Текст книги "(Не) чужой ребёнок (СИ)"
Автор книги: Аля Морейно
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)
Глава 23
Павел
Достаю из шкафа съёмный диск. Давным-давно собираюсь разобрать его содержимое, но руки никак не доходят.
Когда-то во время войны мой ноутбук взрывной волной отбросило со стола на пол. Разбился экран, деформировался корпус. Мой надёжный электронный друг, как говорится, получил травмы, не совместимые с жизнью. Больше всего было жаль жёсткий диск – там хранились медицинские материалы из моей практики, которые я собирал во время работы за границей и с начала войны.
Один из пациентов, случайно узнав об этом, заявил:
– Если я вернусь после войны домой живым, восстановлю вам все данные.
Мы тогда оказались в самом пекле. Кто знал, как сложится жизнь каждого из нас? В госпитале мы оказывали раненым первую помощь, стабилизировали, а затем их эвакуировали в более безопасные места для дальнейшего лечения. Я только посмеялся, но через два месяца он мне позвонил.
– Товарищ доктор, помните меня? Я вам в госпитале инфу с разбитого диска обещал восстановить.
– Привет, боец! Как здоровье?
– Жив, как видите. Но воевать эскулапы больше не пускают, пришлось вернуться домой. Так что спешу выполнить своё обещание. Привозите или присылайте мне свой диск.
Я не верил в успех этой операции и уже смирился с потерей данных. Тем более, часть важных материалов у меня была продублирована в облачном хранилище. Но предложением воспользовался. И после окончания войны собственноручно забрал у парня новый съёмный диск с переписанной информацией.
Дома я сразу скопировал оттуда свою рабочую папку, а в каком состоянии оказались остальные данные, мне в тот момент было неинтересно.
А сейчас подумал, что там могут храниться наши общие с Лизой фотографии. Из облака я после развода от злости всё удалил. А в каких-то папках на диске должно было что-то остаться.
Я не помню, где у меня что находилось. После войны начинал новую жизнь с новым ноутбуком с чистого листа. А сейчас я отчаянно хочу вернуться в прошлое, о котором мало что помню. Но воспоминания о нём мне критически важно восстановить в памяти.
Фотографии оказываются на месте. Не рассортированные по папкам, вперемешку. В свойствах отображается дата съёмки, которая мне преимущественно ни о чём не говорит.
Лиза… Совсем юная девочка. Сколько ей на этих снимках? Путём нехитрых подсчётов получается девятнадцать… Пытаюсь вспомнить, где и при каких обстоятельствах сделаны эти фото. Получается плохо, но цветные картинки из прошлого окрашиваются эмоциями и больно ранят душу.
Я всё разрушил… Как так могло получиться? Сколько бы ни задавал себе этот вопрос, ответа не могу найти.
Теперь у меня есть семилетний сын, который, кажется, боится меня. И обиженная бывшая жена… Я будто стою на платформе и со стороны наблюдаю, как мимо проносится поезд моей жизни.
Отбираю несколько удачных снимков, где мы с Лизой вдвоём, и отправляю ей. Просто чтобы напомнить, что мы не всегда были врагами. Когда-то мы были семьёй, и нам было очень хорошо вместе…
Я помню, что был счастлив с ней.
Телефон пиликает уведомлением о сообщении.
“Спасибо. Прикольно. А у меня ничего не осталось :(”.
Пишу ответ: “У тебя осталось самое главное – наш сын”.
И вдогонку: “Могу прислать весь альбом с фотографиями, которые у меня сохранились”.
“Спасибо. Не утруждайся. Мне вполне хватит тех, что ты уже прислал”.
Не хочет вспоминать о нас? Ей так же больно, как мне? Или она меня так сильно ненавидит?
В день рождения Вани вылетаю рано утром. По дороге из аэропорта несколько раз пишу Лизе сообщения о своём местоположении, чтобы скорректировать, в случае задержки, время встречи. На улице довольно тепло, но не хотелось бы, чтобы они меня ждали.
В кафе приезжаю немного раньше назначенного времени. Очень волнуюсь. За недели, прошедшие с моего визита, Ваня ни разу не захотел поговорить со мной по видеосвязи. Трубку взял лишь однажды, поздоровался и всё время разговора промолчал. Надеюсь, хотя бы слушал, что я ему говорил.
Лиза считает, что ему нужно время… И я вроде бы понимаю, что должен ждать, но конь внутри меня нетерпеливо бьёт копытом и возмущённо кривит морду, издавая противные звуки. Я потерял целых семь лет. Как это время наверстать?
Никак не мог вспомнить, какие Лиза любит цветы, пришлось покупать наугад. Подумал, что розы – самый беспроигрышный вариант. Кажется, их любят все женщины. Когда я последний раз дарил кому-то цветы? Наверное, ещё до войны…
Жду на крыльце кафе, нервно переминаясь с ноги на ногу. Ванину реакцию предугадать не могу. Вернее, боюсь. Лиза же наверняка будет холодна, как льдинка. А когда-то она была горячей девочкой… Моей девочкой…
Они приходят за несколько минут до назначенного времени. Жена всегда была пунктуальной.
– Здравствуй, – здоровается первая.
Сегодня она в элегантном пальто, на каблуках. Всё те же идеальные черты, гладкая белая кожа и минимум косметики. Взрослая очень красивая женщина. Не моя женщина…
– Привет, – отзываюсь и протягиваю букет. – Прекрасно выглядишь. Поздравляю с именинником. Или новорожденным. Не знаю, как правильнее сказать.
Нервничаю. Готовлюсь к едкому комментарию. Но она молча принимает букет и зарывается носом в бутоны.
– Спасибо… Пахучие и красивые.
– Здравствуй, Иван, – обращаюсь к сыну. А он опять норовит спрятаться за маму.
– Ванюша, поздоровайся с папой, – тихо напоминает ему Лиза.
От слова “папа” меня прошивает током от макушки до пальцев ног.
– Здрасьте, – бурчит мне, как при прошлой встрече.
– Сын, поздравляю тебя с днём рождения…
– Павел, нам комфортнее будет внутри, – прерывает меня бывшая жена. – Давайте расположимся за столиком, там и поговорим.
Видимо, она права. Открываю перед ними дверь, пропускаю вперёд, провожаю к выбранному заранее месту.
– Это тебе, – протягиваю коробку с конструктором-вертолётом, когда Ваня раздевается и устраивается на диванчике. – С днём рождения.
Ребёнок жадно разглядывает красочную упаковку со всех сторон.
– Ух ты! Спасибо…
Официантка приносит вазу для цветов и ждёт, когда мы сделаем заказ.
– Ваня, что ты будешь есть? – пытаюсь отвлечь сына от разглядывания коробки.
– Торт или пирожное. С кремом!
– Ванюша, может, сперва блинчики? Смотри, – Лиза показывает ребёнку меню, – есть с творогом или мясом. Будешь?
– Хорошо, буду сперва блинчики, а потом торт. И сок! – соглашается с матерью. – А что он умеет делать? – тут же возвращается к изучению коробки. – Там есть мотор?
– Давай соберём его вместе и посмотрим, – предлагаю в надежде, что они пригласят меня после ужина к себе домой.
– А не поздновато для визитов? – тут же ощетинивается Лиза. – Ты когда уезжаешь?
– Послезавтра во второй половине дня.
– Ну вот, можем ещё завтра вечером встретиться, а сегодня Ване уже скоро спать нужно будет ложиться.
Бросаю взгляд на сына. Он смотрит на маму с умоляющим выражением лица. Стопудово ему не терпится распечатать коробку и собрать игрушку.
– Нет, так не пойдёт, – говорю решительно. – Я приехал ненадолго и намерен провести всё это время с Ваней, – беззастенчиво пру напролом, надеясь на поддержку ребёнка.
– Павел, не наглей, – тут же одёргивает. – Мы договаривались только о встрече в кафе, – вот она, льдинка, во всей красе.
Даже не льдинка, а целый айсберг. Снежная королева. Попробуй растопи…
– Ты же не хочешь, чтобы мы вскрывали коробку с конструктором прямо тут? Какая-то мелочь может куда-то укатиться, затеряться – и игрушка станет непригодной. Да и места тут маловато, даже если убрать тарелки и вазу. И вообще…
– Мамочка! – жалобно пищит Ваня. – Пожалуйста, разреши. Мы с… – запинается и так и не произносит ни заветного слова, ни даже имени, – только вертолёт соберём и попробуем!
– Лиза, всего на час. Мы немного поиграем – и я уйду.
– Павел, ты не учитываешь, что у меня – своя жизнь и свои планы, которые я вовсе не обязана менять под твои хотелки!
Своя жизнь – это мужик? Интересно, он живёт у них или приходит в гости? Впрочем, меня это не касается, пусть спит, с кем хочет, но не мешает мне общаться с ребёнком.
– Не мои хотелки, а наши общие с Ваней. Да, сынок? – подмигиваю и надеюсь, что он мне подыграет.
– Угу, – выдаёт малыш.
О завтрашнем дне пока даже не заикаюсь – буду двигаться постепенно. Качать права я не могу – Лизе как-то удалось получить судебное решение о том, что я не принимаю участия в воспитании ребёнка. К ней и этому суду, конечно, у меня множество вопросов. И наступит момент, когда я их обязательно задам и оспорю эту бумажку, а пока не хочу спорить с ней.
– Ладно, но не больше часа! – выдаёт строго Снежная королева.
Мы ещё немного сидим в кафе, заканчиваем ужин, а потом отправляемся к ним домой.
– Ты завтра до скольки на работе? – спрашиваю по дороге.
– До пяти.
– А Ваня с кем после уроков?
– На продлёнке.
– Неужели тут тоже такое есть? – в памяти всплывает дама почтенного возраста с криво нарисованными губами и высокой причёской, вышедшей из моды задолго до моего рождения. Вылитая Фрекен Бок – и внешне, и по характеру.
Не знаю, кто эту тётку рискнул обозвать воспитателем. Дореволюционное название “надзирательница” ей подходило куда больше. Меня она терпеть не могла: по её мнению, я слишком много шевелился и писал отвратительным почерком. Первое никого, кроме неё, не смущало. Ребёнок как ребёнок. А второе, видимо, с раннего детства указывало на особый талант к профессии врача. Родители немного попереживали и забили на каллиграфию.
Ходил на продлёнку я недолго. Однажды мама пришла меня забирать из школы и не обнаружила со всеми детьми, а мой телефон не отвечал. Она ужасно перепугалась. Надзирательница в этот момент куда-то отлучилась, и мама вынуждена была звонить папе. Так уж у нас заведено – все проблемы решает он и его служба безопасности.
Меня нашли запертым в подсобке, а надзирательницу – болтающей с библиотекаршей в другом крыле школы. Я был напуган и зол. Родители испугались ещё сильнее, а о злости мне судить было тяжело, поскольку мама тут же увезла меня домой, а папа остался в школе разбираться. В подробности меня не посвящали, но зная отца, могу предполагать, что всем пришлось несладко.
На продлёнку я больше не ходил. Но с тех пор от самого этого слова меня передёргивает.
– Может, лучше няню нанять? Или как тут называется тётка, которая сидит с детьми школьного возраста? Пусть гуляет с Ваней, чему-то полезному его учит…
– А чем плоха продлёнка? Он там и обедает, и гуляет, и уроки делает. Дороговато, конечно. Но другого выхода у меня нет.
– С деньгами разберёмся. А надзирательница, то есть воспитательница точно нормальная? Не орёт, не наказывает? Ваня, как тебе на продлёнке?
– Нормально, – пожимает плечами. – Весело. Мы там играем.
Надо бы, конечно, за ней понаблюдать. Сын из-за костылей вряд ли носится как угорелый. А когда станет подвижнее…
Что-то меня не в ту степь уносит… Я хочу забрать Ваню после уроков, но видя Лизин настрой, не решаюсь просить об этом. Может, позже, когда буду от них уходить.
Добравшись до квартиры, сразу берёмся за дело. Стыдно признаться, но я сам увлечён не меньше Вани. Оказывается, где-то глубоко в душе во мне всё ещё живёт ребёнок.
Лиза не вмешивается, возится на кухне, к нам в комнату даже не заглядывает. Ей неприятно моё общество, я это понимаю и чувствую. Но у нас с ней общий ребёнок, и нам придётся научиться друг с другом контактировать без негатива.
– Мама, мама, иди скорее сюда! Посмотри, что получилось!
Включаю вертолёт. Он крутит лопасти, мигает фонариком и едет по полу. Жаль, что не летает. Но я не рискнул брать игрушку на радиоуправлении ребёнку, который передвигается на костылях и не может одновременно и управлять, и ходить за ней.
Ваня в восторге. Ему очень нравится мой подарок. А я счастлив, что смог ему угодить.
Лиза впервые за сегодня улыбается. Да и как не улыбнуться, глядя на восторг именинника?
– Ванюша, уже все сроки вышли, – говорит строго спустя минут пятнадцать. – Завтра я тебя не подниму. Идём в душ и будем ложиться спать.
– Ну мамочка, ну ещё пять минуточек, ну пожалуйста…
– Ладно, пять самых последних, потом сразу мыться и спать, – на удивление уступает просьбе сына.
Спустя десять минут Ваня пытается снова поторговаться, но на сей раз мама оказывается непреклонна.
Они скрываются за дверью санузла. Мне, наверное, пора уходить. Но жду, когда Ваня вернётся в комнату, чтобы пожелать ему спокойной ночи.
Глава 24
Пока сын принимает водные процедуры, разглядываю комнату, пытаясь подметить любые детали, связанные с ним и его жизнью, и понять, что он любит. Разочарованно отмечаю, что на поверхности почти ничего в глаза не бросается, а по шкафам шнырять как-то нехорошо.
Лиза приносит Ваню, завёрнутого в большое полотенце, на руках. Ставит на кровать, достаёт пижамку. Полотенце соскальзывает. Не знаю, кто во мне разгоняется раньше – хирург или отец. Видимо, всё же профессиональный интерес вырывается вперёд, поскольку врач я уже много лет, а отец – без году неделя.
Подскакиваю с места, в несколько шагов пересекаю комнату и оказываюсь возле ребёнка.
– Что это? – хриплю не своим голосом.
Рассматриваю рубцы. Они не очень свежие, успели затянуться. У малышей регенерация хорошая, если в организме нет склонности к формированию гипертрофированной рубцовой ткани, то к взрослой жизни они почти не будут заметны.
Швы, которые я вижу на тельце сына, почти ничем не примечательны. Кроме двух моментов: самого факта их наличия, который свидетельствует о серьёзном ранении, и ощущения, что накладывал их я сам. Причём чем дольше я на них смотрю и ощупываю, тем отчётливее вспоминаю маленького мальчика, у которого не было шансов…
– Ранение, ещё с войны, – спокойно отвечает Лиза, как будто нет в этих швах ничего экстраординарного. – Удачная операция тогда спасла Ване жизнь. А внешний вид… можно будет позже подшлифовать, чтобы рубцы были не так заметны. И вообще, шрамы украшают мужчину.
Она будто оправдывается, что не уберегла. Хотя в той мясорубке просто выжить – уже было счастьем. А красоту можно навести у пластического хирурга, благо техника и технологии движутся вперёд семимильными шагами. Особенно после войны, когда спрос на увеличение груди или выпрямление носа упал, а на избавление от последствий тяжёлых ранений – многократно вырос.
– Я вспомнил, – по-прежнему хриплю, не в силах справиться с внутренним штормом. – Я его оперировал тогда. Его привезли к нам в военный госпиталь, была большая кровопотеря.
Помню своё состояние. Это один из тех ужасных моментов войны, которые накрепко въелись в память и не имеют ни малейшего шанса оттуда когда-либо исчезнуть. Они – страшная цена нашей победы.
Я не верил, что у меня получится. Взялся только потому, что не был готов сдаться без боя и, опустив руки, согласиться с проклятым Гиппократом [1].
– Ты? – Лиза бледнеет на глазах. – Это был ты?
– Думаешь, таких совпадений не бывает? – криво усмехаюсь, поражаясь такому невероятному стечению обстоятельств.
Ужасаюсь от мысли, что было бы, не окажись я там и не рискни ослушаться начальника.
– Так это ты его спас?
– Хотел бы сказать: “да, ерунда, ничего такого особенного”. Но не скажу. Потому что при сортировке он попал в первую группу [2].
Врачу эти страшные слова понятны без пояснений, а в детали при ребёнке вдаваться не стоит.
Лиза молча укладывает сына спать, целует его. Я хочу сделать то же самое. Ваня закутывается в одеяло почти с головой, и мне для поцелуя достаётся только светлая макушка и нос.
– Спокойной ночи, сынок. До завтра.
– До завтра, – вторит малыш сонным голосом.
Гасим свет и выходим на кухню. Всего несколько недель назад мы с Лизой тут отчаянно ругались, обвиняя друг друга почти во всех смертных грехах. А теперь кажется, что мы с ней связаны по рукам и ногам так крепко, что ни за что не развязаться…
– Знаю, что ты оперировал его, нарушив инструкции, – шепчет она, включая чайник, – и у тебя из-за этого были неприятности.
– Откуда такая осведомлённость? – удивляюсь, что внутренняя информация вырвалась за пределы госпиталя.
– Я тогда Ваню никак не могла найти. И врач в больнице, такой классный старый дядька, помогал мне и пробивал по своим каналам. Он и узнал.
– Я Ваню прооперировал, а через несколько дней его увезли на эвакуационном поезде вместе с остальными ранеными. Кажется, у него не было документов, он у нас был записан как “мальчик из второй горбольницы”. Тогда к нам много оттуда привезли, но ребёнок был только один.
– Документов не было, они все остались под завалами, пришлось потом заказывать дубликаты.
Виски нещадно сверлит. Сжимаю их, пытаясь унять неожиданную боль.
– Прости. Я – полный кретин. Я был чудовищно неправ. Наговорил тебе столько несправедливых упрёков, когда ты отпуск просила. Я почему-то был уверен, что ты всю войну пробыла за границей. Сейчас, оглядываясь назад, понимаю, что вёл себя как лошадь, которой надели на глаза шоры – чтобы ничего не видела, кроме дороги под ногами…
Лиза опускается на табуретку и плачет. Я только что обидел её своими словами? Или она расстроилась из-за воспоминаний?
Встаю и завариваю в две чашки чай в пакетиках, ставлю их на стол.
Не знаю, как ещё извиняться и что говорить в своё оправдание. Признаю свою вину, но повернуть время вспять и что-то исправить мне не под силу.
– У тебя были неприятности? – неожиданно поднимает глаза и спрашивает.
– Не то, чтобы неприятности. Шеф пошумел, пришлось писать рапорт о переводе, чтобы не пришили дела.
– Так всё серьёзно?
– Невыполнение приказа, ещё и в военное время…
– И куда тебя перевели?
– В ад, прямиком в самое чистилище… – невесело усмехаюсь. – Вернее, просто в другой госпиталь, но там почти сразу начался ужас. Мне до сих пор снятся по ночам изувеченные тела гражданских, пострадавших от обстрелов. Они же напрямую артиллерией по жилым кварталам палили… И к нам тоже прилетело. В общем, нервы там нужны были железные, чтобы пережить и не сойти с ума.
Мы оба молчим. Я прогоняю в памяти первую, как оказывается, встречу с сыном. Ощущал ли я что-то особенное? Понял ли, что малыш истекал моей кровью? Не знаю. Всё, что я чувствовал, – ужас и отчаяние. Думаю, окажись на его месте любой другой ребёнок, действовал бы точно так же. Потому что тогда я ещё не успел зачерстветь и слишком болезненно переживал за каждого безнадёжного пострадавшего, которому мы вынуждены были отказывать в помощи ради спасения тех, у кого были шансы выжить.
Долго сидим в тишине. Чай остыл. Разговор не клеится. Каждый думает о чём-то своём.
Мысли тяжёлые. В квартире тепло, но меня бьёт озноб. Ощущение, что небо с землёй меняются местами. В моей жизни происходит какая-то лажа. Раз за разом судьба даёт мне шанс всё исправить и вырулить на правильную дорогу, но я упорно всё крушу и уничтожаю.
Я за последние восемь лет сделал столько дикости, не использовал столько возможностей, что теперь не представляю, как жить дальше.
Сегодняшний оптимистичный настрой разбился об израненное тельце моего сына. Только сейчас я с ужасом понял в полной мере, к каким катастрофическим последствиям привела мальчишеская горячность и гордыня.
Если бы после развода я не кинул Лизу в чёрный список, то мой сын, возможно, никогда не оказался бы под завалами той больницы. Их жизнь могла бы сложиться по-другому. Всё было бы иначе!
Я знаю, что неправильно думать о прошлом в сослагательном наклонении. Но иначе у меня не получается. Я разрушил не только свою жизнь, но и жизнь моей семьи. Мой сын мог погибнуть! И только удивительная случайность помогла ему остаться на этом свете.
Страшно представить, что они пережили. И безгранично стыдно за свои слова и поступки… За свою слабость, эгоизм, слепоту, глухоту и банальную тупость. Никогда ещё не чувствовал себя таким уродом.
Есть ли у меня право находиться в этой квартире и о чём-то Лизу просить? Имею ли право добиваться любви и признания своего ребёнка? Риторические вопросы…
Уверен: не зря тогда Ваню привезли в госпиталь, в который до того детей никогда не принимали. Не зря я увидел его первым. Это было моим самым важным жизненным испытанием. Основным смыслом моего существования. Если бы я не справился, если бы подчинился приказу, если бы дал слабину… Как я смог бы жить дальше?
От этих мыслей на душе становится ещё более жутко. Никогда не верил в мистику и прочую хрень. Но как иначе объяснить то, что случилось в день обстрела второй горбольницы? Таких совпадений попросту не бывает…
Я должен был его узнать! Должен был понять, что это – моя плоть и кровь! А я, видимо, какой-то бесчувственный выродок, что не догадался об этом ни тогда, ни потом…
– Знаешь, – подаёт голос Лиза, – а Ваня запомнил тебя. Он мне недавно сказал, что ты – ангел. Что ты удерживал его душу, не давая ей покинуть тело.
– Ангел? – переспрашиваю потрясённо.
– Да, добрый ангел. Как будто бывают и злые…
– Сейчас я припоминаю, что он мне что-то об ангеле говорил, когда я впервые увидел его в отделении. Помнишь, он сидел в ординаторской? Я подумал, что он бредит или балуется, что мультиков пересмотрел. Не придал значения… А ведь Ваня тогда не мог меня видеть, – снова прокручиваю в памяти тот день поминутно. – Когда его привезли, он был без сознания. Потом наркоз. Когда я заходил в палату, чтобы проведать его, он спал. Мистика – не иначе.
– Странное совпадение. Рассказал бы кто – ни за что не поверила бы.
– Лиза, – по-прежнему хриплю. – А что было потом? Как его лечили? Что говорили? И как это всё сейчас…
– Потом? Я приехала к нему не сразу… Сначала искала его какое-то время. Тогда было очень много раненых, неразбериха. А он без документов, маленький, сам назвать себя не мог. Потом надо было восстановить паспорт и свидетельство о рождении, у меня же ничего не осталось. А потом уже поехала…
Плачет. Голос дрожит… Почему меня не было рядом? Почему я это допустил?
– Мы с ним встретились где-то через месяц. Он уже шёл на поправку. Говорили, что он родился в рубашке, что ты совершил чудо… Знаешь, всё это время я молилась за здоровье врача, который его спас. Я тебе очень, очень благодарна. Если бы с Ваней что-то случилось…
Прерывается и рыдает…
Такая маленькая и беззащитная. Хочется обнять её и погладить по голове... Когда-то раньше я всегда её так успокаивал… Хочется защищать её и оберегать… Только вот от кого? Если я сам причинил ей столько боли… Разве она мне позволит к себе прикоснуться?
Механически беру в руку чашку, делаю несколько глотков, пытаясь протолкнуть или растворить застрявший в горле ком.
– Чай остыл…
Разбитую вазу не склеишь. А можно ли реанимировать разбитую жизнь?
– Уже поздно, нам завтра рано вставать…
– Да-да, ухожу, извини, – поднимаюсь, пытаясь мысленно сформулировать свою просьбу. – Я бы хотел завтра забрать Ваню после уроков. Мы пообедаем, погуляем. Возможно, мне удастся помочь ему с домашним заданием. А потом пойдём тебя встречать.
Мы изначально договаривались, что всё общение с Ваней будет только в присутствии Лизы. Наверное, должно пройти немало времени, чтобы она научилась мне доверять.
Я исхожу из того, что Ваня захочет пойти со мной. А если нет? Сегодня мы с ним хорошо провели время, но поблизости была мама.
– Уверен, что ты справишься?
– С племянником обычно справляюсь.
Я немного кривлю душой. С Андрюхой мне всегда помогала Вера. А с тех пор, как мы с ней расстались, я его ни разу ещё к себе не забирал. Но Ваня ведь старше…
– Ну хорошо… Только пообещай мне звонить, если в чём-то сомневаешься. Я постараюсь держать телефон под рукой и оперативно реагировать.
– Лиза, спасибо тебе.
Топчусь в прихожей, не решаясь открыть дверь и уйти. Меня переполняет сейчас так много эмоций… Большая часть совершенно хаотичных, которые трудно облачить в слова. Мне так много нужно Лизе сказать. Но она будто отгораживается стеклянной стеной, защищаясь от меня. И я почти физически ощущаю эту преграду…
* * *
Подходя к школе, очень волнуюсь. Вынужден признать, что в последнее время я стал слишком эмоциональным и чувствительным. Появление в моей жизни сына сорвало с мясом защитный слой, который я с таким трудом когда-то нарастил. А события вчерашнего вечера щедро посыпали образовавшиеся раны солью. Но я должен справиться…
Кое-как объясняюсь с вахтёршей на входе и поднимаюсь в Ванин класс. Лиза просила непременно зайти за ним, а не дожидаться внизу. У меня сегодня своего рода испытательный срок, поэтому выполняю все её инструкции в точности. Кто знает, чем мне грозит шаг в сторону? Тем более что её просьба, скорее всего, продиктована необходимостью помочь ребёнку собраться или нести портфель.
Бывшая жена изменилась. Из мягкой податливой девочки она превратилась в жёсткую строгую женщину, которая командует мною без зазрения совести. И я вынужден подчиняться.
Двигаюсь по схеме, которую Лиза не поленилась мне нарисовать. Она всегда отличалась тщательностью и пунктуальностью, и с годами это осталось неизменным.
Нужный кабинет нахожу легко. Двери открыты, оттуда доносится равномерный гул детских голосов.
Заглядываю. Ваня почти сразу замечает меня, улыбается, машет рукой и подходит к учительнице, видимо, чтобы сообщить о моём приходе. Осматриваю её придирчиво, пытаясь понять, не обижает ли она моего ребёнка.
Дама среднего возраста, без кошмарного скворечника на голове и агрессивной косметики приветливо улыбается и кивает мне. Вроде, нормальная с виду. Сын ловко закидывает на спину рюкзак и направляется к выходу.
– Привет, Иван. Как дела?
– Здрасьте. Нормально, – бурчит, но уже совсем не сердито.
– Где твоя одежда?
– В раздевалке.
– Покажешь?
Конечно, у меня есть от Лизы подробные инструкции, включая схему прохода к гардеробу. Но мне хочется хоть как-то Ваню разговорить. Поначалу показалось, что он мне обрадовался, а теперь опять пытается закрыться, и мне это не нравится.
Помогаю сыну одеться, беру такси и везу обедать в кафе. Потратил с утра много времени на поиски по интернету приличного заведения, где можно накормить ребёнка полноценным обедом.
Пока едем, Ваня становится более разговорчивым, увлечённо рассказывает, какие поделки из пластилина они сегодня мастерили. А я пытаюсь представить, что счастливые люди вот так каждый день забирают своих сыновей из школы, слушают их восторженный лепет, ходят на прогулки.
Я мог это делать уже целых семь лет… Мысли о потерянном времени сводят с ума. А потеряно не только время…
Мне очень хочется произвести на Ваню впечатление и завоевать его расположение, но Лиза заранее предупредила меня, чтобы не шёл у него на поводу и не покупал ему вредную еду. А как устоять перед детскими просьбами?
Откажу – ребёнок обидится, и я в его глазах буду плохим. Соглашусь – разозлится его мама, и я тоже окажусь не просто плохим, но и неблагонадёжным. И как найти компромисс? Как же всё сложно…
В назначенное время мы с Ваней встречаем Лизу возле выхода из клиники.
– Как дела? – обращается к сыну.
– Мамочка, всё хорошо. Я был послушный, не фокусничал и не вредничал, – смотрит на меня, ожидая подтверждения его слов. – Я всё покушал. Только он мне не верит, что уроков мне не задали! Скажи ему!
Пока я для него всего лишь “он”. Как поменять статус в моих реалиях жизни на большом отдалении – не представляю. Стискиваю зубы покрепче и делаю вид, что меня совсем не ранит такое обращение.
Откуда мне знать, задают ли тут детям задание на дом? Помню, что иногда врал родителям, если лень было заниматься домашкой. Правда, я тогда был уже постарше.
– Павел, я с этим сама разберусь, – отчитывает меня как школьника. – Если Ваня говорит, что не задали, значит, не задали.
– Я хотел как лучше, – бурчу себе под нос, оправдываясь. – Я ужин заказал домой, его скоро привезут.
– К кому домой? – переспрашивает Лиза, как будто это не очевидно.
Видимо, нужно было с ней посоветоваться. А может, она надеялась, что я приглашу её в ресторан? Но мне понравилось играть с Ваней дома и не хочется тратить впустую время, которого и так у меня катастрофически мало.
– К вам домой. Мы тебя накормим и будем играть, – озвучиваю свои планы, одобренные сыном.
– Павел, тебе не кажется, что ты наглеешь? – выдаёт возмущённым голосом. – Я хочу прийти вечером домой и отдохнуть после рабочего дня, у меня есть определённые планы. А ты за меня всё решаешь и даже не считаешь нужным спросить моего согласия?
Она и так вьёт из меня верёвки. Могу же я хоть раз сделать что-то по-своему! А она, видимо, собиралась встретиться с кавалером.
– Если у тебя свидание, то я с удовольствием посижу с Ваней, а ты иди развлекайся. Ужин мы поедим, а твою часть спрячем в холодильник. В чём проблема?
Невольно злюсь, хотя понимаю, что не должен качать права. Но у меня остаётся совсем мало времени на общение с ребёнком, и хочется использовать его с пользой. Да и мысль, что у Лизы кто-то есть, мне почему-то не нравится. Хотя должно быть всё равно?
– Ну знаешь ли! Тебя моя личная жизнь не касается! Ты слишком много на себя берёшь!
Ссориться с ней в мои планы не входит.
– Сдаюсь. Командуй. Я даже могу отменить заказ, если ты настаиваешь, – поднимаю руки, демонстрируя капитуляцию.
– А какая там еда? – встревает Ваня.
Фантазия у меня не очень развита, память отрывочна, да и предпочтения у Лизы могли поменяться. Но я очень старался ей угодить. Перечисляю выбранные блюда.
– …и пирог со шпинатом.
– Со шпинатом? – переспрашивает.
По правде говоря, вспомнил о нём случайно, уже когда собирался отправлять заказ. Раньше она его очень любила. Мы нередко ходили в одно определённое кафе, где вкусно пекли такой пирог.
– Правда, я не знаю, так ли хорошо его тут готовят, как в “Джельсомино”.
– Ну раз пирог со шпинатом, то так и быть… Пусть привозят.
–
[1] Речь о цитате Гиппократа: "Медицина… к тем, которые уже побеждены болезнью, не протягивает своей руки".
[2] В медицине катастроф к первой группе при сортировке относят умирающих пострадавших, раны которых не совместимы с жизнью.
