Текст книги "(Не) чужой ребёнок (СИ)"
Автор книги: Аля Морейно
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)
Глава 17
Лиза
Вылетаю из кабинета Доценко и, не разбирая пути, несусь вниз. В груди полыхает. Горит так, что выдержать не могу. Оказавшись во дворе, жадно вдыхаю морозный воздух, но не чувствую облегчения. Бегу по дорожкам к выходу из больницы. Подальше от этого проклятого места, от этого чудовища… Как я могла когда-то считать его человеком?
Да как он смеет после того, что бросил нас с сыном, теперь ещё и заявлять, что я – человек второго сорта? Только потому, что вынуждена была уехать за границу… Как он может даже в один ряд поставить здоровье ребёнка, пострадавшего от войны, и отпуск пусть и самого доблестного военного врача? Как можно настолько утратить совесть и человеческий облик?
Оказавшись возле проезжей части, вынужденно останавливаюсь в ожидании зелёного сигнала светофора. Только теперь ощущаю холод – не заметила, что выскочила из больницы без куртки и сапог. Ноги в больничных шлёпанцах промокли, ледяной ветер лезет за шиворот толстовки. Но главное – сумка осталась в ординаторской. А в ней – деньги и документы. Придётся возвращаться.
Холод подгоняет двигаться быстрее, но мозг нуждается в упорядочении мыслей и стопорит сигналы организма.
Я должна принять решение.
Плевать, что заявление на отпуск не подписано. Я не отступлю от своих планов. Десятого мы с Ваней должны сесть в поезд в сторону границы. И мне нет дела, как это чудовище будет организовывать работу отделения. Я – не крепостная и не его рабыня.
В ординаторской быстро и решительно вытаскиваю из принтера лист бумаги и пишу заявление на увольнение. Недавно я смотрела передачу, где говорилось, что женщина может уволиться в любой день, не отрабатывая положенные две недели, если у неё есть ребёнок. И никто не имеет права отказать, какой бы ни была производственная необходимость.
Одеваюсь, собираю свои нехитрые пожитки, чтобы больше сюда не возвращаться, и иду в кабинет Доценко. Закрыто!
Меня это не останавливает. На работу меня принимал главврач – ему и отнесу свою писанину. К счастью, он оказывается на месте.
– Борис Осипович, я принесла заявление на увольнение. Подпишите, пожалуйста! – перехожу к главному прямо с порога.
– Постой. Как увольняешься? Почему?
– Детали вам расскажет Доценко. Ну а я пользуюсь своим законным правом и прошу уволить меня сегодняшним днём. Как раз дежурство я сдала и свободна.
– Но…
– Борис Осипович, решение окончательное, – адреналин бегает по крови и распаляет решительность.
Главврач смотрит недовольно.
– Что вы там уже не поделили? Как капризные дети…
Не комментирую, иначе не избежать уговоров и просьб подумать получше, найти компромисс. Боюсь, что и у него не хватит такта признать, что мы с Ровенко имеем одинаковые права. И если ей отказывать нельзя, то и я тоже могу претендовать на такое же к себе отношение.
– Так вы подпишете? Или мне нести регистрировать в канцелярию? Дату в заявлении я всё равно не изменю.
Он берёт ручку.
– Деточка, надеюсь, ты знаешь, что делаешь. И что это – не каприз под влиянием эмоций…
– Знаю, конечно.
Старик тяжело вздыхает, ставит свою подпись, и мне сразу становится легче.
Собираюсь я быстро. Чемодан мы с Ваней возьмём в дорогу, а большой клетчатый баул оставим на время у Милы. Потом я к ней приеду за ним или она перешлёт мне по почте. Сейчас я даже примерно не могу предугадать, куда дальше занесёт меня жизнь.
Сдаю ключи от общежития, завожу на хранение сумку… В груди болит не переставая. Душа крошится. Обида душит. Почему жизнь настолько несправедлива?
Война отобрала у меня так много и до сих пор не отпускает…
Зачем-то жду до вечера, надеясь, что Павел всё-таки осознает, что был неправ, позвонит и извинится. Может, надеюсь, что позовёт вернуться после Ваниной операции? Мне бы совсем не помешала хоть какая-то уверенность в завтрашнем дне. Без неё совсем страшно…
Не дождавшись, всю ночь корю себя за бесхребетность и мягкотелость. Рано утром, выйдя из снятой на несколько дней квартиры, со злостью выбрасываю симку в урну. Уходя уходи…
Десятого числа поезд уносит нас с Ваней в сторону границы. Снова впереди неизвестность. Снова придётся начинать жизнь с чистого листа…
Стараюсь ни о чём не думать, не вспоминать слова, сказанные Павлом в последний день… Но они упорно раз за разом звенят в ушах.
“Не сравнивай себя с ней! Она всю войну в операционной простояла. А ты в это время, насколько знаю, своё мягкое место за границей грела! И это ещё вопрос, как тебе удалось выехать, если ты как медик военнообязанная! Тоже ребёнком прикрывалась?”
Когда, в какой момент моя жизнь полетела под откос? Когда я получила то проклятое сообщение? Когда потребовала развод? В тот день, когда началась война? Или когда в больницу влетела бомба? А может, ошибкой было возвращаться в страну, где, как оказалось, на меня смотрят как на дезертира?
Я могла бы проглотить то сообщение. Могла бы не торопиться с разводом. Могла бы держать ребёнка в другом бомбоубежище. Или продолжать поиски работы за границей. Но только история не терпит сослагательного наклонения.
Никогда не знаешь, где найдёшь, где потеряешь...
Сейчас главная задача – Ваня. Нужно молиться, чтобы операция прошла успешно… А остальные проблемы буду решать по мере возникновения.
* * *
Павел
Поговорить с Лизой не успеваю. Иду вслед за ней почти сразу, но в ординаторской её не обнаруживаю. А когда возвращаюсь с обхода, мне сообщают, что она уже ушла.
Потом привозят женщину с перитонитом. Никогда не понимал людей, столь безответственно относящихся к своему здоровью. А у неё ещё и трое детей! Терпела до последнего, потому что муж целыми днями на работе, а малышню оставить не с кем. Разве не абсурд? Мы с Лазаренко громко материмся и долго промываем ей брюшную полость.
– Павел Владимирович, вас Львовский к себе вызывал, когда вы были в операционной, – сообщает мне Мила, стоит мне опуститься на диван в надежде немного отдохнуть или даже подремать.
– Мила, будь другом, организуй мне крепкий чай. Что-то я сегодня совсем замахался. Переведу дух и пойду на ковёр.
Чаепитие растягивается на целый час, потому что приходится принимать мужа сегодняшней пациентки и подробно объяснять, почему она пока не может вернуться домой.
– Доктор, а что мне с детьми делать? Я должен завтра с утра на смену идти. Соседка предупредила, что только сегодня с ними посидит. А у них, как назло… это, как оно… ОРЗ. И никуда их не поведёшь.
– Возьмите больничный. Если дети маленькие и болеют, то вам должны дать.
– Ну да! Скажете тоже. Думаете, хозяина волнуют мои дети? Он посмотрит на эту бумажку и только посмеётся надо мной. Он не терпит простоя.
Когда мне наконец удаётся выпроводить странного посетителя, допиваю остывший чай и отправляюсь к главврачу. Но оказывается, что Львовский уехал в министерство и сегодня уже не вернётся.
Приходится идти к нему утром до обхода, потому что стоит мне оказаться в отделении, как звонит секретарь и напоминает, что меня ждут.
– Расскажи-ка мне, Павел, что там у вас произошло с Пожарской? Обидел девочку? У тебя переизбыток хирургов и ты решил разбрасываться ценными кадрами? Почувствовал вкус власти? – выговаривает раздражённо.
– Что, уже ябедничать приходила?
Вполне ожидаемо. Мне говорили, что Львовский её протежирует.
– Нет.
Да, как же, так я и поверил. Откуда тогда ему известно о нашем конфликте?
– Она вчера написала заявление по собственному желанию. Тебя не застала, пришла ко мне подписать. Хотел с тобой обсудить, но ты был занят, а потом меня вызвали наверх, – поднимает глаза к потолку. – Учили жизни.
– Заявление о чём, простите? – переспрашиваю, потому что не могу поверить в то, что услышал.
– На увольнение. И отказать я не имел права, она сослалась на пункт в трудовом законе, по которому мы обязаны уволить её в день, указанный в заявлении.
Львовский складывает руки в замок, кладёт их на стол перед собой и выжидательно смотрит на меня. Как будто я могу на это как-то повлиять!
Новость меня ошарашивает. Такого развития событий я никак не мог предугадать.
– И вы её отпустили? – спрашиваю с надеждой на то, что старый лис смог уговорить её остаться на каких-то условиях.
– Конечно. У меня не было выбора. Я, знаешь ли, чту законы и права сотрудников.
– А кто же будет работать? Вы знаете нашу ситуацию…
Задыхаюсь от возмущения. Но всё, что могу себе позволить, посильнее стиснуть челюсти. Субординация, чёрт бы её побрал!
– Знаю. И делаю всё, что могу. Но нет хирургов. Де-фи-цит! Где я их тебе возьму? Нарисую? Вон, воспитывай своих интернов – через пару лет будут тебе специалисты. А до того… Попробую пока Матвеева перекинуть к тебе на время.
Да уж… Отомстила мне Пожарская. Знала, куда бить.
– Так что ты натворил?
Изворачиваться – не в моих правилах, рассказываю как есть.
– Она просила дополнительный отпуск с десятого – ребёнку операцию делать должны, а я сказал, что отпустить могу только с семнадцатого. Я не зверь, но что я могу сделать, если в отделении работать некому?
Делаю паузу, пытаясь уловить, что думает обо мне и ситуации старик. Совсем не хочется попасть к нему в немилость. Потому что мы в одной упряжке. Если он начнёт катить на меня бочку, мне останется только признать свою непригодность и последовать за Пожарской.
– Я просил её либо перенести дату, либо чтобы с ребёнком сперва кто-то из близких поехал, а потом уже с семнадцатого мы её отпустим. Всё равно ведь лечение надолго затянется. Пока обследуют, пока прооперируют, пока восстановится. Но ей это не подошло, и она, видимо, решила сделать ход конём, – заканчиваю речь с раздражением.
Да, понимаю, что надо было отпустить. Но я должен в первую очередь думать об отделении!
– “Кто-то из близких” – это кто, например? – уточняет Львовский грозным басом.
– Да мало ли. Родители, сёстры. Может, и отец у ребёнка есть с соответствующими родственниками – не знаю, – делюсь своими соображениями на этот счёт.
– Ты так хорошо осведомлён о её семье? Или наугад сейчас ляпнул?
– В университете учились вместе, я знал её раньше. И о семье слышал, – не решаюсь сказать правду о нашем с Лизой совместном прошлом, ещё обвинит, что я ей намеренно палки в колёса вставляю. Тогда проблем не оберёшься.
– Допустим, ты знал её семью до войны, – делает акцент на последних словах. – А ты поинтересовался, остался ли у неё кто-то из родных сейчас? А? – повышает голос.
– Не знаю. К чему мне была эта информация?
– А к тому, что заведующий должен с людьми работать! И знать о них всё! Нет у Лизы никого! Семья в оккупации была. Расстреляли и сожгли вместе с домом. Всех! От мала до велика!
– Я не знал, – выдавливаю из себя потрясённо.
Становится не по себе. Вспоминаю полные слёз глаза и шепчущие что-то беззвучно губы… И свои слова, конечно, тоже помню. Слово – не воробей, назад не забрать и ничего не исправить. Почему же она мне ничего не сказала?
– Я и сам случайно узнал, она не особо распространяется.
Признаю – я жестоко перегнул палку. Но работа есть работа! И главврач не хуже меня должен это понимать! Продолжаю отстаивать свою правоту, хоть она оказывается вовсе не правотой.
– Это, конечно, жуткая трагедия. Но, Борис Осипович, я никак не мог отпустить её. Посудите сами. Гордеев – на больничном, и это надолго. Жена звонила, что он после больницы в санаторий поедет на реабилитацию. Загребнюк – в плановом отпуске, не в городе, отозвать его возможности нет, я уже с ним связывался. Ровенко уходит на днях на десять дней, у неё путёвка куплена.
– То есть у тебя два врача одновременно будут отдыхать? Это кто такой график утвердил? – рычит недовольно.
– Она попросилась вне графика, и я не смог ей отказать, учитывая её заслуги и обстоятельства. Как я в такой ситуации мог Пожарскую отпустить?
– Но и удержать не смог!
– Она не говорила, что уволится, если не подпишу отпуск…
Она вообще ничего мне не сказала после того, что я ей сдуру наговорил…
– Если бы сказала, то ты бы расценил это как шантаж, – невесело усмехается шеф. – А теперь посмотри, что получилось на самом деле. Ты отпустил Ровенко отдыхать в обход правил. И это – твоё нарушение!
Пытаюсь его перебить и объяснить ещё раз, почему я так поступил, но он продолжает, игнорируя меня.
– Просто потому, что самолично решил, что она выше, лучше, круче всех других сотрудников. А матери, которая воспитывает одна ребёнка-инвалида, отказал в законном, – останавливается и смотрит на меня с укором, – праве на дополнительный отпуск для лечения малого. Ты в своём уме? Ладно, с человеческими понятиями у тебя после войны проблемы. Хотя должно быть наоборот! Ну так действуй по инструкции, человек-робот! И к психологу сходи, чтобы мозги поправил.
Мне нечего ответить в своё оправдание. По сути, главврач прав. Я прокололся с Ровенко. Если бы я ей отказал, сославшись на график, всей этой ситуации не возникло бы. И теперь я чувствую себя втройне паршиво: и с Лизой поступил отвратительно, как ни посмотри, и лишил отделение ценного сотрудника.
Возвращаюсь в кабинет и начинаю названивать Лизе. Но что-то с её номером оказывается не так.
Захожу в мессенджер. Последнее посещение – сегодня рано утром. Пишу сообщение, извиняюсь, прошу, чтобы cвязалась со мной. Не прочитано час, два…
– Мила, ты давно с Пожарской общалась?
– Вчера вечером. Она вещи у меня оставила, когда из общежития съехала.
– Где она сейчас? Контакты её у тебя есть?
– Сказала, что квартиру сняла. А телефон… Да вы его знаете, наверное, – достает из кармана смартфон и набирает номер. – Не отвечает.
– Как с ней иначе можно связаться?
– Не знаю. Сказала, что когда вещи понадобятся, она мне напишет или позвонит.
Я ищу Лизу, но тщетно. Готов отдать многое, чтобы заглянуть ей в глаза и извиниться. Но мое сообщение висит непрочитанным. День, два, неделю...
Её молчание размазывает меня…
Глава 18
Смена за сменой. Вереница операций, больных, родственников. Заявки на закупки. Инвентаризация. Комиссия из министерства… Становится немного легче, когда отдыхающие коллеги возвращаются в строй. Но всё равно голова гудит.
Прихожу домой поздно. Уже и забыл, когда высыпался.
Открываю дверь в квартиру и застываю на пороге, прислушиваясь.
– Владимир Андреевич, да, всё в порядке. Деньги пришли, спасибо. Да. Всё, как договаривались.
Судя по всему, Вера разговаривает с моим отцом.
– Вы же знаете, какой он упрямый. Да. Но я постараюсь.
Стискиваю зубы, разуваюсь, стараясь не шуметь. Значит, моя благоверная не просто пляшет под папину дудку, но и получает за это деньги. Шикарно! Куда выгоднее, чем батрачить целыми днями в офисе. Неплохо устроилась.
Когда мне надоедает слушать её болтовню, хлопаю дверью и начинаю шумно возиться. Разговор тут же прерывается.
Хочу придушить Веру или хотя бы выкинуть из жизни. Я очень от неё устал. Но раз за разом попытка расстаться заканчивается её слезами и просьбой дать нам ещё один шанс.
– Паша, я подтвердила бронь на тридцатое, – говорит она за ужином.
– Какую бронь? О чём ты? Напомни, пожалуйста, – переспрашиваю недовольно. Я надеялся хоть несколько выходных дней провести дома в покое.
– Ну как же? Я говорила тебе, что забронировала путёвки нам на Новый год. Всего на неделю. Ты, я и океан. Нам обязательно нужно встряхнуть наши отношения. Там такая романтика! Хочешь, фотки покажу?
– Прости, не помню, чтобы мы это обсуждали.
Возможно, что-то такое я от неё и слышал, но тогда голова была напрочь забита рабочими проблемами, и я не придал особого значения её болтовне.
– Но о какой неделе ты говоришь, если у меня первого – дежурство?
– А ты разве не поменялся? Ты же обещал!
Её голос звучит визгливо, с раздражением.
– Вера, я освободил для тебя новогоднюю ночь, как ты просила. Может, мне вообще уволиться из больницы, чтобы иметь возможность праздновать, путешествовать и прожигать жизнь так, как тебе нравится?
Мы с ней говорим на разных языках. Смотрю на эту женщину и пытаюсь понять, что она вообще делает рядом со мной? Где были мои мозги, когда я позволил втянуть себя в эти непонятные отношения?
– Что значит “прожигать жизнь”? И что за тон? – в ответ тут же летят стрелы претензий, отравленные ядовитым недовольством. – Ты упрекаешь меня в том, что я ещё не нашла работу в столице? Думаешь, это так просто?
– Я думаю, что мне не стоило тебя сюда привозить. И вообще… многое не стоило…
Стараюсь сдерживаться, не хочу наговорить ей лишнего. Она не виновата в том, что я так и не смог её полюбить. Но сейчас я уже даже не уверен, что она действительно любит меня. Кто знает, может, изначально её нанял отец играть роль моей женщины? Звучит дико, но я уже ничему не удивлюсь.
– Ну конечно! Это всё из-за этой врачихи? – Верин голос звучит ещё более визгливо.
– Какой ещё врачихи? Что ты несёшь? – мысленно перебираю состав отделения и не припоминаю ни одной, к которой стоит меня ревновать.
– С мальчиком беленьким. Думаешь, я не заметила, как ты на неё пялился тогда на детском празднике?
Ах, вот оно что, она – о Лизе!
– Целый день с неё глаз не сводил! Как будто ты там был один, без меня. Мне стыдно было перед твоими коллегами!
Ошарашенно смотрю на эту женщину и пытаюсь понять, какого чёрта она предъявляет мне какие-то претензии. А Вера, похоже, решила вывалить на меня все свои больные фантазии.
– Может, все твои бесконечные дежурства и ночёвки в больнице – всего лишь отмазки? Может, на самом деле ты с ней там кувыркаешься?
– Во-первых, доктор Пожарская у нас уже не работает. Во-вторых, если на то пошло, я смотрел не столько на неё, сколько на её мальчика. Он мне кого-то напоминает, но я никак не могу вспомнить, кого именно. В-третьих, Вера, что-то я не понял, к чему этот твой монолог? Я тебя тут не держу. Где двери – ты знаешь. Могу даже на вокзал тебя отвезти, когда соберёшься.
– Ты! Ты… – она захлёбывается возмущением. – Да как ты вообще можешь?
А я вдруг чётко осознаю, что не просто могу. Я это хочу и сделаю.
Не говоря больше ни слова, прохожу в комнату, собираю вещи первой необходимости в небольшую сумку.
– Что это значит? Куда ты собрался? – шипит Вера, когда я выхожу в прихожую одеваться.
– Я ухожу. Насовсем. Квартира оплачена до конца января. Ключи я пока оставлю у себя – заеду за вещами, когда будет время.
– Паша, нет! Паша, пожалуйста, не уходи! Прости, я переборщила… Но ты должен меня понять!
Я знаю весь набор фраз, который она сейчас мне вывалит. Но слушать не собираюсь. Отодвигаю Веру от двери и выхожу. Давно следовало это сделать.
Я слишком изменился за последние полгода. То ли столица так повлияла, то ли свалившаяся ответственность, то ли встреча с прошлым. То ли просто раны постепенно рубцуются, и сквозь выжженную войной пустыню в душе откуда-то изнутри пробиваются зелёные росточки. Они щекочут нервы и возрождают меня к полноценной жизни, в которой я не хочу видеть рядом с собой нелюбимую женщину.
Ночевать еду в отделение. Если посчитать, за последние месяцы суммарно я чаще ночевал на жёстком диване в своём кабинете, чем дома в мягкой и тёплой постели.
– Павел Владимирович, можно к вам? – утром в кабинет вплывает Галя Звягинцева, тётка из профкома. Опять билеты куда-то будет предлагать?
– Входите, Галина. Чем порадуете?
– Тут такое дело. Не знаю, как сказать, – мнётся.
В руках замечаю какой-то новогодний детский пакетик, которыми сейчас изобилуют супермаркеты.
– Мы всегда заказываем новогодние подарки детям сотрудников заранее. Вы понимаете, пока закажем, пока закупим, пока деньги дойдут, пока привезут. Ну и на Пожарскую тоже заказали, а она теперь вроде как уволилась.
– Уволилась, – подтверждаю.
– И что мне делать с этим подарком? Как ей его передать?
– Честно говоря, не знаю, что вам ответить.
– Я звонила по номеру телефона, но он отключён. И Людмила не знает, как её найти. Говорит, она ребёнка повезла за границу на операцию.
– А я чем вам могу помочь?
Болтливая дамочка начинает меня напрягать. А я утром без чашки кофе – мерзкий собеседник.
– Понимаете… Тут такое дело. У нас при заказе требуют копии свидетельств о рождении детей. Ну я и посмотрела. А там написано, что вы – вроде как отец её мальчика, – тараторит скороговоркой.
– Я?
Меня от удивления аж подбрасывает на кресле.
– Не вы? Я неправильно поняла, наверное. Извините тогда… Там написано: Доценко Павел Владимирович. Наверное, просто полный тёзка.
Она поднимается и пятится к двери. Я её не останавливаю, пытаясь переварить свалившуюся на меня информацию.
Мой шок описать словами невозможно. Конечно, есть какая-то доля вероятности, что это совпадение. Пытаюсь посчитать, в каком году мы развелись, и соотнести с возрастом мальчика, но от волнения ничего не могу вспомнить.
Чёрт! То, что происходило до войны, свалилось в голове в какую-то бессвязную кучу обрывочных воспоминаний. Всё это было когда-то бесконечно давно. В какой-то другой жизни, от которой у меня почти ничего не осталось…
Надо было, конечно, попросить Галину показать свидетельство о рождении. Хотя что бы это мне дало? Мальчик не может быть моим сыном, потому что… Как минимум, Лиза сказала бы мне о беременности. Да и развелись мы с ней, кажется, раньше. Наш общий ребёнок должен быть старше её мальчугана. Но главное – я точно помню, что мы долгое время до развода не жили вместе. Если бы Лиза была беременна, то не стала бы хитрить и скрывать. Она – не Вера, интриганка из неё не получится.
Не сходится. Чушь какая-то…
Единственный человек, который может мне объяснить, как я оказался в свидетельстве о рождении Лизиного ребёнка, – это сама Лиза. Но как мне её найти?
– Мила, Пожарская на связь выходила? – ловлю старшую медсестру в коридоре.
– Нет. А что это вы ею всё интересуетесь? В душу запала? – хитро подмигивает.
– Не оставляю надежды, что она вернётся к нам в отделение. Вы же видите, что на её место до сих пор никого не нашли.
– Ищите. Но я думаю, что она ещё с ребёнком в больнице. Там какая-то сложная операция, вряд ли он быстро оправится.
– Что за больница, знаете?
– Нет, она не говорила. Лиза вообще о себе почти ничего не рассказывала. Знаю только, что её семья погибла во время оккупации, а вместо сгоревшего дома ей построили новый по государственной программе. Она долго пыталась найти покупателя, ей нужны были деньги на лечение Вани. И как раз недавно она смогла и дом, и хозяйство продать.
– А сколько её сыну лет?
– Шесть, кажется, как моему Костику. Он в первом классе.
Киваю, будто мне это о чём-то говорит.
Заставляю себя вспомнить дату развода. Семь с половиной лет назад, летом, когда я собирался за границу. Сколько мы с Лизой до этого не жили? Не помню. Месяц, два? Шесть лет… Вряд ли.
Сколько бы ни думал о ребёнке, раз за разом прихожу к выводу, что моим он не может быть никак. Но на душе неспокойно.
Перед самым Новым годом выбираюсь туда, где когда-то жили Лизины родители. Меня тут не слишком жаловали. Её отец смотрел волком из-за того, что мы жили вместе без брака, а потом – что расписались и не сыграли свадьбу. А потом, наверное, злился на меня за развод, но этого я, к счастью, уже не застал.
Всё здесь кардинально изменилось. Война прокатилась жестоким катком по селу. Большая часть домов – одинаковые, отстроенные совсем недавно. Страшно представить, как выглядела знакомая улица после ухода оккупантов…
Дом не узнаю. Звоню почти наугад, не будучи уверен, что не перепутал адрес. Калитку открывает мужчина среднего возраста, но совершенно седой.
– Слушаю вас, молодой человек.
– Я ищу Елизавету Пожарскую.
– Не по адресу, тут такой нет, – отвечает не задумываясь.
– Раньше. Кажется, она жила здесь раньше.
– Как Вы сказали фамилию?
– Пожарская.
– Возможно, это бывшая владелица. Но теперь тут я живу, – мужчина явно не намерен разводить со мной церемонии.
– Простите, а у вас не осталось случайно её контактов? Может быть, на договоре купли-продажи? Или в записной книжке?
– Сейчас посмотрю. Извините, домой не приглашаю. У нас гости, это будет не очень удобно.
Остаюсь стоять за воротами, а мужик исчезает в доме. Отсутствует он долго. Начинаю замерзать и опасаюсь, что хозяин обо мне уже забыл. Но спустя время калитка открывается, и мужчина выносит мне лист бумаги с написанным адресом и телефоном. Увы, и тот, и другой мне известны. Никаких новых зацепок.
Остаётся ждать, когда Лиза сама выйдет на связь.
Чем больше я думаю о ней и её славном мальчишке, тем сильнее ничего не понимаю. Какая логика в том, чтобы записать меня его отцом? Почему именно я?
Новый год встречаю на работе. Ухожу в проблемы отделения с головой. Стараюсь гнать от себя мысли о жизни, но отрывочные воспоминания атакуют меня. Туман как будто понемногу рассеивается, но я по-прежнему ощущаю себя бродящим в темноте…
Обалдеть… Я – отец ребёнка, к которому не имею никакого отношения!
– Павел Владимирович, Лиза звонила, – сообщает мне однажды Мила. – Просит прислать ей вещи.
– Где она? Адрес дала?
Я разве что не подпрыгиваю от радости. Наконец-то!
– За границей. Похоже, она там решила осесть.
– Давай контакты и сумку. Я отправлю.
Мила смотрит удивлённо, с недоверием.
– Она написала мне телефон водителя автобуса, с которым нужно передать вещи. Если вы отвезёте торбу на автовокзал, договоритесь там и погрузите в автобус, я буду вам очень благодарна, потому что это не сумка, а практически шкаф с ручками и без колёс. На метро я её сама не дотащу.
Я очень взволнован. Не ожидал от себя столь бурной реакции на информацию о появлении Лизы. Можно позвонить, теперь я знаю её номер. Но вдруг она не станет разговаривать со мной по телефону?
Заправляю полный бак и оказываюсь возле дома Милы до назначенного времени. На улице морозно, падает лёгкий снег. Гружу в машину смешную клетчатую сумку и отправляюсь в путь.
Около полуночи прохожу таможню и останавливаюсь немного поспать в мотеле. Я хоть и на адреналине, но после вчерашнего дежурства почти не отдыхал, а уснуть за рулём в мои планы не входит.
Утром продолжаю путь. Из-за погоды еду медленнее, чем хотелось бы. Волнуюсь, что автобус, на котором по легенде едет сумка, меня опередит. До пункта назначения добираюсь после обеда. К счастью, автобус тоже задерживается в пути, и мне приходится его почти два часа ждать.
Лиза с ребёнком приходят на автостанцию чуть раньше времени. Замечаю их издалека. Сердце заходится, будто взбесилось. Что со мной происходит – не анализирую. Мне просто нужно узнать правду. Все заранее заготовленные слова куда-то деваются, когда она пытается сделать вид, что не знает меня, и проходит мимо. Знаю, что заслужил. Но я проехал столько километров не для того, чтобы играть в кошки-мышки!
