Текст книги "(Не) чужой ребёнок (СИ)"
Автор книги: Аля Морейно
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)
Глава 13
Павел
Встреча с бывшей вызывает у меня неожиданную реакцию. В голове возникают цветные картинки из давно забытого прошлого.
Забавная симпатичная девчонка, склонившаяся в читальном зале над толстенным талмудом. Она старательно водит пальчиком по тексту и беззвучно шевелит губами. Вокруг – десятки других студенток, но залипаю я именно на ней.
Ночь. Полнолуние. Луна рябой полоской отражается в море.
– Смотри, вода светится, – шепчет девчонка, размахивая руками под водой.
Она выскакивает на берег и бежит вдоль кромки. Догоняю, мы падаем в воду, смеёмся. Утаскиваю её на глубину, и мы долго целуемся…
В смешных тапках, больше похожих на плюшевые игрушки, Лиза вытирает пыль с люстры в нашей квартире. Оступается, стул под ней шатается, девчонка визжит. Успеваю подхватить её на руки и спасти от неудачного приземления.
В каком году это было – вспомнить не могу. Когда-то давно. В том прошлом, которое теперь покрыто плотным смогом забвения. Будто и не было ничего. Война уничтожила в моей в памяти участок, отвечающий за воспоминания.
Но сейчас картинки не просто мельтешат перед глазами – они меня неожиданно волнуют. В груди становится больно. А я ведь уже забыл, когда что-то чувствовал…
Моя душа угасала постепенно. Долго корчилась в агонии, кричала и отчаянно царапалась, разрывая в клочья внутренности. И окончательно умерла в тот страшный день, когда мне пришлось паковать в чёрные пакеты десятки искалеченных тел женщин и детей. Хотел оградить от ужаса впечатлительных коллег, думая, что моя бронированная психика способна это выдержать…
Но она не справилась. Душа выгорела дотла. С тех пор по ночам вместо красочных видений из далёкой довоенной жизни раз за разом крутится один и тот же чёрно-белый видеоролик – мой самый страшный кошмар.
Я превратился в бездушного робота… С истерзанной и выжженной душой. Без прошлого, без ярких красок и воспоминаний. Вера называет меня “бессердечной скотиной”. И, наверное, она права. Где нет души, там и для сердца места не предусмотрено.
Чтобы встряхнуться, отправляюсь в палаты к прооперированным на днях пациентам. Ничто не лечит лучше, чем работа и осознание, что я помогаю людям, а иногда даже спасаю их жизни. Я навсегда обречён искупать вину перед теми, кого не смог спасти.
Следует отдать должное Миле – в отделении везде полный порядок. Недаром Львовский её хвалил. В коридорах – тишина, истории болезни заполнены и лежат на посту, вся документация ведётся как в аптеке. Справиться с бардаком, оказывается, вовсе не трудно, если есть желание и добросовестные подчинённые.
Обойдя палаты, заглядываю в ординаторскую. Пульс сразу учащается. Сколько раз замечал, что стоит мысленно чем-то похвалиться, как тут же происходит какая-то лажа.
В помещении, предназначенном исключительно для врачей, обнаруживаю мальчика. Первой в глаза бросается белобрысая макушка, затем перевожу взгляд на стол, где разложены какие-то бумаги, ручки, карандаши. И всё это в непосредственной близости от стопки с историями болезни! А если ребёнок от скуки решит порисовать на них?
Что за детский сад в моём отделении? Сколько можно объяснять подчинённым, что детям и посторонним в больнице не место? Нет, эти люди непробиваемы. Мало их Грымза терроризировала! Иначе с ними нельзя, не понимают они по-хорошему.
– Ты кто? – срывается с языка.
Стараюсь сдерживать эмоции, но меня распирает от внезапно накатившей злости.
– Иван, – бойко отвечает мальчик.
– И чей ты, Иван?
Мысленно уже готовлю его мамаше гильотину.
– Я – мамин!
Легче, конечно, от этого не становится ни на йоту.
– И как зовут твою маму?
– Елизавета Васильевна Пожарская, – выговаривает с трудом, запинаясь. – Она доктор, у неё сейчас операция. А я тут пока рисую.
Серьёзно? Это Лизин ребёнок? Впрочем, а почему нет? Если мне тридцать, то ей уже – двадцать девять. В этом возрасте у многих женщин есть семьи и дети. Наверное, это нормально. Не думал же я, что она до сих пор одна…
Пока размышляю над этим открытием, малыш расплывается в улыбке и заявляет:
– А я тебя помню! Ты – добрый ангел. Ты был там…
Мальчик тоже кажется мне знакомым, но как ни пытаюсь, не могу припомнить, где его встречал. Наверное, стоит расспросить, но не вести же светские беседы с нарушителем порядка на рабочем месте! Даже если он – ребёнок.
Развели в отделении детский сад! Совсем страх потеряли. Рано я обрадовался. Недаром Львовский предупреждал меня, что с дисциплиной тут полный швах…
А ведь только час назад я разговаривал с Пожарской. Мне показалось, она поняла, что ни на какое особое отношение и поблажки с моей стороны претендовать не может. И всё равно наплевала на запрет и притащила сюда мальчишку. И как с этим бороться?
Чувствую себя вулканом, который вот-вот начнёт извергаться. До критического момента не хватает только наличия виновницы бардака.
Оказавшись возле маленького терминатора, резким движением хватаю со стола истории болезни и ищу взглядом, куда их можно безопасно переложить.
Нужно попросить кого-то последить за малым, чтобы он тут ничего не натворил. Это же надо было додуматься – оставить ребёнка в ординаторской одного без присмотра! Уж лучше бы он по коридору бегал, там он хоть у всех на виду…
Дверь открывается, и я наконец получаю возможность выплеснуть весь скопившийся яд.
– И как прикажешь это понимать? – набрасываюсь на нарушительницу без предисловий. – Я же категорически запретил приводить в отделение детей! Или до тебя нужно доносить все мои распоряжения отдельно в какой-то особой форме для туго догоняющих?
Слов не подбираю. Плевать, как она это воспримет. Все нормальные фразы и интонации у меня закончились. Как разговаривать с людьми, которые отказываются понимать по-хорошему? Обидится – флаг ей в руки. Она тут не кисейная барышня, а врач-хирург.
– Извините. У нас в саду карантин объявили, я узнала об этом за полчаса до начала рабочего дня. И у меня был выбор: или оформить больничный, который мне официально положен на время карантина, или прийти на смену с ребёнком. Поскольку выйти вместо меня было некому, я решила, что ребёнка вы один раз как-то потерпите. А вот отсутствие дежурного врача – вряд ли.
Взгляд не прячет, говорит уверенно. Будто это не я, а она тут главная. Лизу совсем не смущает, что я поймал её с поличным. И эта наглость ошеломляет. Раньше она была куда скромнее и покладистее. Или это память меня подводит?
– А если бы он истории болезни порисовал? – продолжаю на неё рычать.
– Не порисовал бы. Мой сын знает, что можно делать, а что нельзя.
В это совершенно не верится. Но спорить с яжематерью бесполезно, в этом я не раз убеждался, когда гулял с Андрюхой и по неосторожности вступал в какие-то споры с мамашами других малышей. И это злит ещё больше.
– А если он по коридору бегать пойдёт, будет шуметь и мешать пациентам? Если в это время комиссия нагрянет? Ты вообще понимаешь, что можешь подставить всё отделение?
– За это вы можете не переживать. Бегать по коридору он точно не будет!
– Ты говоришь это с такой уверенностью, будто привязала его к стулу!
Вижу, как поднимается её грудь от глубокого вдоха. Собирается разразиться гневной тирадой?
– Считайте, что привязала! – выдаёт довольно резко. – Извините, мне нужно идти, пациенты ждут. Я зашла только на минутку сына проверить.
У меня звонит телефон. Вызывает Львовский, поэтому я вынужден прервать разговор на неопределённое время. В коридоре натыкаюсь на Милу и срываю на ней свою злость.
– Почему в отделении опять дети? Я же просил вас проконтролировать соблюдение простых правил, можно сказать прописных истин!
– Форс-мажор. Вам лучше поговорить об этом напрямую с Пожарской, она – не моя подчинённая.
Здравый смысл кричит, что она права. Зря я на неё наехал, нарушив золотое правило: не срывать злость на подчинённых, которые не имеют отношения к проблеме.
Оказавшись в кабинете главврача, вспоминаю поговорку: “Пришла беда – отворяй ворота”.
– Присядь, Павел. Разговор есть. Мне сорока на хвосте принесла, что на твоё отделение в министерство жалоба поступила. И якобы там не бред сумасшедшего, а что-то серьёзное. Кто и в связи с чем наябедничал – пока не знаю. Думаю, проблема возникла до тебя, учитывая, сколько ты тут командуешь. Но разгребать её и отбиваться придётся нам с тобой вместе.
– Как можно разгребать то, не знаю что? Как в детской сказке, блин. Только почему-то совсем не смешно.
– Вот-вот, совсем не смешно. Сейчас это очень не вовремя. Я как раз подал заявку на выделение финансирования для диагностического центра. На аппарат МРТ замахнулся. А тут эта напасть, как назло…
Расстроенно машет рукой. Мне его даже жаль. Из того, что я вижу и знаю, он очень старается вывести больницу на высокий уровень, болеет за неё всей душой. А Грымза попила крови не только из подчинённых, но и из него. И теперь, вполне возможно, ему предстоит отвечать за её грехи.
– Давайте раньше времени не паниковать, – пытаюсь воззвать к здравому смыслу. – Когда нам что-то предъявят, тогда и будем думать. Не понимаю, зачем трястись раньше времени. Будет ясность, будет план действий. Может, еда показалась пациенту невкусной, и претензии предъявят не нам, а кухне.
– Мне сейчас совсем не до шуток. По секрету шепнули, что в министерстве проверку нам назначили внеплановую. И о дате предупреждать запретили. Могут и завтра нагрянуть, и через две недели. А могут и вовсе подсадную утку подослать. Так что считай, мы у них на крючке на неопределённое время. Ты там со своими проведи разъяснительную работу. Миле объясни тихонько – она умная тётка, знает, что к чему. И всегда тебя прикроет. Если всё пройдёт гладко, то премиями никого не обижу… А проколетесь… Не знаю, что с вами сделаю!
Он повышает голос и стучит кулаком по столу.
Я и сам бы с удовольствием сейчас покричал и постучал. Потому что это не моя вина, что сотрудники на голову сели и свесили ноги. Каждый сам себе главврач, все делают, что хотят. Но не оставляет ощущение, что эти неприятности я накаркал своей гневной тирадой в адрес Лизы, как раз комиссией её пугал.
– Ладно, не обращай на меня внимания. Я сейчас не в себе. Иди работай… Просто прими к сведению. Готовность номер один! А я по своим каналам попытаюсь хоть что-то разузнать.
Пока иду, прокручиваю в голове причины, по которым могла поступить жалоба. Прихожу к выводу, что если бы речь шла о том коротком времени, которое я тут работаю, то заявление вряд ли успели бы рассмотреть так быстро. Ещё и комиссию назначили! Предполагаю, что бюрократия и все эти административные пляски с бубном требуют гораздо больше времени. Значит, отдуваться мне придётся за грехи Грымзы Петровны, и поэтому меня лично вряд ли ждут серьёзные неприятности.
Но провести беседу с подчинёнными необходимо. Ещё раз проинспектировать все основные моменты, по которым пациенты пересекаются с медицинским персоналом. Может, как-то раскрутить Милу на откровенный разговор. Есть шанс, что она может догадываться, какие тут могли быть косяки в прошлом. Зря я на неё накричал…
Войдя в отделение, возле туалета замечаю ребёнка. Ага, а говорила, что привязала его к стулу и никуда он не пойдёт! С другой стороны, было бы странно предположить, что мальчик сможет обойтись целый день без туалета и просидит на одном месте, не вставая.
Я настолько погружён в свои мысли о предстоящей проверке, что даже не сразу сознаю, что ребёнок передвигается… на костылях. Жгучий стыд перекрывает дыхание. Вот что значила фраза: “Бегать по коридору он точно не будет!”. А я ещё разозлился на неё за такую уверенность.
Быстро сокращаю между нами расстояние.
– Малыш, тебе помочь?
– Я не малыш! – шипит.
Маленький ёжик. Щёлкаю выключателем, до которого мальчик никак не мог дотянуться, открываю перед ним дверь.
– Спасибо. Дальше я сам.
– Точно справишься?
Смотрю с недоверием. Всё-таки на костылях даже расстегнуть штаны – нетривиальная задача.
– Я умею сам!
– Ну хорошо, давай сам. Но я на всякий случай тут постою. Если понадобится помощь, позови.
Некрасиво с Лизой вышло. Но откуда мне было знать, что у её ребёнка – травма и он не может бегать?
Пока размышляю, мальчик выходит.
– Всё в порядке?
Кивает. Смотрит на меня исподлобья.
– Зачем ты на маму мою накричал? Она не виновата, что меня в сад не взяли! Я послушный, хорошо себя веду и ничего не порчу!
И что я могу сказать в своё оправдание? Ведь по-человечески Лизу можно понять. И даже поблагодарить, что не домой с ребёнком отправилась, помахав мне голубой бумажкой больничного, а вышла на работу. Но формально я должен был сделать ей замечание, чтобы впредь она искала какой-то другой выход. А сомнений в том, что такая ситуация может повториться ещё не раз, у меня нет.
– Потому что детям в больнице находиться нельзя. Я маму просто поругал, но если бы пришла комиссия и увидела тебя, то её могли бы оштрафовать или уволить.
Вряд ли ребёнок понимает смысл всех сказанных слов. Но произнести их я должен, чтобы ответить на его вопрос и заполнить какими-то звуками возникшую паузу. Хороший руководитель сначала разберётся, а потом выносит решение. Я же поступил наоборот… Мне ещё учиться и учиться сдержанности и здравомыслию. А это – ненамного легче, чем зашивать раны.
Провожаю мальчика до ординаторской и ухожу, убедившись, что он удобно устроился на своём месте и больше ему ничего не надо.
Кого же он мне так сильно напоминает?
Глава 14
Лиза
Отделение гудит как улей. Сотрудники, которые работают не по сменам и были вчера свидетелями событий, рассказывают всё более невероятные и неприятные истории. Каждый считает своим долгом снабдить рассказ горячими подробностями, достоверность которых кажется сомнительной. В целом создаётся впечатление, что мы попали в какой-то криминальный детектив… Хотя откровенно попахивает театром абсурда.
В больнице работает министерская комиссия. Говорят, что нас трясут по всем направлениям. Доценко ходит темнее тучи и на всех кидается. Главврач тоже с утра рычит. Даже Мила на нервах, поскольку никто не знает, что именно ищут и до чего или до кого могут докопаться следующим.
– Слушай, когда вчера тут маски-шоу ворвались, я думала, что все анализы разом сдам. Испугалась страшно. Аж сердце схватило. Такой спектакль тут разыграли! И всё из-за каких-то копеек. Можно подумать, преступление века раскрыли! Не там ищут, идиоты…
Я пришла сегодня на смену впритык и пропустила начало эмоционального рассказа старшей медсестры, но она охотно повторяет его для меня, когда все зрители расходятся заниматься своими обязанностями.
– Кто-то из пациентов прознал, что Грымза завела негласный прейскурант на услуги, и когда его прооперировали и взяли “благодарность”, накатал телегу в министерство. Дескать, у него тут вымогали деньги. И вообще, мы тут бизнес устроили в государственной больнице, где всё должно быть бесплатно.
– Чей это был пациент?
– Так ведь не говорят. Но мы подумали, что Борисова.
– А в чём дело? У него были осложнения после операции?
– Не знаю. Об этом ничего не говорят. По крайней мере, вчерашних посетителей интересовали только наши благодарности, а карты пациентов пока даже не затребовали.
– И?
– Дык подставили Борисова. Он на днях жёлчный удалял тётке, она ему, как договорено было, перед выпиской конвертик вручила. А он сдуру его в руки взял да в карман положил. Тут его и повязали.
– Жесть. Что, прямо караулили, когда она даст?
– Похоже. Теперь устроят показательную порку. Львовский сразу издал приказ об увольнении Борисова по статье. Надеюсь, этим и ограничится. Хотя, кто знает? Если министерским надо попонтоваться, создать видимость борьбы с коррупцией в медицине, то и суд устроят показательный, и посадить могут. Нашли, к чему прицепиться… Лучше бы закупки проверили. Вот где непаханое поле…
– Н-да, не повезло мужику… У него жена недавно родила.
– Не повезло – факт. Но, между нами, он вёл себя довольно нагло. И денег брал больше, чем по Грымзиному прейскуранту, и отказывался оперировать, если ему предлагали меньше, чем он просил. Кстати, Грымза забирала себе половину, а Доценко врачи тоже отдают деньги?
Пожимаю плечами.
– Ты лично уже отдавала?
– Н-нет, как-то он об этом пока молчит, ну я и не нарываюсь. Что, мне больше всех надо? Я ребёнку на операцию никак не соберу, уже несколько месяцев, как все сроки вышли. Если скажет делиться, то тогда придётся. А так – пошёл он к чёрту.
Не хочу озвучивать, но я решила, что от меня этот упырь не получит ничего. Ещё чего! За шесть лет ни копейки алиментов! Ладно, раньше он не знал. Или не хотел знать. Но теперь-то наверняка всё понял. Он и дату рождения сына видел, и его самого. Наверняка догадался, что Ваня – его ребёнок.
И хоть бы какую-то помощь предложил… Да хоть слово сказал бы, расспросил что да как! А он сделал вид, что не имеет к Ване никакого отношения. И правда, зачем ему больной ребёнок? Папочка с мамочкой не одобрят. Так что фигушки – не буду я с ним делиться! Пусть считает, что это – в счёт алиментов.
– Ты смотри, осторожнее теперь с деньгами… У них тут везде глаза и уши, никому нельзя доверять. Кто знает, какова реальная цель этого спектакля? Ни за что не поверю, что всё это затеяли из-за нескольких зелёных бумажек…
– Та понятно. Но я не наглею, как Борисов. Мне сколько дают – за всё спасибо. Особенно теперь, когда Грымза не вымогает половину.
– Доценко как с цепи сорвался. Вчера орал на нас, будто не в себе. Сегодня в обед снова собирает и будет мозги промывать. Потому что Борисова поймали с поличным, и я думаю, заведующему как минимум строгий выговор впаяют за косяк подчинённого. А в худшем случае и турнуть могут… Только кого поставят взамен? Вряд ли кого-то из наших, снова со стороны возьмут. И не факт, что мы от этого выиграем. От этого хоть понятно, чего ожидать. Требования драконовские, но все вроде как по делу.
– Ну уж, как будет…
Я была бы рада, если бы нам сменили зава. Потому что работать с Павлом мне очень некомфортно. Особенно теперь, когда он знает о Ване и никак не реагирует…
Наверное, мне стоит самой с ним поговорить и поставить вопрос об алиментах ребром. Но что я буду делать, если откажет? Если потребует сделать тест ДНК и пошлёт в суд? Как я этот позор переживу? Разве смогу работать тут дальше?
– Ты едешь в субботу за город? – Мила меняет тему.
Львовский в честь начала нового учебного года устраивает праздник для детворы персонала нашей больницы. Будет много детей, обещают интересную программу и даже плавание в бассейне. Ваня очень общительный и уже грезит предстоящим весельем.
– Собираюсь. Ванюша очень хочет. Для него первый раз в первый класс – само по себе грандиозное событие. А тут ещё и такое мероприятие… Думаешь, не отменят в связи с произошедшим?
– Да с какой стати отменят? Это ж спонсор всё организует. Ему-то что? Ни кисло ни сладко от этих разборок.
– Если всё останется в силе, то мы поедем. Но я немного волнуюсь, как Ваня там будет? Всё-таки обещают подвижные игры…
– Зря беспокоишься. Там будут профессиональные аниматоры, а они знают своё дело. Вспомни, как на майские детей развлекали. Твой там вроде был при деле. Когда мы с Костиком в Турцию летали, там такие разные задания для малышни придумывали – и не все прям активные, чтобы бегать, уверена – и тут будет аналогично.
Несмотря на комиссию и кипящие страсти, праздник не отменяют. Утром в субботу возле здания больницы мы загружаемся в автобус и отправляемся развлекать детей.
Заведующий с нами, к счастью, не едет. То ли у него сегодня дела в отделении, несмотря на выходной, то ли у него нет ребёнка, которого он мог бы привезти на праздник. Зато я могу расслабиться и насладиться вылазкой за город.
Однако радость моя длится недолго. Когда мы приезжаем на место и располагаемся вокруг площадки, на которой будут развлекать детей, появляется Павел. Причём не один, а с симпатичной женщиной и мальчиком лет трёх-четырёх. Судя по заметному сходству с Ваней, это его сын.
Опоздавшие здороваются с нашими коллегами и располагаются по соседству. Из разговоров узнаю, что Пашину жену зовут Вера, а сына – Андрей. Зав не считает нужным знакомить меня со своей семьёй лично. Ещё бы, при его маниакальном стремлении сохранить наши прошлые отношения в тайне.
Ведущий сразу берёт быка за рога и объявляет спортивный конкурс, в котором участвуют дети вместе с родителями. Мила с Костиком отправляются на площадку, а мы с Ваней остаёмся за них болеть. Пока участники выстраиваются, мечтаю, что через год мы с сыном обязательно тоже будем бегать и прыгать вместе со всеми.
Вера тоже остаётся сидеть среди зрителей.
– А ты почему не пошёл соревноваться? – бесцеремонно спрашивает у Вани, подсаживаясь ближе к нам. – Неужто мама не любит спорт?
Я уже привыкла к тому, что люди далеко не всегда сразу замечают костыли, когда Ваня сидит. Порой мне кажется, что он намеренно кладёт их так, чтобы они не бросались в глаза.
– Я пока не умею ходить, – быстро проговаривает сын и отворачивается.
Как бы он ни храбрился и ни убеждал меня, что всё в порядке, он очень болезненно воспринимает свою неполноценность. К счастью, Вере хватает деликатности не продолжать этот разговор. На площадке звучит свисток и начинается движение, всё внимание переключается на прыгающих в мешках людей.
Как Мила и предполагала, активные игры сменяются спокойными занятиями, и Ваня получает море удовольствия.
То и дело я ловлю на себе взгляды Павла, от которых я поневоле ёжусь. Что ему нужно? Почему он на меня пялится, будто хочет дыру прожечь? Пусть скачет вокруг своей ненаглядной Веры и правильного здорового ребёнка! Ненавижу его… За высокомерие, пренебрежение, равнодушие… За отсутствие совести. За неготовность нести ответственность. Да за подлость, в конце концов! Ни один порядочный мужчина не бросит своего ребёнка!
* * *
После обеда и небольшого отдыха начинается шоу мыльных пузырей. На длинных палках у аниматоров натянута верёвочная сетка. Эту конструкцию ведущие макают в таз с мыльной водой, затем делают волшебный взмах – и сквозь сетку летят огромные пузыри, переливающиеся на солнце всеми цветами радуги.
Детвора всех возрастов с визгами носится, пытаясь успеть догнать и лопнуть каждый пузырь. Ваня старается тоже участвовать в этом, но руки заняты, и у него ничего не получается. Подхватываю его, но он уже тяжёлый, у меня не выходит двигаться настолько быстро, насколько этого требует ситуация. Ване удаётся лопнуть лишь несколько шаров. Начинает ныть травмированная в прошлом рука и тянуть живот, мне приходится опустить сына на землю.
Малыш смотрит разочарованно, а у меня душа обливается кровью. Ну почему это случилось именно с нами? За что моему ребёнку такие испытания?
Ребёнок крутит головой, наблюдая за всё новыми и новыми огромными пузырями и детьми, которые с криками носятся за ними вдогонку.
Меня душит жгучая ревность. Да, я до умопомрачения ревную Павла. Но не к Вере, а к его сыну. Потому что он не отходит от него ни на минуту, во всех конкурсах и играх они участвуют вместе… И сейчас он помогает малышу гоняться за пузырями. Мне безумно обидно за Ваню. Так обидно, что едва сдерживаю себя, чтобы не наброситься на Павла с кулаками. Ненавижу!
– Ну что, не-малыш, пошли погоняем? – раздаётся рядом знакомый голос. – Отдавай-ка маме костыли.
Боюсь повернуться. Да что повернуться? Я дышать боюсь… Поверить не могу, что он говорит это, обращаясь к моему ребёнку.
Павел присаживается и поднимает Ваню на шею.
– Мамочка, смотри, как я высоко, – кричит сын.
На глаза наворачиваются слёзы. Сквозь пелену наблюдаю, как Ваня, оседлав отца, носится за пузырями, хлопает их и довольно визжит. Как мало ребёнку надо для счастья!
Неужели лёд тронулся, и Павел признал моего малыша? Значит ли это, что у Ванюши появился шанс обрести хотя бы воскресного папу? Боюсь мечтать и надеяться…
Они так чудесно смотрятся вместе… Не знаю, как воспринимается их тандем со стороны. Кажется, все сейчас догадаются, что Ваня – Пашин сын. Вся наша конспирация однозначно потерпит поражение.
– Боже-боже. Наш железный дровосек где-то обзавёлся сердцем? – ехидно замечает Мила. – Если бы я не знала, что это твой сын, то подумала бы, что Доценко – его папаша. Они с виду даже чем-то похожи.
Она склоняет голову набок и придирчиво разглядывает заведующего, который носится с моим Ваней на плечах.
– Да, мальчишке нужен отец. Я и по Костику вижу, как он тянется к мужчинам. Иногда меня это даже пугает.
– Мужика тебе надо, Мила, – увожу разговор в другую сторону. – Чтобы к малому хорошо относился. Может, ещё девочку себе родите. Или двух. Ты молодая, здоровая, у тебя ещё всё впереди.
– Да где ж такого взять? Ты вон, сколько лет уже одна? Врач, уважаемый человек. Опять же, сама себя содержишь. Красотка – хоть сейчас на подиум. Ну разве что каблуки повыше нужны. Что этим мужикам ещё надо?
– О, им нужны молодые, не обременённые детьми, готовые нарожать им много наследников. Зачем им мои проблемы?
– Да ну, проблемы… Вот сделаешь Ване операцию – и будет он бегать, как здоровый малыш.
– Айболит пришьёт ему новые ножки, и он опять побежит по дорожке? [1], – цитирую детского классика. – Так только в сказках бывает… До того, как он побежит, пройдёт ещё немало времени.
– А что там с продажей твоего дома?
– Да вроде документы все уже готовы, я даже согласна цену снизить. Но хочу, чтобы покупатель был фермер, а не какой-то барыга. Чтобы продолжил то, чем занимался папа. Думаю, ему так на небе будет приятнее.
– Твоему папе будет приятнее, если ты Ваньке операцию сделаешь. А деньги, как говорится, не пахнут. Так что не фокусничай. Если есть покупатель, то хватай бабосы и вези малого к эскулапам.
Иногда я жалею, что поделилась с Милой своими переживаниями по поводу продажи фермерского хозяйства и дома, который отстроили по государственной программе взамен сгоревшего особняка родителей. У меня ведь даже документы на ферму сохранились, и можно не только дом с землёй продать, а уже готовый бизнес. Но найти покупателя, которому это надо, пока не удаётся. А продавать папино детище под коттеджную застройку мне кажется предательством…
– Всё, принимай, мамаша, своё чадо, – Павел спускает Ваню на землю. – Его бы сейчас в душ и переодеть, он весь в мыле. А кто знает, что это за химия?
– Ты смотри. Ну точно мама-квочка, – ехидничает Мила. – Я в шоке от нашего зава. Прям другими глазами на него сегодня посмотрела.
–
[1] К. Чуковский. “Доктор Айболит”.
