарубцевавшимися краями. Единственная, кто говорил о них без гнева, не напоминая ему о вине, не произнося проповедей и тирад. Единственная, кому было небезразлично его сердце. Она была очень красивой девушкой, с длинными рыжими волосами и глазами цвета бирюзы. Между ними никогда ничего не было. И не только потому, что в Байроне не зародилась искра влечения, но и потому, что Ева предпочитала женские чары.
