Текст книги "(Не) чужой ребёнок (СИ)"

Автор книги: Аля Морейно

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Глава 15

Чуда не происходит. После праздника никаких попыток расспросить о Ване и увидеться с ним Павел не предпринимает. Поначалу списываю это на затянувшуюся нервотрёпку с комиссией. Но когда наконец она оставляет нас в покое, других адекватных причин продолжения игнора я придумать не могу.

Нельзя сказать, что Павел меня избегает. Мы часто общаемся по рабочим вопросам, иногда перекидываемся общими фразами о погоде. Ловлю на себе его странные взгляды. Если бы он не был женат, я бы подумала, что интересую его как женщина. Но мы никогда не остаёмся наедине, чтобы я могла набраться смелости, взять инициативу в свои руки и поговорить о Ване.

Почему он сам не заводит этот разговор – не понимаю. Если так сильно опасается, что кто-то из коллег узнает о нашем совместном прошлом, и считает больницу неподходящим местом, то мы могли бы встретиться в выходной день на нейтральной территории.

Единственное объяснение такого поведения – его непорядочность и попытка уйти от ответственности за нездорового ребёнка. Именно поэтому я и не решаюсь завести разговор сама. Мне слишком многое довелось пережить, чтобы теперь унижаться.

А нужен ли Ване такой отец? Я бы с радостью ответила отрицательно. Но знаю, что дети нуждаются в родителях, какими бы они ни были.

Время движется неумолимо. Тёплый сентябрь с бабьим летом как-то неожиданно уступает место сырому и дождливому октябрю. Поначалу яркое оперение деревьев скрашивает депрессивное настроение, и даже потом, когда вся эта красота оказывается под ногами, жизнь не кажется серой и унылой.

Но очень быстро дожди превращают листву в грязь. Голые ветки навевают грустные мысли. Несколько дней подряд температура по утрам опускается чуть ли не до нуля. И хочется подолгу сидеть с чашкой чая, закутавшись в плед, и читать о чём-то лёгком и оптимистичном.

Но нужно вставать затемно, собирать и вести Ванюшу в школу, а затем отправляться на дежурство. Где снова и снова встречаться с Павлом и непрестанно думать о несправедливости судьбы…

Новостей с продажей отцовской фермы по-прежнему нет, и я понемногу начинаю впадать в панику. Даю себе время до конца календарного года: если не найдётся покупатель-фермер, продам любому. Пусть он делает с этой землёй что угодно. Мила права – куда важнее сделать операцию ребёнку, чем пытаться угодить покойному отцу.

После нескольких громких скандалов и окончания работы комиссии всё наконец успокаивается, жизнь отделения возвращается в привычное русло.

Это касается буквально всего. Медперсонал снова смелеет и позволяет класть себе в карманы “благодарность”, несмотря на постоянные угрозы Доценко, что если кто-то будет в этом уличён, то тут же отправится вслед за Борисовым с аналогичной записью в трудовой книжке.

Только как прожить на голый оклад? Сытый голодному не товарищ. Я помню, что отец Павла был очень богат. Не знаю, как его семья пережила войну, но не сомневаюсь, что сам Павел не перебивается с хлеба на воду и имеет достаточно средств для существования. Не удивлюсь, если, кроме работы в больнице, у него есть какой-то бизнес. Сплетни об этом ходят по отделению с тех пор, как он тут появился. Я даже в единый реестр специально заглянула – действительно, он зарегистрирован как частный предприниматель.

И этот человек рассказывает нам, что мы обязаны довольствоваться копеечными зарплатами и пресекать попытки пациентов сказать нам “спасибо” любым материальным способом и особенно деньгами!

У меня нет другого выхода – мне нужно кормить ребёнка и откладывать на операцию с последующей реабилитацией… Понимаю, что рискую, но когда получаю второй отказ от благотворительного фонда за последние несколько месяцев, мысленно посылаю заведующего с его угрозами в пеший эротический тур.

– Гальченко, рассказывайте, как ваше самочувствие, – осматриваю шов, который обрабатывает медсестра. – Шов в полном порядке.

– Да на мне всё заживает как на собаке! Мне ещё в госпитале, когда я с ранением лежал, говорили об этом. Но уверен: тут ещё ваши лёгкие ручки постарались, – мужчина хохочет.

– Вот и отлично. Завтра снимем швы и можно выписывать.

– А вы завтра будете на работе?

– Нет, но выписку я заранее приготовлю, проблем с этим не возникнет.

Медсестра, закончив перевязку и получив в карман “благодарность”, выходит из палаты, дребезжа тележкой с инструментами и материалами, а я задерживаюсь на несколько минут, чтобы обсудить с пациентом детали выписки.

– Выздоравливайте, Гальченко. И не вздумайте нарушать диету, – скептически осматриваю содержимое его тумбочки, на которой лежат запрещённые ему апельсины. – Я в выписке вам всё распишу.

Мужчина приподнимается, я прослеживаю глазами, как он вытаскивает из ящика тумбочки конверт и опускает его в карман моей формы. Стандартное действие в связи с последними событиями каждый раз вызывает у меня волнение.

– Спасибо, – говорю коротко и разворачиваюсь, чтобы уйти.

Но обмираю, увидев приоткрытую дверь и стоящего за ней заведующего.

– Елизавета Васильевна, зайдите в мой кабинет, – резко произносит он и исчезает из поля зрения.

Как я могла так проколоться? Почему по привычке не убедилась, что дверь закрыта и никто меня не видит? Что теперь будет? Павел с радостью уволит меня, чтобы не мозолила глаза? Как глупо подставилась… А ведь я потеряю не только работу и доходы, но и общежитие, которое выделил мне Львовский от больницы.

Два десятка метров до кабинета заведующего кажутся непреодолимым марафоном. Не хочу туда идти! Не хочу слушать, что этот человек будет мне говорить. Я ни в чём не виновата! Я не вымогала ни у кого никаких денег!

Боже, да с чего он вообще взял, что в конверте были деньги, а не любовная записка? Может, выбросить улику по дороге и пусть докажет, что этот конверт ему не привиделся?

Кажется, я всю жизнь оказываюсь не в то время не в том месте. Что за тотальное невезение меня преследует?

Стоя перед кабинетом, считаю до десяти, чтобы немного успокоиться. Не помогает. Считаю снова и снова… Только подношу руку, чтобы постучать, как дверь открывается.

– Ты долго там стоять собираешься?

Павел видит сквозь двери? Экстрасенс чёртов…

Нерешительно вхожу. Надо бы выпрямить спину, задрать голову и поднять подбородок повыше, заглянуть с вызовом в его глаза… Но вместо этого я внутренне съёживаюсь и обхватываю себя руками. Мне очень страшно и обидно. Мне так нужно, чтобы кто-то за меня заступился и поддержал… Я устала барахтаться в одиночку и не готова отбиваться от того, кто должен был бы нас с Ваней защищать.

– И что мне с тобой делать, Лизавета?

Ну нет, плакать и просить прощения у него я не буду. Скребу по сусекам, собирая всю свою внутреннюю наглость.

– А в чём дело? – заявляю резко и наконец задираю подбородок вверх.

– Вот только не надо, – кривится. – Я видел, как пациент положил тебе в карман деньги. Или ты будешь утверждать, что у меня галлюцинации?

– Я буду утверждать, что у вас, Павел Владимирович, очень богатая фантазия. Вы видели, что больной положил мне в карман именно деньги?

– Так очевидно же, что именно деньги лежат в том конверте.

– Кому очевидно? Вы не допускаете, например, что это – любовное послание? Я – молодая и красивая женщина. Свободная вдобавок. Имею полное право флиртовать с мужчинами!

Да! Именно так: я – красавица, от которой все мужчины без ума. И он, между прочим, тоже когда-то был. Но почему-то променял меня на какую-то девку, а потом предал своего сына. Воспоминания подогревают злость.

– И ты готова показать мне содержимое конверта? – продолжает настаивать на своём, пытаясь загнать меня в угол.

На какое-то мгновение меня охватывает паника, но я быстро беру себя в руки. Ещё чего! С какой стати я должна показывать ему содержимое карманов? Он что, полицейский? Нетушки, я не сдамся!

– А у вас есть ордер на обыск и соответствующие полномочия? Что-то я не припомню, чтобы в должностных инструкциях заведующего отделением что-то об этом было прописано. А без ордера – увы и ах, не имеете права что-то требовать.

Забавно видеть, как его лицо вытягивается от удивления. А что он думал? Что я – овца, которая тут же явится к нему с повинной? Ага, и верёвку на шею себе накинет… Нет-нет, я ещё пожить хочу.

– Лиза, ну что ты устраиваешь балаган? Я же пытаюсь решить проблему по-нормальному, – выдаёт устало.

Интересно, какой смысл он вкладывает в свои слова? “По-нормальному” – значит сдать меня полиции или вынудить написать заявление об уходе? Только очень уж всё это походит на банальный шантаж. А с шантажистом договариваться – себе дороже.

– По-нормальному – это в соответствии с законом, – меня несёт всё дальше. – А по закону у нас презумпция невиновности. Это означает, что раз у вас нет доказательств, то вы ничего не можете мне предъявить. Короче, не пойман – не вор. А чистосердечное признание я писать не намерена. Потому как сознаваться мне не в чем. Я ни в чём не виновата!

Опускаю руки, наконец-то выпрямляю спину. Ему меня не сломать!

– Лиза!

– Что, Павел Владимирович? – выдавливаю из себя ехидную улыбку.

На самом деле меня внутри по-прежнему потряхивает. Потому что знаю, что он прав. И эти кривляния могут вылезти мне боком – он только сильнее разозлится.

– Не паясничай. Замолчи на минуту и подумай! А если бы на моём месте оказался кто-то другой? Если Львовский или полиция? Если бы этот мужик тебя подставил, как Борисова? Ты вообще думаешь, что делаешь, и чем это может для тебя обернуться?

Звучит так, будто он обо мне заботится и вызвал для промывания мозгов из благих побуждений. Но я-то знаю, что он спит и видит, как бы избавиться от моего присутствия в его отделении. Сейчас он просто давится желчью от того, что не может меня прищучить. Впрочем, ничто не мешает ему завтра же поймать меня на горячем с каким-то другим пациентом. От последней мысли и без того не очень хорошее настроение стремительно летит вниз. Но я всё ещё не сдаюсь.

– Конечно, думаю. О том, что у меня маленький и не совсем здоровый ребёнок, которого нужно кормить и лечить…

Разгоняюсь выдать ему обличительную речь о том, что только непорядочный и подлый мужчина может бросить своего сына на произвол судьбы, а вдобавок иметь наглость наезжать на его мать. Но тут, как на зло, у заведующего звонит телефон.

– Ладно, иди. Потом ещё поговорим. И будь осторожнее!

Машет мне рукой, чтобы я покинула кабинет. Жаль, конечно, что высказаться снова не удалось. Но зато хоть отделалась лёгким испугом…

Выдыхаю…

Иду в ординаторскую, плюхаюсь на мягкий диван. Тому, кто его сюда поставил, надо выписать премию за удачное решение. Закрываю глаза и несколько минут медитирую.

В целом, всё не так уж плохо…

Запускаю на смартфоне электронную почту и обнаруживаю письмо от риелтора. В нём сообщается, что нашёлся покупатель, который интересуется именно фермой. Но он настаивает на снижении цены.

Открывается второе дыхание. Воспоминания о недавнем инциденте мигом выветриваются. Открываю расчёты предстоящих трат и прикидываю, могу ли согласиться на его условия.

Глава 16

Павел

Заведовать отделением оказывается очень непростой задачей. Особенно когда непрерывно ждёшь какой-то подставы. Ситуация с Борисовым приучила меня постоянно находиться в ожидании удара в спину. Чувствую, что не справляюсь и внутренне выгораю. Всё-таки я хирург, а не администратор. Да и обстановка в больнице оставляет желать лучшего.

Я могу лишь догадываться, как была организована тут работа при моей предшественнице. За неполные три месяца заведования я обнаружил достаточно нарушений. И получение врачами благодарности за работу – отнюдь не самое страшное.

Впрочем, качественную медицинскую помощь людям оказывали, плановые и экстренные операции выполняли, никаких жалоб или нареканий на недобросовестность врачей, насколько мне известно, не поступало.

Да, диктовать пациенту, сколько он должен заплатить за операцию или другую медицинскую услугу, – преступно. Но почему благодарность врачу при выписке после операции вдруг стала криминалом? Кто может, тот даст денег, кто не может – скажет “Спасибо”. Конечно, на Западе такое не принято, там лечение оплачивает страховка, и зарплаты у врачей намного выше, чем у нас в стране. Но везде – свои реалии, нужен адекватный компромисс.

Ещё эта ситуация с подставой. Не удивлюсь, если окажется, что комиссию натравила на нас напоследок Грымза. Как показала эта история, любой врач потенциально может оказаться под колпаком.

Взять, например, Лизу. Она такая беспечная, что однажды может пойматься и подставить себя. И как её оградить от этого? У неё славный малыш, и мне бы очень хотелось им помочь. Но нуждаются ли они в помощи и примут ли её от меня? Не представляю, как к ней подступиться. Лиза тут же выкатывает иголки и нападает, как загнанная в угол ежиха, словно я желаю ей зла!

Ещё одна проблема, мешающая нормальной работе отделения, – кадровый состав. Штат до конца не заполнен. Каждый врач вынужден брать дежурства сверх ставки. В какой-то степени это выгодно – в итоге персонал получает больше. Однако стоит кому-то заболеть, уйти в отпуск или по какой-то другой причине выпасть из обоймы, как наступает коллапс – заменить друг друга почти невозможно.

Иногда ситуация заворачивается так, что впору сюда переезжать с подушкой и одеялом и работать за всех подряд сутки напролёт. Но сколько так можно выстоять?

Просматриваю табель, подготовленный старшей медсестрой для передачи в бухгалтерию. Нужно снова идти к главврачу и настойчиво требовать заполнить хотя бы одну из двух пустующих ставок. Потому что комиссия по труду может заинтересоваться недопустимыми переработками сотрудников.

Заглядывает дежурный врач. Киваю ей и приглашаю войти.

– Присаживайтесь, Любовь Михайловна. Я вас слушаю.

Женщина порывисто входит в кабинет и протягивает лист бумаги, игнорируя предложенный стул. Пробегаю по заявлению глазами.

– Вы хотите… в отпуск? С седьмого? Но ведь по плану у вас… – открываю файл, чтобы найти график отпусков, – только через два месяца.

Я никак не могу её сейчас отпустить. Да мы и так едва латаем имеющиеся дыры!

– Павел Владимирович, путёвка подвернулась горячая. Цена – огонь, полную стоимость мне никак не потянуть. Знаете же наши зарплаты. А я так давно никуда не ездила! Да и не отдыхала толком ещё с войны.

– Я всё понимаю, но и вы поставьте себя на моё место. Гордеев – на больничном. И нужно смотреть правде в глаза: после инфаркта он вряд ли выйдет в ближайший месяц, а то и два или даже дольше. Загребнюк с понедельника – в плановом отпуске и, насколько я знаю, уехал из города. Как я вас отпущу? А работать кто будет?

– Так я ж всего на десять дней прошу. Пожарская, Лазаренко – надеюсь, как-то подстрахуют. Ну войдите в моё положение… Такой шанс раз в жизни выпадает.

Легко сказать! Разумом я понимаю, что по-человечески должен её отпустить: всю войну Любовь Михайловна отстояла в госпитале в операционной, её муж и единственный сын погибли на фронте. Не могу я ей отказать! Кому, если не ей, делать исключение?

Просматриваю график дежурств на ближайший месяц, прикидываю, реально ли организовать замены. Тяжко, но как-то выкрутимся.

– Вы меня под монастырь подводите. Прикажете поселиться в отделении и отдуваться за всех?

Нехотя подписываю заявление. Любовь Михайловна расплывается в улыбке, благодарит и торопится уйти.

А я кручу злополучный график, ставлю стрелки, кого куда можно переместить, и ругаюсь.

Нужно учиться быть твёрже. Заведующий должен уметь отказывать. Человеческий фактор, конечно, важен. Но я, в первую очередь, должен заботиться о работе отделения. И если входить в положение каждого, если учитывать все былые заслуги, то ничего хорошего из этого не получится… Работать мы должны здесь и сейчас.

С огромным трудом перекраиваю и составляю новый график. Не всё получается, приходится обратиться за помощью к Миле, которая оптимизирует мои передвижки так, чтобы люди имели возможность хоть немного отдыхать между дежурствами.

Звоню Львовскому и напоминаю ему, что две ставки врачей до сих пор у нас не закрыты. Он обещал нам кого-то найти, но пока всё остаётся исключительно на уровне слов.

Чувствую себя Мальчишом-Кибальчишом. “Нам бы ночь простоять да день продержаться” [1].

Очевидно, руководитель из меня никудышный. Подчинённые чувствуют мою слабину и желание пойти навстречу каждому из них и активно этим пользуются. День за днём даю себе зарок быть жёстче и бескомпромисснее, но получается далеко не всегда.

Как назло, Вера продолжает мне дома выносить мозги. Видит, что у меня проблемы с руководством, что многое даётся с огромным трудом, а то и вовсе не получается, и подливает масла в огонь. Её цель очевидна: донести до меня, что раз у меня не выходит, то стоит прислушаться к советам отца и уехать за границу. Она даже вакансии начала просматривать и ссылки мне как бы невзначай подкидывать.

Неужели не понимает, что тем самым делает только хуже? Я ведь упрямец и должен сам себе доказать, что я способен справиться с любой работой! А что касается иностранной клиники, то я потом когда-нибудь найду её себе сам, без участия Веры, отца или кого-то ещё.

Я всё чаще задумываюсь о том, чтобы разорвать наши отношения. Они изначально были обречены на провал. Почему я тогда решил, что смогу жить с нелюбимой женщиной, принимая и потребляя её чувства? С чего взял, что смогу сделать её счастливой, не отдавая взамен никаких эмоций? А теперь оказывается, что она в меня не верит и совсем меня не знает. Разве так любят? И это почему-то очень неприятно задевает.

Утро начинается с нерадостных новостей. Звонит жена Гордеева поблагодарить за деньги, собранные коллегами на лечение её мужа, и сообщает, что его перевели из реанимации, но после полного восстановления и выписки он ещё на три недели поедет в специализированный санаторий. Я, конечно, искренне рад, что ему лучше, но предстоящее длительное отсутствие одного из ведущих хирургов выбивает меня из колеи. Такой вариант развития событий я, увы, предвидел, но всё же надеялся на более быстрое возвращение его в строй.

В дверь стучат.

– Войдите, – рявкаю излишне грубо.

На дипломатические реверансы нет никакого настроения. В кабинете появляется Пожарская. Нерешительно топчется у двери. Видимо, гонор сегодня дома забыла. Это хорошо, я не готов сейчас с ней бодаться.

– Можно войти?

– Что у тебя? Только быстро, я собираюсь на обход.

– Павел Владимирович, отпустите меня, пожалуйста, с десятого в отпуск. У меня дополнительный на ребёнка за этот год не использован, а потом возьму за свой счёт. Пока всего на месяц, а там как получится.

Протягивает мне заявление. Они что, сговорились?

– За свой счёт можно брать только две недели, – вспоминаю вслух известное мне правило.

– Но мне нужно ребёнка везти на операцию… Это может затянуться.

– Это не ко мне. Законы и порядки не я выдумал. Кроме того, с десятого я тебя никак не могу отпустить. Потому что с седьмого в отпуск уходит Ровенко на десять дней. Самое раннее – с семнадцатого.

– Но по закону детский отпуск мне обязаны дать! Вы не можете мне отказать! И у нас уже назначена операции на пятнадцатое…

Я вижу, что она расстроена моей реакцией. И рад бы пойти навстречу, понимаю, что лечение ребёнка – святое. Но даже при большом желании не могу ей ничем помочь! Раньше, чем вернётся Любовь Михайловна, отпустить куда бы то ни было ещё одного хирурга невозможно, поскольку банально некому будет работать.

– С семнадцатого, – говорю строго, чтобы дать понять, что решение окончательное и ничего иного Лиза от меня не добьётся.

В конце концов, я же не отказываю, а лишь прошу перенести дату. Пусть ищет решение.

– Мне нужно с десятого, – продолжает настаивать. – Нас и так вставили в график каким-то чудом, у врача всё расписано было на месяцы вперёд. А тут так совпало, что я наконец собрала деньги и отменилась операция у другого ребёнка. Нам нельзя тянуть, ещё полгода назад нужно было срочно оперировать, только денег не хватало.

Да понимаю я всё! Но не могу вывернуться наизнанку!

– Послушай, Лиза, – перебиваю, потому что должен проявить твёрдость, пока она меня не разжалобила своими рассказами о больном ребёнке. – Я уже сказал: раньше семнадцатого подписать никак не могу. Я всё понимаю и искренне желаю твоему ребёнку выздоровления. Но отпустить тебя сейчас возможности нет никакой. Ты же сама понимаешь, что три хирурга на отделение – это критически мало. А ты хочешь оставить нас с Лазаренко вдвоём? А оперировать мы должны круглосуточно без отдыха? Или отправить в операционную интернов?

Я завожусь и злюсь. Не на Лизу, а на ситуацию, в которой я не могу ей ни отказать, ни разрешить.

– Но что же мне делать? – она взволнована, но я давлю в себе реакцию на её эмоции.

– Например, попытаться передвинуть дату операции, – в ответ она отрицательно мотает головой. – Или пусть ребёнка повезёт кто-то другой. Неужели никто из твоих не может тебя подстраховать?

Хочу сказать, что у ребёнка должен быть отец, который несёт ответственность наравне с матерью, но осекаюсь, понимая, что после войны это предположение может оказаться неверным.

– Как вы себе представляете? Ваня маленький ещё, врачей боится. Для него любые больницы – ужасный стресс. Он без меня не сможет. Да и некого попросить…

Сердце разрывается. Оказывается, этот орган у меня не атрофировался, просто после войны забаррикадировался, не в силах реагировать на внешние раздражители. Теперь же явственно чувствую: броня пробита. Нет ничего важнее, чем здоровье детей. Но Лиза должна поискать решение вне больницы, потому что тут – тупик…

– Я тебе своё решение сказал. Другого выхода нет. Я не имею права подписать тебе заявление в нынешней кадровой ситуации.

Проговариваю быстро, пока она не разжалобила меня окончательно.

– Но, может, Любовь Михайловна сможет перенести отпуск?

– Нет, у неё уже куплена путёвка, – отвечаю довольно резко.

Злюсь неимоверно. Я загнан в угол, выхода из которого нет. Вынужден оправдываться. Но делаю это грубее, чем следовало бы.

– И потом, не сравнивай себя с ней! Она всю войну в операционной простояла. А ты в это время, насколько знаю, своё мягкое место за границей грела! И это ещё вопрос, как тебе удалось выехать, если ты как медик – военнообязанная! Тоже ребёнком прикрывалась? Или успела выехать до войны, а потом не посчитала необходимым вернуться?

Молчит – ей нечего ответить! Меня, конечно, несёт. Но тема войны до сих пор весьма болезненна для всех, кто вынес её на своих плечах.

– У неё муж и сын в боях погибли! – продолжаю напирать. – И в отпуске она была в последний раз ещё до войны…

Лизино лицо быстро меняется, кажется, даже приобретает землистый оттенок. Растерянно хлопает глазами. Губы двигаются, будто она что-то шепчет.

Ещё не успев закончить фразу, хочу вырвать себе язык, потому что её реакция кричит: я говорю что-то ужасное… Запоздало признаю, что ничего о Лизе не знаю, кроме скупых данных в личной карточке. Много лет назад после развода я вычеркнул её из жизни и, придя сюда, не захотел воскрешать в памяти болезненное прошлое.

Лиза резко разворачивается и выскакивает из кабинета, так и не сказав мне больше ни слова.

– Лиза! – спохватываюсь слишком поздно, когда она уже хлопает дверью.

–

[1] А. Гайдар. “Сказка о Военной тайне, Мальчише-Кибальчише и его твердом слове”.