Текст книги "(Не) чужой ребёнок (СИ)"

Автор книги: Аля Морейно

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

Глава 7

Лиза

Свет включается постепенно. Окружающие объекты долго не хотят обретать чёткость. Звуки гудят в голове, многократно перекрикиваясь с собственным эхом.

Левая рука в гипсе. Мозг фиксирует эту информацию с одобрением: левая – это хорошо, правая была бы куда хуже.

По ощущениям, мне вспороли живот и выпотрошили все внутренности, а на их месте развели костёр. Это беспокоит сильнее всего, ведь без внутренностей жить невозможно. Здоровой рукой аккуратно провожу поверх одеяла. Это исследование не даёт мне никакой новой информации. Боль отнимает все силы, и я снова проваливаюсь в какую-то тягучую серую субстанцию.

Прихожу в себя от ощущения чужих рук на моём теле. Откуда-то знаю, что мне делают перевязку. Хочу спросить, что со мной и где Ваня, но получается только шипеть. Приятный женский голос что-то произносит, но звуки множатся, и никак не получается уловить суть.

Лишь спустя время удаётся рассмотреть помещение, в котором я нахожусь. Очевидно, это больничный коридор. Вдоль стен стоят кровати. Это значит, что количество пациентов намного превышает вместимость больницы. Или просто соблюдают правило двух стен? Стоп. Это наша больница? Или какая-то другая?

Где Ваня? Он в безопасности? С ним всё в порядке?

Вокруг люди – мужчины, женщины. Стоны, кряхтение. Неподалёку кто-то плачет. Паникую… Что же случилось?

Помню, как бежала к укрытию, и больше ничего.

В больницу попала ракета?

Что с Ваней?

Кручу головой, превозмогая боль. Мне бы врача. Столько вопросов… Как его позвать? Никаких кнопок вызова персонала в коридоре не предусмотрено. Неоднократно вдали мелькает медицинская форма. Но нет сил закричать или помахать. Я даже не уверена, что не разучилась разговаривать.

Коридор не узнаю! Какое это отделение? Совсем не похоже на нашу больницу… Почему я тут?

Подушка мокрая от слёз. Беспомощность – это ужасно.

– Обед!

Слышу знакомое дребезжание тележки. Санитарку не вижу, но по звукам могу предположить, что она приближается.

Аппетита нет, да и как узнать, можно ли мне есть? Живот огнём горит… А я ни сесть, ни тарелку с ложкой в руки взять самостоятельно не смогу.

Вокруг слышится оживление, голоса, стук посуды. Наконец тележка останавливается возле меня.

– Красавица, обедать будем? – пышная санитарка улыбается, снимая крышку с кастрюли.

– А мне можно?

– Сейчас посмотрим. Так-с… – в руках у санитарки тут же оказывается файлик с какой-то бумагой. – Можно! И даже нужно.

– Что-то не хочется… – оказывается, я всё-таки могу говорить.

– Так, чтобы я этого не слышала! Где силы брать будешь для выздоровления?

Рядом со мной возникает девчушка-подросток, похожая на ангела. Нос в веснушках, из-под косынки выбиваются светлые кудри. Девочка берёт в руки тарелку и ждёт, когда санитарка наполнит её супом.

– Ангел, ты кто? – не могу удержаться.

– Я – Даша, волонтёр, – произносит важно. – Я вас покормлю.

Послушно открываю рот и старательно двигаю челюстями. Меня уже больше двадцати лет никто не кормил с ложки… Как маленькую…

Замечаю, что некоторых других пациентов тоже кормят дети. Из глаз непроизвольно катятся слёзы.

– Сколько лет тебе, Даша?

– Тринадцать. Почти, через две недели будет. Выздоравливайте, – гладит гипс на моей руке. – Я пойду, нужно других кормить, тут многие сами кушать не могут.

– Спасибо! – едва успеваю бросить ей вслед.

Эх, нужно было попросить позвать кого-то из медперсонала… Или хотя бы спросить, что это за больница. Не догадалась…

Чтобы не сойти с ума от паники и неизвестности, кручу головой и вслушиваюсь в разговоры. Наконец возле меня появляется усталый пожилой врач. Мешки под глазами и землистый цвет лица говорят о длительном отсутствии отдыха.

– Ну что, коллега, в общем-то неплохо, – изрекает, разглядывая швы.

Пытаюсь приподняться, чтобы посмотреть, что у меня с животом, но он меня останавливает.

– Лежи. Насмотришься ещё, – говорит строго.

– А что? Что у меня там?

Страшно… До ужаса боюсь услышать что-то плохое.

– Осколок… Дожился. Никогда не думал, что на старости лет не детей из женщин доставать буду, а осколки. Конечно, не до того было, но я постарался тебе красивые швы сделать и снаружи, и внутри. Даст Бог, ещё выносить и родить сможешь, если побережёшься.

Слова доктора пропускаю мимо ушей. Я обдумаю их позже. Сейчас гораздо важнее узнать, где я и что с Ваней.

– А что это за больница? Ведь не вторая, я правильно понимаю?

– Правильно понимаешь, нет больше второй. Авиабомба.

В услышанное не хочется верить. Переспрашиваю.

– Погодите, что значит нет второй? А как же врачи, пациенты, люди, которые были в убежище внизу? Что с ними? У меня там сын!

– Это не ко мне вопрос, а к эмчеэсникам. Людей достают постепенно.

– Они живы?

– Вчера в основном живых привозили разной степени тяжести. Сегодня уже больше в морг… Но к нам только взрослых везут, детей – в детскую. Я пришлю к тебе Полину, она у нас списками пострадавших занимается.

Закрываю глаза и рыдаю в голос, пытаясь прикрыться здоровой рукой.

– Не реви раньше времени, – приказывает строгим тоном. – Некоторые там лёгким испугом отделались. Может, и твой малец тоже где-то сидит и ищет мамку. Так что не раскисай мне тут. Видишь, что творится? Выздоравливай побыстрее и место освобождай. И не разводи мне тут сырость! А то потом после ваших слёз плесень выводить придётся.

Врач уходит к следующему пациенту, а я продолжаю реветь… Легко ему отдавать приказы, которые невозможно исполнить.

* * *

У нас в селе в каждом дворе живут по несколько кошек. Они ловят мышей и крыс, да и просто являются неотъемлемой частью сельского быта. Перед родами хвостатые обычно ищут для потомства тёплое и безопасное место. Инстинктивно прячут своих детёнышей от хозяев, которые, как правило, всё-таки находят их и топят. Почему-то это считается более гуманным, чем стерилизовать кошку и предотвращать появление ненужного потомства.

– Лишать животное возможности рожать – противоестественно, – любит повторять мама на моё замечание о варварстве такого способа регулирования численности популяции кошек в нашем хозяйстве. – Нельзя идти против природы.

Кошки, лишившись потомства, несколько дней бродят по двору как неприкаянные и громко зовут своих малышей. Что может быть больнее, отчаяннее и ужаснее крика матери, потерявшей своих детей? Сколько себя помню, каждый раз я рыдала вместе с плачущими хвостатыми…

И вот теперь я сама, как эта кошка… Неизвестность и отчаяние сводят с ума. Мечусь, реву, но ничего не могу поделать. Хочется куда-то бежать и самой участвовать в поисках, а я даже встать пока не способна!

– В детских больницах нет. Среди погибших не значится, – Полина качает головой.

– А завалы… – голос срывается. – Завалы все разобрали? Всех достали?

Девушка мнётся. Видимо, правда ей не нравится.

– Работы продолжаются. Но пока ещё остаётся надежда, – пытается подбадривать меня. – И вот ещё что. Он же маленький. Вдруг с перепугу фамилию свою забыл? Или как-то нечётко выговорил и его неправильно записали. Может, он без документов, но с ним всё хорошо?

Качаю головой.

– Я в курточку ему вшила пакет с информацией.

– Могла затеряться. Да всё что угодно может быть! Рано паниковать! Матвей Палыч по своим каналам тоже пробивает. А у него связи – ого-го. Вы бы знали, какая сейчас неразбериха со списками. Раз среди погибших нет, значит, с большой вероятностью – живой.

С каждым часом надежда тает. Из-за постоянных обстрелов разбор завалов движется катастрофически медленно… Живых оттуда больше не привозят.

Я схожу с ума. Превратилась в один сплошной скрученный узел отчаяния. Кажется, даже физическую боль от ран почти не ощущаю – все эмоции и нервные окончания сконцентрированы вокруг этого узла.

– Полина, можно позвонить с твоего телефона? Мой, видимо, выпал, когда меня доставали и сюда везли.

Силюсь вспомнить номер Павла. Он – моя последняя надежда. Его отец – очень богатый и влиятельный человек. Может быть, он согласится помочь мне найти Ваню? Набираю несколько раз, но номер не отвечает.

– Полечка, набери, пожалуйста, этот номер позже ещё раз. Если вдруг ответит, то скажи, что от меня и что мне очень нужна его помощь.

Павел трубку так и не берёт. Может, он всё ещё за границей и давно не пользуется этим номером? Или я перепутала какую-то цифру? После удара память как решето…

Уговариваю себя, что отсутствие информации вовсе не означает, что с Ваней что-то случилось. Полина права. В неразберихе могли неправильно записать фамилию. Нужно просто ждать и продолжать искать. По горячим следам должны найти. Должны…

– Ну что, красавица, велел бы тебе станцевать, но понимаю, что балерина сейчас из тебя так себе. Ну хоть рукой-то помаши, – доктор подтаскивает к моей койке стул и устало опускается на него.

– Что? Матвей Палыч, Вы что-то узнали? Нашли Ваню? – я тут же оживаю, хотя минуту назад чувствовала себя варёной луковицей в бульоне.

– Не нашёл, но знаю, где искать. Покажи-ка мне свой шов.

– Он жив? Не томите!

– Не знаю, деточка, но очень надеюсь на это, – удовлетворённо цокает, пальпируя живот. – Тут у нас полный порядок. Через несколько дней швы снимем, если так пойдёт.

– Где он? Что с ним? – моё состояние интересует меня куда меньше, хотя возможность вырваться отсюда и поскорее найти ребёнка дорогого стоит.

– Как я понимаю, прямо сейчас он далеко на западе, подъезжает к границе. Вывезли его медицинским эвакуационным поездом. Мы его не там искали. Он почему-то оказался в военном госпитале. Малец твой там такого шороху навёл! Боец!

– Что? Что с ним? Он ранен?

– Ранен, серьёзно, состояние тяжёлое. Но ты не реви раньше времени, – замечает собирающиеся в уголках глаз слёзы. – В рубашке он родился. Говорят, шансов не было. Но молодой врач из новых взялся его оперировать, несмотря на инструкцию. И случилось чудо! – Матвей Палыч улыбается. – В общем, парню строгий выговор с занесением влепили, а могли и под трибунал отдать за нарушение приказа. А Ваньку твоего стабилизировали и везут за границу – где наших тяжёлых принимают. Куда – не спрашивай, ещё не знаю. Я данные сына твоего все передал, документы ему на ходу оформляют. Главное – он в безопасности и под медицинским присмотром.

Не дослушав доктора, начинаю рыдать. Узел отчаяния развязывается, и организм, уже привыкший к нему, кажется, разваливается на части.

– Опять сырость разводишь? А ну-ка соберись! Тебе ребёнка ещё на ноги ставить.

Считаю дни до выписки. По возможности восстанавливаю документы. Мой “тревожный рюкзачок” похоронен где-то под завалами второй горбольницы. Несмотря на занятость и тяжёлую обстановку в городе и больнице, Матвей Павлович подключает связи – и я снова становлюсь полноправной гражданкой со всеми вытекающими отсюда правами и обязанностями.

Вместе со вновь обретёнными документами и подаренным кем-то стареньким смартфоном в мою жизнь врывается новая катастрофа: с опозданием меня находит уведомление о том, что враги убили моих родителей, сестёр и племянницу, а дом и ферму сожгли… Все эти дни, когда с ними не было связи, они уже были мертвы.

Существуют ли слова, которые могут выразить боль от утраты разом всех самых близких мне людей? Как можно это вынести и продолжать жить дальше? Меня словно срубили под корень, отобрав корни, которыми я крепко держалась на земле…

Мамы и папы больше нет. И Светы с Оксаной. И маленькой Маруськи… Ванюша где-то далеко, в другой стране, до которой мне ещё нужно как-то добраться… Я тут одна… Мне очень страшно…

* * *

Перрон забит до отказа. Никогда не видела такого скопления людей. Женщины перекрикиваются, плачут дети. Люди толпятся и паникуют. Состав не резиновый, попасть внутрь сегодня посчастливится не всем. Этот поезд не первый и не последний, но все стремятся выехать в безопасное место как можно скорее.

То тут, то там вспыхивают конфликты за право оказаться ближе к заветному входу в вагон. Кто-то активно расталкивает других локтями, кто-то голосит как на базаре, кто-то молча продвигается вперёд, прижимая к себе покрепче малышей. Все реагируют на стресс и обстоятельства в меру воспитания и характера.

Я не могу толкаться. Едва стою на ногах, прижимая к себе раненую руку в гипсе, готовая в любую минуту сгруппироваться, чтобы прикрыть живот. Моя цель – вагон. Стараюсь не смотреть по сторонам, слишком много боли транслируют окружающие. Я и в своей-то захлёбываюсь… Гипнотизирую взглядом заветные двери.

И вот наконец я в вагоне. Устраиваюсь на полу в коридоре. Это, конечно, не полка в купе. Но я и этому рада. Потому что поезд ещё не тронулся, а я уже стала на шаг ближе к своему сыночку.

Рядом со мной устраивается старый дед с мальчиком постарше Вани. Они сидят в обнимку, тесно прижимаясь друг к другу. Будто весь их мир – это они вдвоём. Скрюченной артритом ладонью мужчина гладит малыша по голове и тихо шепчет что-то ему на ухо.

Поезд отправляется, и под мерный перестук колёс мальчик быстро засыпает. Я то проваливаюсь в сон, то выныриваю в реальность. Не могу расслабиться. Постоянно начеку, в ожидании обстрела. Каждый громкий звук мгновенно порождает панику.

Тайком разглядываю пожилого мужчину. Возраст определить трудно. Любой человек, хлебнувший горя, выглядит намного старше своих лет. Старик беззвучно плачет. Глаза закрыты, слёзы катятся по сморщенным щекам…

На станции волонтёры раздают еду. Стресс притупляет чувство голода, но запах пищи тут же будит аппетит. Крупная женщина кричит на кого-то:

– Куда лезешь? Сначала детям!

Она права – взрослые могут и потерпеть, а детей надо накормить первыми. Справедливости ради стоит отметить, что тут подавляющее большинство пассажиров – с детьми. Одиночек, как я, единицы.

Проводники загоняют всех в вагоны, поезд отправляется. На следующей станции всё повторяется – я снова не успеваю дождаться своей очереди.

– Держи, – говорит мне пожилой сосед, протягивая упакованную порцию еды в одноразовой посуде. – Я на тебя взял. Если постоянно будешь в стороне стоять, так и останешься голодной. Вон, тощая какая.

– Спасибо. А внук ваш поел? Ему нужнее…

– Правнук, – поправляет меня. – Димка мне правнук. Хотя какая теперь разница, если нет уже ни дочки, ни внучки? Батя его воюет. Даст Бог – живым вернётся. А пока я ему и за батю, и за мамку, и за всех остальных. Одни мы с ним остались.

– Тётя, а у тебя есть дети? – подаёт голос Димка.

– Есть. Сын, Ваней зовут.

– А где твой Ваня?

– В больнице. Я к нему еду…

– А мы с дедом просто едем. Не к кому. Туда, где не стреляют…

Поезд медленно уносит нас на запад. Подальше от ужасов войны. Но как бы далеко мы ни уехали, боль и отчаяние из сердца не вытравить. Точно так же, как из памяти вряд ли когда-нибудь уйдут жуткие картинки разрушенных домов и покалеченных людей…

Оказавшись во дворе госпиталя, не на шутку робею, тону в эмоциях. Я так давно не видела своего малыша… Как он? Что с ним? Никаких подробностей мне до сих пор узнать не удалось…

Молоденькая медсестра провожает меня в палату. В светлой комнате – три кровати, занятые детьми. Ваня поднимает голову и расплывается в улыбке:

– Мамочка! Я так долго тебя ждал!

Слёзы душат… Делаю несколько шагов. Ноги перестают держать, будто из них разом выдернули все кости, и я падаю, проваливаюсь в темноту…

Глава 8

Год спустя

– Я поел, – нетерпеливо напоминает о себе сын, отодвигая пустую тарелку.

– Какой молодец! Как ты сегодня быстро управился с кашей! – хвалю, чтобы зафиксировать результат. Может же, когда есть стимул.

Кладу на всякий случай в сумку бутерброд и бутылку воды, убираю со стола посуду.

– Идите уже, я всё закончу сама, – Марта, хозяйка дома, отбирает у меня из рук тряпку и ставит тарелки в посудомоечную машину. – Идите, Януш уже подъехал. Не заставляйте его ждать, мужчины этого не любят, – подмигивает.

Открываю рот, чтобы в который раз возразить, что женщине положено немного опаздывать, но Марта меня опережает:

– И не надо мне рассказывать сказки, придуманные безалаберными женщинами, которые не в состоянии собраться вовремя. Мужчины – нежные существа, они плохо переносят ожидание и ценят пунктуальность. Потеря времени непонятно на что вызывает у них раздражение и нервозность. Это вовсе не те чувства, которые он к тебе должен испытывать.

Мы с Янушем встречаемся уже почти полгода. Они с Ваней хорошо ладят, и я надеюсь, что он вот-вот предложит нам с сыном переехать к нему. Недавно он купил дом и уже почти закончил ремонт. Януш – врач и очень ответственный человек. Думаю, если он позовёт нас к себе, то это будет означать самые серьёзные намерения по отношению к нам.

Я этого, конечно, очень жду. Так хочется иметь полноценную семью, хочется заботы и уюта… Может, я и не влюблена в Януша до умопомрачения, как когда-то в Павла. Но и ситуация сейчас у меня совсем другая. Мне нужен не пылкий любовник, способный в любой момент изменить мне с какой-то девкой, а надёжный мужчина, которому я смогу доверить нашу с Ваней судьбу. Ведь впереди у нас – ещё операции и продолжение лечения. Да и у меня будущее пока под большим вопросом.

– Потом расскажете, как погуляли, – Марта вырывает меня из размышлений. – И фотографий сделайте побольше! Ваня, напоминай маме не ворон ловить, а фотографировать тебя. Я хочу знать все подробности, – сын кивает ей с самым серьёзным выражением лица, пока я пересаживаю его в коляску.

Марта – удивительная женщина и добрая волшебница. Она не просто приютила меня с ребёнком, но и вдохнула в нас жизнь.

Год назад, когда сына наконец выписали из больницы, остро встал вопрос, куда его забирать. Первоначально волонтёры поселили меня в крохотной комнате на третьем этаже старого дома неподалёку от больницы. Но лифта там не было, а носить Ваню на руках вниз-вверх мне было категорически нельзя.

Благодаря усилиям врачей, моему мальчику удалось избавиться почти от всех последствий ранения. Но… Теперь он мог передвигаться только на коляске. Смириться с этим было непросто, но я не теряла надежды, что со временем удастся поставить его на ноги.

В больнице, куда меня взяли продолжать интернатуру, я быстро подружилась с коллегами. Врач-анестезиолог Бьянка познакомила меня со своей мамой. Марта жила на окраине города в маленьком домике, окружённом фруктовым садом. Она пригласила меня с сыном на время войны пожить у неё, а затем предложила не спешить с отъездом и остаться с ней.

Пожилая женщина будто сошла со страниц детских сказок. Седая, с забавным нагромождением волос на голове и в старомодном платье, она казалась настоящей доброй волшебницей.

Марта окружила нас, как родных, любовью и заботой. Спустя несколько дней после нашего приезда на крыльце появился пандус для коляски, а в ванной – необходимые приспособления для купания Ванюши. Во дворе установили детские качели, в дом привезли специальную мебель и игрушки. Мы ощущали себя тут желанными гостями. Марта учила Ваню местному языку, пела песни и читала сказки. Каждый день она баловала нас выпечкой, а летом мы вместе варили варенье по маминым рецептам.

Лишь в этом волшебном доме я перестала дёргаться от громких звуков и по-настоящему ощутила, что жизнь продолжается.

Януш ждёт нас возле машины и сразу бросается помогать пересаживать ребёнка в салон. Мужчина заботится о Ване так, будто он ему родной. И это очень подкупает. Кажется, сам Бог послал мне его после пережитых страданий.

Сегодня у нас по плану насыщенный день. Сначала мы едем в кинотеатр смотреть разрекламированный мультфильм, затем пообедаем и отправимся в контактный зоопарк. Ваня в восторге от кроликов и козлят, которых можно кормить, гладить и даже тискать. Правда, последних он немного побаивается. Но на руках у Януша ему ничего не страшно. Даже когда носухи норовят залезть в карман и что-то утащить, смеётся и не пытается увернуться. Наоборот, подставляется так, чтобы зверюшке было удобнее сунуть нос в его крохотный карманчик.

Если у нас выпадают общие выходные, то мы обязательно куда-то выбираемся втроём. В хорошую погоду стараемся проводить время на природе. В пасмурную и прохладную, как сегодня, – ищем крытое место с развлечениями для Ванюши.

В будние дни Марта настойчиво выпроваживает меня на свидания, оставаясь с моим сыном. Всё чаще я ловлю себя на мысли, что она невольно заменила ему бабушку. Ваня тянется к ней и любит как родную. Любому малышу нужен полный комплект родни. Не сомневаюсь, что когда мы переедем к Янушу, обязательно будем часто навещать старушку.

Я не понимаю, почему он медлит. Неужели до сих пор не уверен в своих чувствах? Мы никогда не говорили о них, но слова – это всего лишь слова. Павел мне много говорил о любви, но все его красивые фразы оказались лишь мыльными пузырями. А поступки говорят о реальном отношении куда красноречивее.

* * *

– Приехали! – тихонько шепчет мне Саша.

Она моя землячка, тоже оказалась тут из-за войны и работает медсестрой. Наши судьбы в чём-то схожи. Она откуда-то узнала, что сегодня в клинику должна прибыть группа наших соотечественников – врачей из какой-то столичной больницы. Такие визиты не редкость, и я каждый раз с замиранием сердца высматриваю среди гостей знакомые лица.

Я скучаю по родине, по прошлой жизни, вернуться в которую могу только во сне. Можно заново отстроить города и дороги, восстановить разрушенные дома, школы, больницы и торговые центры, но нельзя воскресить людей. Невозможно стереть из памяти пережитую боль и страдания, любовь и безграничную тоску по близким, которых больше никогда не увижу.

Спускаюсь в холл, где звучат приветствия, и жадно разглядываю приехавших – пожилого мужчину, стоящего ко мне спиной, и двух женщин среднего возраста, лица которых мне незнакомы.

Мужчина поворачивается, и я обмираю: Львовский! Постарел как… Он меня тоже замечает, кивает и расплывается в улыбке. Узнал!

– Ну здравствуй, пигалица, – басит ничуть не изменившимся голосом. – Какими судьбами тут?

Я немного теряюсь, будто на экзамене.

– Эвакуировали сюда… И я тут интернатуру прохожу.

– Во как. И много тебе осталось?

– Два месяца, потом экзамен.

– Домой собираешься возвращаться? Или тут корни пустила?

– Не знаю пока… – почему-то не решаюсь озвучить свои намерения.

Если я выйду замуж за Януша, то на родину буду ездить только на могилы родных, больше меня там ничего не держит.

– А ты подумай! Крепко подумай. Меня главврачом, кстати, назначили. Тяжело мне уже оперировать, так что пришлось в командирское кресло присесть. И что? Всё путём. Разрушенный корпус мы восстановили, ремонт заканчиваем. Вот, за оборудованием приехал. Приходится лично всё контролировать, чтобы быть уверенным, что деньги потрачены с умом. Врачи нам нужны, очень нужны. Особенно такие молодые и красивые, да ещё и с европейским опытом. Могу местечко для тебя забронировать. Как отстреляешься тут – милости просим.

– Я подумаю, Борис Осипович, время ещё есть.

Не хочется его обнадёживать, но и отказать, глядя в глаза, не хватает смелости. Да и кто знает, как сложится тут моя жизнь? Пока всё так неопределённо. Хочется верить в лучшее, но всегда надо иметь запасной план.

– А как там в больнице? Коллектив поменялся?

– Кое-кто остался, но вообще текучка большая. Сейчас пока работает только терапия, всё ж разбомбили басурмане. Лабораторию запустили в прошлом месяце, консультативный центр организовали. Хирургию и травматологию открываем скоро, так что всё будет. Бардака, конечно, много ещё, разгребать приходится. Но будем наводить порядок. Так что решайся.

– Заманчиво, – стараюсь улыбаться, хотя нарисованная бывшим коллегой картинка выглядит не очень оптимистично.

Мне некуда возвращаться… Ни моего родного дома, ни фермы нет. Государство обещает выстроить дома в нашем селе взамен разрушенных. Но не смогу я, не найду в себе силы вернуться туда… Слишком больно. А в столице мне снова придётся мотаться по съёмным квартирам. Только теперь у меня есть Ваня, и я должна в первую очередь думать о нём.

Увязываюсь за гостями, пока они ходят по больнице. Хочется хоть косвенно коснуться прошлой жизни, вдохнуть её воображаемый запах.

Уезжая, Львовский ещё раз подходит ко мне, обнимает на глазах у всех и шепчет на ухо:

– Думай, пигалица. Я тебя жду.

Этот простой отеческий жест так трогает меня, что я непроизвольно начинаю плакать. Целую вечность меня никто так не обнимал… А мне, оказывается, это было крайне необходимо. Сколько бы нам ни было лет, мы всю жизнь остаёмся детьми и остро нуждаемся в родительской поддержке и опеке.

– Ну-ну, не реви. Всё будет хорошо, – сжимает на прощание мою ладошку старик.

Гости уезжают, а я долго смотрю им вслед, пытаясь выровнять дыхание и успокоить поднявшуюся в душе бурю.

Домой приезжаю чуть раньше обычного, тороплюсь обнять сына. Издали слышу в нашем дворе оживление.

– Мама, мама! Смотри, как я могу, – кричит Ваня, прыгая на костылях по дорожке и ловко переставляя их вперёд. – Я теперь могу ходить!

Януш страхует малыша, но в этом нет необходимости – у Вани отлично получается удерживать равновесие. Марта стоит на крыльце и загадочно улыбается. Опять наколдовала что-то хорошее.

– Мне Януш привёз костыли! И научил меня с ними ходить! Я теперь буду почти как здоровый! Я больше не буду ездить на коляске, как маленький! Там ещё наклейки есть, но я пока не приклеивал, тебя ждал.

– Какой ты молодец! – только и удаётся выдавить сквозь слёзы.

Сегодня я излишне сентиментальна, плачу по любому поводу. Или это день такой…