Текст книги "(Не) чужой ребёнок (СИ)"

Автор книги: Аля Морейно

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Глава 5

Три с половиной года спустя

Сирена воет третий раз за ночь. Где-то неподалёку слышны взрывы, дрожат стёкла. Страшно до жути… Добраться до убежища никак не успеваю. Подхватываю спящего Ваню и несу в заранее обустроенный угол коридора. Если следовать правилу двух стен, это место – самое безопасное в квартире. Но я уже видела, что остаётся от домов, в которые попадают ракеты и авиабомбы. Увы, две стены спасают далеко не всегда.

Которая уже ночь без сна? Либо на дежурстве в больнице, либо дома в постоянном напряжении, в ожидании нового обстрела. Сколько организм выдержит без полноценного отдыха? Сглупила – нужно было на ночь уйти в бомбоубежище. Возможно, хоть подремать получилось бы. Но почему-то побоялась, что там не усну…

Сын просыпается, когда я пытаюсь умоститься с ним в углу. Плачет. Он боится громких звуков и очень чутко спит. Не высыпается, как и я, стал нервным, часто капризничает. Он ещё не понимает, что происходит, но инстинктивно всего боится.

Совсем рядом что-то очень громко взрывается. Слышу звон осыпающегося стекла. Ещё один взрыв. Пол под нами вздрагивает, стены трясутся. В наш дом попали? Или в соседний? Ужас не даёт глубоко дышать… Словно угарным газом заволакивает квартиру. Сердце рвётся из груди. Что делать? А если следующий снаряд попадёт в нас? Почему я с вечера не пошла в убежище, как некоторые соседи?

Бомбят жилой массив. Кроме густонаселённых высоток, тут нет ничего – ни воинских частей поблизости, ни каких-либо серьёзных объектов, которые могут привлечь внимание противника.

Ваня плачет не переставая. Качаю его на руках как младенца, склоняясь низко-низко. Смогу ли я его прикрыть собой в случае попадания ракеты?

Когда всё наконец стихает, осматриваю повреждения. На балконе осыпались стёкла. В комнате – потрескались, но удержались благодаря скотчу. Что с этим делать – не знаю. Видела, что в других домах выбитые окна затягивали плёнкой. Но вряд ли я справлюсь с этим сама, а мужчин на нашей лестничной площадке нет. С другими соседями я не очень близко знакома.

На улицу страшно выглядывать: в нескольких местах неподалёку над домами клубится густой чёрный дым. Воют сирены пожарных машин. В перерывах между обстрелами город пытается тушить пожары и зализывать раны.

Светает. Ваня наконец засыпает. До звонка будильника – почти два часа. Но уснуть вряд ли смогу – нужно собирать осколки, чтобы ребёнок на них случайно не напоролся.

Рюкзачок с документами, сменой белья, аптечкой, бутылкой воды и сухарями лежит возле входа, в том самом углу, который кажется мне наиболее безопасным. Без него из дома я теперь не выхожу.

Одеваю спящего малыша – тороплюсь на работу. Звоню в соседнюю квартиру к бабе Ольге. Обычно она берёт к себе Ваню, когда я на работе, а в садик он по каким-то причинам не идёт. Школы и детские сады закрыли ещё в первые дни войны, и соседка очень выручает меня. Дверь никто не открывает. Нервничаю, поскольку не знаю, ходит ли транспорт и удастся ли мне добраться до больницы вовремя.

Из квартиры напротив выглядывает мальчик-подросток.

– Тётя Лиза, моя мама бабу Олю в больницу повезла, у неё стекло разбилось, и она сильно поранилась.

Ничего себе… Пока я осколки собирала, слышала какую-то возню на лестничной площадке, но не придала ей значение.

Ваню оставить не с кем. Возвращаюсь в квартиру, натягиваю на него комбинезон и сапоги, подхватываю на руки, потому что быстро ходить он ещё не умеет, и бегу вниз.

На работу опаздываю, но выговор не получаю – начальство относится с пониманием. Стоит мне переодеться и устроить Ваню в сестринской, как снова включается сирена. Больные, которые могут ходить, спускаются в бомбоубежище. Туда в последние дни начали постепенно переносить оборудование, организовали временные палаты и даже обустроили операционную. Мозг никак не может примириться с новой реальностью, но руки и ноги двигаются в верном направлении. Когда сирена стихает, начинают привозить раненых…

Целый день на ногах. Палаты и коридоры заполнены, а новые пациенты всё поступают. Ночь мы проводим в убежище. Бомбят почти не переставая. Оперировать и делать перевязки приходится под землёй. В здании отключается свет, но пока спасает генератор.

А утром я узнаю, что дома моего больше нет… Он не был моим в полном смысле слова, мы с Ваней второй год снимаем там квартиру. В ней остались все наши вещи и особый уютный мир, который присутствует в каждой квартире, где обитает счастливая семья.

Оставляю сына в больнице под присмотром дежурной санитарки и, сдав смену, еду домой. Пока не увижу глазами, отказываюсь верить… Глупое сердце надеется на чудо.

Части подъезда нет вообще. На месте нашей квартиры – обломки плит и арматура. Чудом уцелела одна стена, на которой висит большой яркий рисунок моего сына, его хорошо видно даже издалека. С ужасом думаю о соседях. Живы ли? Расспрашиваю собравшихся во дворе жильцов, но никто о них ничего не знает. Пожарные разбирают завалы.

Я не достаю телефон, чтобы запечатлеть увиденное… Уверена, этот кадр отложится на подкорке и будет со мной до самой смерти. Кажется, именно так выглядит моя разрушенная жизнь. Сжимаю кулаки от отчаяния и ненависти к тем, кто развязал эту чудовищную бессмысленную войну…

В тот момент я ещё не знаю, что это – лишь предвестник предстоящей катастрофы.

* * *

Третью неделю идёт война. Ни конца ни края... Мы с Ваней живём в убежище под больницей. Нам некуда идти, у нас больше ничего нет. Но главное – мы живы.

Беспокоюсь, что родители вот уже несколько дней не выходят на связь. Их село оккупировано. Очень надеюсь, что они не отвечают на звонки потому, что там не ловит телефон, а не потому, что… Нет, не могу, не хочу об этом думать. Всё обязательно будет хорошо. Ведь иначе не может быть?

За последнее время я видела много крови и смертей. И пора бы осознать, что война – это наша нынешняя реальность. Но привыкнуть к ней невозможно. И каждый раз, просыпаясь, мечтаю, чтобы она оказалась лишь ночным кошмаром.

В этом городе мы с сыном живём второй год. Я попала сюда почти случайно – учиться в интернатуре. После рождения Вани мне пришлось взять на год академотпуск. Заканчивала университет уже не так блестяще, как училась все предыдущие годы. Да и в столице оставляли в основном местных, а приезжих разбросали по их родным областям.

Вторая горбольница, в которую меня направили, славится своей хирургией, тут работают блестящие специалисты и можно многому научиться. Я ни разу не пожалела, что оказалась именно здесь.

А ещё тут ничего не напоминает мне о прошлом. О моей первой любви и несостоявшемся браке… Иногда пытаюсь представить, как могла бы сложиться наша с сыном жизнь, если бы я не настояла на разводе. Павел так легко отказался от меня… Вряд ли меня с ним ждало что-то хорошее.

С каждым днём в подвале появляется всё больше детей. Главврач ворчит, что тут не детский сад, а больница, но всё же выделил нам помещение. И сам каждый день непременно заглядывает сюда, чтобы поболтать с детворой. Сухой и строгий мужчина в окружении малышей неожиданно меняет свой образ – превращается в весёлого и доброго дедушку.

Каждый ребёнок реагирует на стресс по-разному. Кто-то постоянно плачет и зовёт свою маму, не желая расставаться с ней ни на минуту, кто-то забивается в угол и целыми днями молчит, а кто-то в силу возраста до конца не осознаёт происходящее и хулиганит, разбавляя напряжённую атмосферу непосредственным визгом… Многие за несколько дней подстраиваются под новые реалии. Играют, радуются мелочам. Но у всех в глазах читается страх…

Мамы установили график дежурств: мы с коллегами развлекаем нашу малышню по очереди в свободное от работы время. Иногда даже удаётся вывести их ненадолго на воздух в больничный двор. Пока дышим, разговариваем, заботимся друг о друге, жизнь продолжается.

Кажется, смен как таковых больше нет, работаю почти непрерывно. Я и интерн, и по совместительству медсестра… Мне осталось полтора года до того, как я официально стану врачом-хирургом. Дожить бы… Раньше казалось, что время пролетит – не замечу. А теперь такие долгосрочные цели кажутся несбыточными мечтами…

– Бабушка, а нас тут не убьют? – спрашивает старшую медсестру её девятилетняя внучка Катя.

У них тоже больше нет дома. Мама девочки сидит в углу и тихонько то ли скулит, то ли поёт странную песню, раскачиваясь из стороны в сторону вместе с младшим сыном. Её родители не смогли спуститься в убежище и были в квартире, когда туда попала ракета. Их тела нашли не сразу. Бедная женщина долго кричала и билась в истерике. Я всерьёз опасаюсь за её психическое состояние.

– Нет, Катюша, у нас на крыше нарисован большой красный крест. Это – международный символ, обозначающий больницу. Его хорошо видно с неба. А больницы нельзя бомбить, и все это знают.

Мне отчаянно хочется в это верить… Потому что потребность жить сильна как никогда раньше… Мечтаю ездить к родным, по выходным печь Ванину любимую шарлотку с яблоками, поехать летом с сыном на море, отвести его через три года в первый класс, помогать делать уроки…

– Мама, а что такое война? – мой малыш всё время разговаривает шёпотом, будто боится привлекать к себе внимание.

– Война – это когда стреляют и бомбят.

– А почему война?

– Другая страна хочет захватить нашу страну.

– А зачем?

У меня нет ответа на этот вопрос. И никто вокруг не знает его…

– А завтра тоже будет война?

– Не знаю, малыш. Надеюсь, она скоро закончится.

– Мамочка, а когда мы поедем к бабуле и дедуле?

– Скоро, мой хороший. Вот как бомбить перестанут, сразу поедем. Ты пока нарисуй бабушке красивый рисунок, она очень обрадуется.

Нас спасают горячо любимые сыном книги и рисование, благо карандашами и бумагой с нами охотно делятся другие маленькие обитатели убежища. В последние дни Ваня предпочитает использовать чёрный цвет, хотя недостатка в цветных карандашах тут нет. Я понимаю, что ему страшно, но ничем не могу помочь… Я и сама безумно боюсь.

Всё чаще звучат разговоры об эвакуации, о зелёном коридоре, который позволит выехать вглубь страны – туда, где не стреляют. Но разрешат ли мне оставить больницу, чтобы увезти в безопасное место ребёнка? Из наших врачей и медсестёр никто ещё не покинул свой пост.

Каждый день десятки машин “скорой помощи” доставляют к нам травмированных жителей. Кажется, люди перестали болеть обычными болезнями. Потому что вся больница забита пострадавшими в результате бомбардировок. Чем могли помешать противнику старики, женщины и дети – не понимает никто. И чем дальше, тем чаще мы шепчемся о том, что рабочих рук и медикаментов не хватает…

Бои ведутся где-то совсем рядом, время от времени до нас доносится канонада. От этих звуков стынет кровь. Нам остаётся только молиться и верить в наших защитников.

Сирена стихает. Сообщают о прибытии очередных машин с ранеными. Бегу в приёмное. Сейчас я в роли интерна. Моя задача – первичный осмотр. Санитары выкатывают носилки навстречу машинам. Каждая секунда промедления может стоить кому-то жизни.

Хлопают двери. Слышатся стоны. Много тяжёлых.

Снова сирена! Нужно срочно бежать в укрытие, но не бросать же пациентов! Тем более что мы почти закончили.

Судя по звуку, летят самолёты. Громко, совсем близко. Наши или вражеские? Кто их разберёт…

Наконец последний пациент принят. Бегу, мысленно считая свои шаги, в сторону лестницы в убежище. Один, два, три, четыре…

Взрыв! И темнота…

Глава 6

Павел

Начало войны застаёт меня на дежурстве в больнице. Вот уже полгода, как я получил право самостоятельно проводить операции и работать на равных с другими врачами.

На рассвете звонит мама и плачет в трубку: “Началось!”.

Спектр эмоций и мыслей очень широкий. От откровенной паники и сомнений, устоим ли, до чёткого плана, как оказаться как можно быстрее в военкомате, а затем там, где армии нужны врачи.

На оформление необходимых документов уходит целый день. Авиарейсы отменены, приходится садиться за руль – ничего более быстрого, чем собственный автомобиль, найти не удаётся.

Погода чудесная: солнечно, в небе ни облачка. Лишь голые деревья напоминают о времени года, и в голове клубятся невесёлые мысли.

По трассам туда-сюда снуют машины. В городках вдоль дороги – тишина и покой, на улицах почти никого не видно – жители на работе или занимаются хозяйством, детвора – в школе.

Обычная мирная жизнь. Несколько дней назад и в моей стране всё было так же. Люди работали, любили, ссорились, мирились, радовались, грустили, мечтали… А теперь сидят по бомбоубежищам. Что нас всех ждёт впереди?

Не люблю путешествия автомобилем. Времени жаль, да и увидеть ничего толком не получается. Скоростные трассы зачастую огорожены с обеих сторон, и что прячется за стенками – не видно. Но даже там, где нет унылых заборов, всё равно не до разглядывания пейзажей, поскольку внимание водителя сосредоточено на дороге.

Самолёты куда практичнее. Комфорт, существенное сокращение длительности пути. А время – это, как известно, деньги. Я лишь однажды поддался на уговоры и отправился в путешествие на машине. Молодой был, зелёный, влюблённый до потери пульса. Всё норовил дотянуться до неба и достать Лизе оттуда звезду.

Только нужны ли ей были эти звёзды? Стоило нам расписаться, как из милой покладистой кошечки она превратилась в ворчливую и истеричную бабу, сразу напомнившую мне жену моего дяди, которая пилит его постоянно по поводу и без повода.

Правда, если быть честным, взбеленилась Лиза тогда не на пустом месте. Не сразу, но понял, как со стороны выглядела моя пьяная выходка. Признаю – был сильно неправ. Окажись я на её месте, наверняка вспылил бы не меньше.

Но до сих пор не понимаю, зачем было торопиться с разводом? Я всё равно уехал за границу, и у нас был целый год на то, чтобы остыть вдали друг от друга, осознать произошедшее, переоценить свои поступки и найти компромисс. Ведь в любой семье случаются конфликты, и супруги должны уметь прощать. Тем более что я уверен, что не спал с Ингой! Какого чёрта Лиза поспешила разорвать со мной отношения?

Вздорная девчонка… Как же я любил её! Ради неё я подставился перед родителями! И готов был отвечать за нас перед отцом, если бы он узнал о том, что мы всё-таки расписались вопреки родительскому запрету… Понимала ли Лиза, что я ходил тогда по острию ножа и многим рисковал? Сама перед своим папашей скакала на задних лапках, как огня боялась его огорчить. Так почему не оценила моего поступка и при первой же оплошности указала мне на дверь? И ведь не могу сказать, что не любила…

Наверное, стоило тогда быть понастойчивее. Можно было её как-то отговорить. Я сделал несколько попыток, а больше не стал унижаться. Ещё и эта чёртова Инга, которая влезла со своим звонком ни о чём в самый неподходящий момент…

Как я должен был оправдываться? На коленях ползать? Но это уже слишком… И я её отпустил. До сих пор не уверен, что поступил тогда правильно. Думал, она сама в конце концов одумается, мы нормально поговорим, выясним отношения и отменим развод. Недаром нам дали целый месяц на раздумья!

Но не тут-то было. Гордячка пошла до конца. Вдобавок от денег отказалась и по роже мне заехала на глазах у всех, бешеная…

Жаль, конечно, что всё так нелепо получилось. Но теперь я понимаю, что мы с ней сильно поторопились: не был я готов тогда стать семьянином. Даже сейчас я ещё слишком молод, чтобы связывать себя по рукам и ногам какими-то обязательствами, а потом за каждый проступок выслушивать претензии. Я ещё успею натерпеться ворчаний жены когда-то в будущем. Если оно, конечно, у меня будет, учитывая происходящее…

Родина встречает меня настороженно. На границе – огромная очередь автомобилей, жаждущих покинуть страну. Всё правильно: чем меньше женщин и детей останется под бомбами, тем легче будет военным и пожарным. И тем больше внимания и помощи врачи смогут оказать солдатам и тем, кто не в состоянии эвакуироваться.

Из-за комендантского часа вынужден остановиться и провести ночь в гостинице. Двигаюсь медленнее, чем предполагал. Лишь на третий день пути добираюсь до своего районного военкомата.

В здание не пробиться – его осаждают толпы добровольцев, желающих с оружием в руках защищать свою землю… Приходится приложить усилия, чтобы наконец-то получить направление в госпиталь неподалёку от линии фронта. Жаль, что не на передовой. Но приказы в военное время не обсуждаются.

* * *

Противник постепенно подбирается к городу, пытается взять его в кольцо. Но мы не сдаёмся и не сдадимся. Мы – на своей земле. Нам некуда отступать, за нами – родители, жёны и дети. Мы отстаиваем их жизни, их будущее, право на существование всего нашего народа. И мы непременно победим!

Плотность обстрелов и количество раненых растёт. Всё чаще к нам привозят гражданских. Чудовищно, что страдает столько мирного населения…

Старушке – девяносто два года. Она у нас третий день. Ранение средней тяжести, но сердце справляется плохо. Вся семья погибла у неё на глазах, и женщина очень страдает. Но держится молодцом, показывая другим пример, как нужно цепляться за жизнь.

– Внучок, ты уж обязательно вылечи меня, – хватает меня за руку во время обхода и заглядывает в глаза. – Я Вторую мировую пережила, и эту должна пережить. Я непременно должна увидеть, как судят этих супостатов… Хочу уйти на тот свет, зная, что ироды, убившие моих внуков и правнуков, наказаны и получили по заслугам.

Раненых всё больше. Впервые сталкиваюсь с постулатом медицины катастроф: если невозможно оказать помощь всем нуждающимся, то необходимо помочь в максимально короткие сроки как можно большему количеству пострадавших, имеющих шанс выжить. Об этической стороне сортировки задумываться страшно. Возможно, мне не хватает опыта, но кажется, что вероятность уцепиться зубами и остаться на этом свете есть у каждого.

– На вторую горбольницу сбросили авиабомбу! – кричит интерн, дежурящий в приёмном отделении. – Часть везут к нам.

– Почему к нам? А куда мы будем ребят с передовой принимать? – ворчит заведующий отделением майор Максименко. – Бардак!

– Товарищ майор, приказано принимать гражданских.

И без приказа все понимают масштабы трагедии. Вторая горбольница – огромное современное девятиэтажное здание. В мирное время там получают лечение до тысячи пациентов. Если к этому добавить медперсонал и людей, которые прячутся в подвалах больницы, то, по грубым прикидкам, пострадать могло гораздо более тысячи человек.

Почти сразу становится ясно, что оказать помощь всем поступающим мы не в силах. Травмированных слишком много.

Самое страшное в жизни – смотреть в глаза умирающему человеку и видеть в них мольбу о помощи и надежду. И, превозмогая отчаяние, колоть обезболивающее и оставлять умирать. Потому что по всем признакам шансов выжить у него немного, а я обязан помочь тому, у кого их больше. Чудовищно…

– Куда ребёнка? – басит Максименко. – Совсем обалдели? У нас военный госпиталь, а не детская больница!

– Так ведь не довезём же, – устало оправдывается фельдшер “скорой помощи”.

Парень, как и я, ещё молод и мечтает помочь сразу всем.

– Вези в детскую! – приказывает Максименко, но всё же осматривает малыша и добавляет обречённо. – Всё равно мы ему не поможем…

Мы не всегда понимаем причины своих поступков, не всегда потом можем объяснить, что именно побудило нас совершить то или иное действие. Наклеив стикер с пометкой на очередного раненого, я бегу за этим ребёнком.

– Погоди, – останавливаю фельдшера. – Я его возьму.

– Спасибо, – парень поднимает на меня глаза, полные надежды, будто это – его родной сын.

– Доценко! – ревёт начальник. – Я запрещаю! Приказываю следовать инструкции!

– Товарищ майор, под мою ответственность! Разрешите попробовать?

– Не разрешаю!

Но я его не слушаю и тащу носилки в сторону операционных. Получить выговор, ослушавшись приказа, – ерунда по сравнению с воронкой, закручивающейся внутри при мысли, что счёт у малыша идёт на минуты.

У него почти нет шансов… Это пресловутое “почти” я добавляю для самоуспокоения. Потому что Максименко, скорее всего, прав. У него куда больше опыта, и старожилы говорят, что на их памяти он ещё ни разу не ошибся в прогнозах и диагнозах…

Но я не сдаюсь. Где-то на периферии сознания царапает мысль, что пока я вожусь с этим малышом, я мог бы помочь нескольким более лёгким пациентам. Возможно, у них были шансы, и я не имел права отдавать предпочтение безнадёжному малышу. Но я не могу… просто не могу отпустить его так просто на тот свет, не попробовав удержать на этом.

Я – врач, я не верю в ангелов и прочие потусторонние силы. Я привык полагаться на себя и науку. Но готов поклясться, что за моей спиной мелькает прозрачное белое облако, я различаю шуршание крыльев, и кто-то незримо поддерживает мою руку, направляя и не давая совершить неверное движение.

– Асистолия! – отскакиваю от стола, краем глаза замечая, как ангел перелетает за спину анестезиолога.

Я схожу с ума?

Отвратительный монотонный звук, который я слышал уже много раз, рвёт внутренности на части.

– Разряд!

Гипнотизирую прямую линию на мониторе. Ну же! Держись! Возвращайся к нам! В этом мире так много замечательного, чего ты ещё не видел.

Замираю и не дышу, пока линия не начинает извиваться снова.

– Работаем!

Час, два, три... Стараюсь не думать, скольким мог бы оказать помощь за это время. Покидая операционную, не чувствую удовлетворения. Потому что шанс по-прежнему – один из тысячи. Я сделал всё, что мог. Моя совесть перед малышом чиста.

Максименко уже не слышно – он в операционной. Говорят, он волшебник. Но и волшебники иногда бессильны. И даже самые непогрешимые, бывает, ошибаются.

Двое суток без отдыха и сна. Чудовищный марафон. Когда прихожу в себя, плетусь в кабинет Максименко за выговором. Ослушаться командира в военное время, нарушить инструкцию – это серьёзное преступление, я признаю свою вину. И даже не знаю, было ли это не напрасно. Пока выслушиваю справедливые вопли заведующего отделением, в голове крутится только одна мысль, которую рискую озвучить не сразу:

– Товарищ майор, а что с мальчиком?

Он тут же меняется в лице и смягчается.

– Тяжёлый, но стабильный, забрали сегодня медицинским поездом. Может, случится чудо и выкарабкается. Живучий оказался…

И тут же снова переходит на крик:

– Но это ничего не меняет!