156 000 произведений, 19 000 авторов.

» » Специальный агент высших сил » Текст книги (страница 1)
Специальный агент высших сил
  • Текст добавлен: 29 сентября 2016, 00:21

Текст книги "Специальный агент высших сил"


Автор книги: Алексей Зубко






сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 23 страниц)

Алексей Зубко
Специальный агент высших сил

ПРОЛОГ
Коварные планы с видом на будущее

Если «звезды» зажигают – значит, кто-то за это платит.

Примета телезрителя

В центре массивного стола стоит замысловатый канделябр с пятью свечами, из которых зажжена одна-единственная – центральная, чей дрожащий огонек почти не рассеивает окружающую темноту. Смутно различимы лишь сам тяжелый золотой пятиглавый подсвечник, прямоугольник покрытой резными узорами столешницы и три склонившиеся к источнику света макушки. Разительно отличающиеся одна от другой как по размеру и форме, так и по количеству произрастающей на них растительности. От густых зарослей юга, буйных и непослушных расческе, до зимней степи, вылизанной временем до гладкости бильярдного шара. Именно последняя, нездорового цвета лысина, резко сместившись вверх, на миг выпала из круга света, а затем, в сопровождении раскатистого чиха, вернулась обратно. Испугавшись неожиданных звуков, трепещущий огонек шарахнулся прочь и, сорвавшись с фитилька, канул во тьму.

Бум! – Опустившаяся темнота скрыла факт соприкосновения лысины с поверхностью стола от глаз находящихся рядом, но не от их ушей.

– Идиот, – прокомментировал случившуюся неприятность устало прозвучавший голос с едва уловимым акцентом, который бывает обычно у людей, которые говорят на языке, не родном им от рождения, но ставшим таковым за многие годы общения на нем.

– Яволь, мой фюрер! – бодро прозвучало в ответ на неудобоваримой смеси двух языков.

– Кретин!

– Яволь, мой фю…

– Да заткнись ты, – устало отозвался тот, кого по-немецки называет своим вождем страдающий насморком… э-э-э… идиот (до выяснения имени, данного при рождении обладателю лысины с нездоровым оттенком кожи, воспользуемся определением лучше знакомого с ним человека).

– Яволь! – Звучащий в темноте голос, несмотря на нелицеприятные характеристики, даваемые его обладателю, по-прежнему преисполнен неуемного служебного рвения и нескрываемого раболепия перед «фюрером». Что, впрочем, ни в коей мере не противоречит утверждению его собеседника.

– Эй вы там! Включите свет и откройте окна, – распорядился властный голос «фюрера». И едва слышно произнес, обращаясь словно ни к кому: – Почему всегда так?

– Трудно подобрать хороших помощников, – словно намекая на что-то, ответил по-юношески ломкий голос человека, до этого момента предпочитавшего молчать.

– «Хороших», говоришь?.. – задумался «фюрер». И вдруг взревел: – Да включите же свет!

Со скрипом распахнувшаяся створка двери явила на фоне светящегося прямоугольника черную горбатую фигуру, которая задумчиво почесала затылок и прокаркала:

– Звали, кажись?.. Чего надобно?

– Свет зажги и окна открой!

Не обращая внимания на истерический крик «фюрера», горбун из стороны в сторону покачал головой, словно тренируясь на роль китайского болванчика.

– Шнель! – подал голос виновник воцарившегося в помещении мрака.

– То закрой., то открой. Сами не знают, чего хотят, – с укоризной пробурчал себе под нос горбун. И вышел вон, осторожно прикрыв за собой дверь.

Во вновь воцарившейся темноте раздалось едва сдерживаемое рычание.

Вслед за ним ломкий голосок со смешком произнес:

– А я ведь предлагал голосовое управление поставить…

– Я-а… я-а, мой фюрер, – неизвестно чему поддакнул «идиот».

– Помолчал бы уж… Нашел время чихать, помощничек…

– Я есть быть сражен коварным недугом, мой фюрер. Проклятые русские зимы! Насморк.

– Идиот, – в который раз повторил «фюрер». – Какой у тебя может быть насморк?

– Слышь, военный! Может, и температура у тебя поднялась? – с сарказмом в голосе поинтересовался собеседник с юношеским голосом.

– Нет. Температура нормальная… комнатная.

Скрипнула дверь. Во вновь возникшем прямоугольнике света нарисовалась горбатая фигура с удерживаемой под мышкой табуреткой.

– Не прошло и полугода… – заметил юношеский голос.

Горбун, кряхтя и что-то невнятно бормоча под нос, неспешно пристроил табурет у стены и принялся вскарабкиваться на него. Со второй попытки это ему удалось, и он, нащупав выключатель, клацнул им.

Люстра под потолком весело мигнула соцветием двухсот ваттных ламп и залила все пространство ярким светом, наконец-то позволив рассмотреть помещение, оказавшееся просторной залой, и находящихся в нем людей.

Горбун, как и ожидалось, оказался горбат и ростом невелик, Но при этом весьма широк в плечах и могуч в руках. Его несколько крысиное лицо непрерывно движется, корча гримасы и шевеля вислыми куцыми усами. Спустившись с табурета, он направился к закрытым плотными портьерами окнам.

Скрывавшийся в кроне произраставшей в цветочной вазе пальмы агент внутреннего наблюдения преисподней сорвал желтобокий банан и, понюхав зачем-то, сунул в рот. Плод оказался незрелым, и потому на обезьяньей морде возникла страдальческая гримаса. Но агент, маскировавшийся под макаку, мужественно доел плод, сохраняя достоверность конспиративного образа, и почесал затылок, незаметно активируя записывающее устройство и заодно разгоняя кусачих блох.

– Горбун Пантелей. Происхождение неизвестно. Живой. Выполняет функции дворецкого, повара и всей прочей прислуги, – продиктовал агент внутреннего наблюдения. А сам подумал: «Наверное, горбун слишком туго натянул волосы, затягивая «конский хвост», вот и дергается словно припадочный».

Обладатель синюшной лысины выглядит соответственно своей расцветке и мнению, которое имеет о нем присутствующий здесь же «фюрер». Одетый в новехонькую эсэсовскую форму труп с давними следами насильственной смерти на лице и значительно более свежими отметинами едва ли добровольного воскрешения там же. Он стоит навытяжку, сверкая единственном уцелевшим глазом и невольно (трудно контролировать мимику при отсутствии губ) скаля неровные зубы.

– Штандартенфюрер СС Отто фон Неггерман. Четвертое управление Главного управления имперской безопасности Германии. 1908–1944. Зомби. Или, каких называют здесь, – «немертвый». Оживлен основным объектом наблюдения, – надиктовал черт, загримированный под макаку. В том плане, что его волосы зачесаны вперед, дабы прикрыть выпирающие из шевелюры рожки. Да еще розовый пятачок выкрашен в черный цвет, чтобы не бросался в глаза. Все же не поросенка изображать приходится… комплекция не позволяет. На этом ухищрения по маскировке черт счел достаточными. Да и кому придет в голову проверять личность снующей в кроне пальмы макаки? Детей-то в этом помещении не бывает.

Рядом с синюшным Отто, играя хвостом оптической компьютерной мыши, стоит худой и длинный парень весьма юных лет. На его прыщавом носу пристроены массивные очки в костяной оправе, а в зубах зажата сигара, с которой позабыли провести такие необходимые для курения действия, как откусывание кончика и собственно раскуривание. Но юношу этот факт, по всей видимости, не беспокоит, поскольку с его мраморной белизны лица не сходит блуждающая улыбка полного самодовольства.

Павел Отморозов. Тунеядец и геймер. 1990–2010. Немертвый. Зомбирован основным объектом наблюдения.

Стороннему слушателю вычленить из бормотания обезьяны раздельные слова не удастся, а вот при воспроизведении записи на одной второй скорости его речь будет звучать вполне удобоваримо. Не «Dolby surround!», конечно, ну так и не в кинотеатрах эти записи слушать будут, а в самой тайной комнате в глубинах преисподней.

Тот человек, которого синюшный труп почтительно величает «моим фюрером», если и является таковым, судя по выправке и внешнему виду, то явно не первым, известным всему миру своими усиками и бесноватой манерой говорить. Он совершенно не соответствует образу человека, который может быть фюрером эсэсовского вояки. Начиная с совершенно не арийской внешности: черная как смоль кожа, длинные темные волосы, заплетенные в множество косичек, торчащих во все стороны, и разноцветные глаза совершенно не нордического типа. Правый блекло-зеленый, а левый – карий. И заканчивая формой одежды: набедренная повязка из шкуры леопарда, завязанная на выпуклом животе за передние лапы, костяные серьги в ушах и носу и амулет на шее. Талисман и тот не несет в себе нацистской символики: обыкновенный плетенный из волоса, возможно, человеческого, овальной формы каркас, в центре которого укреплен крупный темно-красный янтарь. В его прозрачном теле вместо мелкой мушки или комарика заключен блёклый человеческий глаз, своим неживом сиянием придающий талисману зловещий вид. Словно кто-то злобный смотрит на тебя сквозь толщу веков.

– Мамбуня Агагука, – протараторила макака, не забывая при этом интенсивно почесывать мохнатую шерсть и изображать полное равнодушие к происходящему за пределами цветочной кадки. – Основной объект наблюдения. Божество. Происхождение условно африканское, предположение основывается на деталях внешности.

Личность родителей и место появления на свет установить не удалось. Наблюдение будет продолжено. Рекомендуется подключить дополнительные силы для круглосуточного наблюдения и подготовить операцию по возможному силовому воздействию, которое может потребоваться для стабилизации ситуации.

Переведя дух, агент внутреннего наблюдения преисподней выключил записывающее устройство, поймав при этом полусонную блоху, и перебрался с ветки на ветку. Отсюда ему было хорошо видно не только занятого окнами горбуна и окружавшую стол троицу, но и танцовщицу, заключенную в цилиндрической стеклянной трубе. Прозрачные стекла позволяют без помех рассмотреть никелированный шест, установленный в центре прозрачной клетки, и томно извивающуюся вокруг него красотку с роскошными прелестями, едва скрытыми более чем скромными одеяниями, гармонирующими с производимыми ею телодвижениями.

Пока горбун, двигаясь все так же неспешно, раздвигал тяжелые портьеры, открывая узкие окна, похожие на замковые бойницы, выглядящий самым молодым из присутствующих Павлик повязал компьютерную мышь вокруг шеи и спросил:

– Я могу быть свободен?

– Нет, – ответил Мамбуня. – Я вас собрал здесь не ради того, чтобы вы начхали на мои намерения и разбрелись бездельничать.

– Яволь, мой фюрер! – гаркнул лысый Отто. – Смысл нашего существования в служении вам и нашей великой нации.

– Какой нации? – уточнил юноша, не скрывая глумливой улыбки.

– Э… нашей. Юберменш.

– Чего-чего?

– Расы сверхчеловеков. Единственно достойной существования.

– Да ты, военный, злобный нацист, оказывается…

Когда все окна в довольно-таки просторной зале оказались открытыми, горбун взвалил табурет на спину и заявил:

– Я пошел.

Агагука не стал его удерживать, он вернулся к тому, ради чего собрал своих ближайших и пока единственных сподвижников и учеников в темноте у одиноко горящей свечи, – к составлению тайного победоносного плана, который даст ему власть над миром. Не крохи ее, не частицу и даже не ломоть, а всю целиком – полную и безоговорочную. Мнения на этот счет и желания будущей паствы, как это обычно бывает, его не интересовали. Поскольку у Мамбуни не получилось провести намеченное мероприятие в обстановке мистического полумрака, значит, оно состоится без лишней помпезности.

– Я считаю, что наступило время сообщить миру, кто его властелин.

– Кто, мой фюрер?

– Я! Идиот!

– Я-а, мой фюрер! – обрадовался Отто, возможно приняв раздельные выкрики самозваного божества за один.

– Пройдемте ко мне, – предложил «фюрер», – покурим и определимся с дальнейшими действиями.

– Курить вредно для легких, – напомнил одноглазый труп в эсэсовской форме с броской красно-черной повязкой на правой руке.

– Так у тебя легких давно уж нет, – сказал юнец, с силой затягивая на своей шее шнур от мыши, отчего его голос под конец предложения стал едва слышимым.

Эсэсовец промолчал, посчитав ниже своего достоинства спорить с безусым подростком, и направился вслед за Мамбуней. Последний, позвякивая на каждом шагу надетыми на щиколотку левой ноги золотыми кольцами, направился к одиноко стоявшей в углу залы, рядом с надувным бассейном, соломенной хижине и, опустившись на четвереньки, заполз в нее. Его сподвижники последовали за ним, хрустя одеревенелыми мышцами и негнущимися суставами.

Вода в бассейне всколыхнулась, всплывший крокодил обвел окрестности взглядом немигающих глаз. Уцепившаяся хвостом за ветвь пальмы макака задумчиво почесала затылок и решила воздержаться от попытки подобраться поближе к хижине. «И отсюда услышу», – решила она.

Пока гости рассаживались вокруг глиняного очага, наполненного сухими коровьими лепешками, Мамбуня Агагука аккуратно сложил их «домиком» и поджег одной спичкой, проигнорировав предложенную Отто фон Неггерманом бензиновую зажигалку. Чадящие клубы дыма потянулись вверх, скапливаясь под потолком хижины.

– Что мне нужно для господства над миром? – Агагука сразу перешел к делу, отложив ненужные вступления. Он раскурил от костра бамбуковую трубку и выжидающе посмотрел на своих собеседников.

– Сильная армия, мой фюрер, – без раздумий ответил синюшный эсэсовец, потрясая челюстью и кулаками.

– Общественное мнение, – предположил юноша с оптической мышью на шее. – И отсутствие конкуренции.

– Вот вы этим и займетесь.

– Яволь, мой фюрер. Я буду ваш военный гений, – вызвался Отто фон Неггерман. – Возглавляемые мною армии приведут человечество к новому, счастливому порядку.

– А я руководителем идеологической и информационной служб, – заявил Павел Отморозов.

– Хорошо. А я стану единственным живым богом на этой планете.

Достигнув взаимопонимания, заговорщики вздохнули довольно и скрепили договор минутой молчания, разбавленной сосущими звуками тянущего трубку Мамбуни.

Наконец новоявленный руководитель идеологической и информационной служб произнес:

– Как я понимаю, наша основная цель убедить мир в том, что вы именно тот бог, который ему нужен?

– А кто в этом может усомниться?!

– Да мало ли… Люди привыкли к старым богам.

– Старых мы уничтожим! – категорично заявил Мамбуня.

– А как? Они ведь бессмертны. Мы не сможем свергнуть их.

– Старых богов свергают не новые боги, а тот факт, что люди начали верить во вторых, позабыв первых, – назидательно произнес Агагука. – А для этого мне нужен пророк. И не простой, а способный на неимоверные деяния.

– Так, может, вам выйти в люди, ребеночка заделать… – предложил главный идеолог нового бога.

– Так я же не могу.

– А вы как-нибудь этак.

– Это как?

– На расстоянии. Непорочно, – уточнил юноша. – Однажды это неплохо сработало…

Подслушивавший этот разговор ангел-оперативник, зажимая нос пальцами и старательно изображая равнодушного к окружающей его вселенной крохотного муравья-альбиноса, не прекращая конспектировать сказанное, подумал: «От его духа если и будет тошнить, то сразу, а не спустя положенный срок – вонища адская… Прости меня, Господи!»

– А как-нибудь иначе? – спросил Мамбуня Агагука.

– Да хоть пальцем. Медицина нынче такие чудеса творит… – заверил его Павел.

– Э…

– Можно просто украсть подходящего ребенка и воспитать его соответственно вашим требованиям, – предложил эсэсовец.

– Вот вы этим и займитесь.

– Яволь, мой фюрер! А какого ребенка украдать?

– А это у местного старожила узнаем, он-то всех особых детей знать должен.

– Будет сде… – От усердия челюсть эсэсовца выскочила и отвисла до груди. Он руками вернул ее на место и, несколько шамкая, заверил присутствующих: – Будет шделано.

Зарывшийся в солому кровли хижины таракан, непрестанно вытирая слезящиеся от обилия едкого дыма глаза, решил, что услышал достаточно, и полез наружу. Необходимо как можно скорее сделать доклад, и пускай вышестоящие и, следовательно, более компетентные личности решают, что делать дальше.

А сомнений в том, что нужно что-то делать, не возникло ни у одного из агентов, скрытно присутствовавших в этой зале. Прошлая шумная история с Асмодеем, когда неудавшийся коварный план Сатаны поверг всех в ступор, а его самого еще и по шею в не тающий лед, всколыхнула секретные службы всех высших сил. Даже тех, кого те события никоим образом и не коснулись. Теперь-то они такой небрежности не допустят…


ГЛАВА 1
Чем бы дитя ни тешилось…

Чтобы бить всегда в «яблочко», достаточно рисовать мишень после выстрела.

Первая заповедь стрелков

Зима, Благое время для лентяев, лежебок и прочих любителей пассивного отдыха. Вот уж когда вволю можно поваляться в постели, погреться у жаркой печи… главное – чтобы было кому в эту самую печь дровишек подбрасывать.

До хруста потянувшись, я сладко зевнул, едва при этом не вывихнув челюсть, и, перевернувшись на другой бок, вновь прикрыл веки, бросаясь вдогонку уплывающим сновидениям.

Благодать!

А тут еще и праздники на носу…

До Нового года остались считанные дни. Аккурат три. Я по календарю считал. По обыкновенному, лубяному, из тех, которыми люди пользуются, а не из тех, в которых историки Новый год на первое сентября перенесли. Видимо, перепутав начало календарного года с учебным… Да оно и понятно, любой историк был школяром и первые открытия свершил среди гранитных плит учебников, которые до сих пор хранят следы от его зубов. Вот и придумали они такую шутку, словно бы это Петр Великий его, то бишь январский Новый год первым на Русь привез и повсеместно распространил. Хотя все может статься… история, она такая: никогда не знаешь, что правда, а что ложь. Поскольку историки порою так все четко обоснуют, что даже свидетели и участники тех событий начинают сомневаться: «Было ли?» Как бы там ни было, по календарю дней до Нового года осталось точно три.

А ночей и того меньше…

Нежась в постели, средь холмов пуховой перины, я с наслаждением впитываю идущее от печи тепло и прислушиваюсь к прорывающимся сквозь треск горящих дров звукам.

Весело смеется Ваня, наполняя мое отцовское сердце сумбурной смесью гордости и любви. Рокочет басом былинный богатырь Добрыня Никитич, первый помощник во всех его детских играх. Грозно рычит олень. Я знаю лишь одного представителя этого миролюбивого травоядного племени, способного издавать такие хищные звуки. В унисон ему ревет бык. Улюлюкают дворовые мужики и сенные девки. Все как всегда. Хорошо-то как… на душе спокойно и на сердце тепло.

– Му-у-у…

Бум!

И тишина. Лишь равнодушный к людским делам огонь хрустит в печи древесиной.

Резко отбросив одеяло, я в чем был, в том и выскочил на крыльцо. А был я в одной ночной рубахе на голое тело. Что поделаешь, здесь такая мода. Шелковых халатов с дракончиками и лилиями не признают. Морозец радостно набросился на меня, впившись ледяными пальцами в белую гладкую кожу, которая тотчас превратилась в «гусиную» с благородной синевой куриц с прилавков счастливых восьмидесятых. Зубы непроизвольно пустились в пляс, отбивая чечетку с угрозой для языка.

– Уф… – облегченно выдохнул я, поняв, что ничего страшного не случилось. Вполне ожидаемое завершение очередной пробы моего чада привнести в местную индустрию развлечений новшество, так сказать, влить свежую кровь в устоявшиеся вековые традиции. А то что за забавы зимой у местной детворы? В снежки поиграть да бабу в снежную превратить. Именно превратить, а не слепить, поскольку они просто подстерегают какую-нибудь неосторожную молодку и, налетев гуртом, душ этак двадцать-тридцать, с головы до ног ее в снегу выкатывают. Один розовый от мороза нос наружу торчать остается. Да визг на всю округу… Ну да это уже позже, когда несчастная жертва детских забав, выбравшись из снега, пожалуется родителям сорванцов, а те в свою очередь возьмутся за вожжи. Исключительно в воспитательных целях. Вот и стоит визг: «Я больше не бу-у-уду…» – над всем посадом. Как видите, досуг у детишек не очень богат. Вот и решил Ванюшка прогресс подстегнуть. А может, ему просто стало скучно? Энергии море, что у того зайца с правильной батарейкой в одном месте. Нужно же ее куда-то направить? Ведь я ему больше двух-трех часов в день за компьютером сидеть не разрешаю, дабы не мешать всестороннему развитию подрастающей личности.

– Молодой человек, – окликнул я сидящего на олене сорванца, укутанного старательными няньками в овчинный полушубок и огромный пуховой платок поверх заячьего треуха.

– С пробужденьицем, батюшка! – привычно приветствовали мое появление присутствующие, сорвав шапки и склонив головы. Это не мои барские замашки, просто такие здесь обычаи. – Как спалось, сил набиралось?

– Доблое утло, па! – отозвался Ванюша. Вообще-то букву «р» он выговаривает, но только произнося раздельно, в словах же она непроизвольно меняется на «л». – А мы тут в коллиду иглаемся.

Ну, это-то я с первого взгляда и без объяснений понял. В загоне у сарая, обнесенном метровым плетнем, стоит Добрыня Никитич, недоуменно комкая в пудовом кулаке красную скатерть и разглядывая лежащего ногами в небо местного быка-двухлетку, прозываемого среди дворни Борька-оболтус. Страшного забияку, между прочим. По правую руку от сарая, на сложенных пирамидой бревнах, из которых по весне я намереваюсь новый гараж… то бишь конюшню поставить, восседают дворовые мужики и девки, по всей видимости долженствующие изображать зрителей на переполненных трибунах. Едва притоптанный снег в загоне, где среди россыпи мелких четырехпалых куриных отпечатков тянутся две цепочки следов размером покрупнее, позволяет воображению дорисовать картину того, что здесь произошло. От ближнего ко мне угла, назовем его красным по цвету наброшенного на угловой столб тулупа, к центру импровизированной арены проложена прямая цепочка следов от валенок размера этак сорок девятого – пятьдесят второго. С противоположного угла, условно синего, прилегающего к сараю, от ворот до центра тянется полоса хорошо перемешанного с землей снега. Легко вообразить, как выпущенный из заточения бык, давая волю своему буйному нраву, роет копытами землю и гневно сопит, отчего его квадратная голова, украшенная парой мощных и острых рогов, окутывается облаком пара, словно у древнего паровоза, отходящего от перрона. Миг, и его налитые кровью глаза замечают одинокую и… пожалуй, нет, хрупкой Добрынину стать не назовешь. А тут в его руках еще и ненавистная красная тряпка. Здесь я особо хочу отметить один факт, дабы помешать некоторым личностям, склонным к поспешным суждениям, огульно охаять меня, дескать, глумлюсь над символами ушедшей эпохи. Так вот, поверженный Добрыней бык является истинным сыном своей древней эпохи, а потому его ненависть к данному предмету сокрыта в инстинктах и не имеет под собой никакой политической подоплеки. Здесь работает тот же закон, который заставляет барана останавливаться перед новыми воротами и смотреть на них, смотреть, смотреть… Да ко всему прочему и цветов рогатые парнокопытные не различают. Если верить ученым… Хотя лично я, в свою бытность единорогом, очень даже неплохо ориентировался в оттенках всего спектра этого разноцветного мира. Да, было время… Идем дальше. Заметив потенциальную жертву бык взревел и бросился в атаку. Для него всякое существо, попавшее в пределы досягаемости, – жертва. Пожалуй, здесь можно сделать исключение лишь для коров, поскольку они становятся жертвами совсем иных его инстинктов, не менее буйных, чем боевые, за что его и терпим. Атака происходит по веками отработанной схеме: разъяренный бык опускает голову, нацелив на жертву смертельно опасные рога, и издает гневный рев. Стремительный рывок, бросивший двухсоткилограммовое тело вперед. Из-под копыт летят комья мерзлой земли и брызги раздавленного в воду снега. Подбадривая своего героя – Добрынин выступающего в роли тореадора, голосят на трибунах болельщики. Он внешне невозмутимо стоит в центре загона, неумело размахивая перед собой красной тряпкой. До столкновения остается мгновение. Удар! Бык, даже не мекнув, рухнул, словно подкошенный. Продолжая двигаться по инерции, он по шею зарылся в снег, перевернулся вверх тормашками и замер. Наступившая вслед за этим тишина и вызвала мое беспокойство. Ну, да все хорошо, что хорошо заканчивается. А бык к вечеру в себя придет.

– Па, а па! Плавда Добля сильный? – заискивающе заглядывая мне в глаза, поинтересовался сорванец. Вот ведь хитрец! Знает же что на проказничал, впрочем, знает и то, что наказывать я его не буду. Не потому что балую, а потому что наказание должно быть соразмерно проступку. А кто из нас, будучи шестилетним мальчонкой, не проказничал? Разве что тот, кто был шестилетней девчонкой. То-то.

– Сильный, – согласился я, с трудом сдерживая бросающиеся в пляс зубы. Им только дай волю – враз без языка останешься. Морозец не то чтобы сильный, но тонкое исподнее не очень хорошая от него защита.

Ухватив быка за рога, Добрыня Никитич оттащил его в сарай и, под довольное ржание тамошней живности и едва слышные аплодисменты овинника, положил на сваленное в его загородке сено.

– Простынешь! – предупредил он меня, закрывая сарай и возвращаясь к своему тулупу. – Иль еще того хуже, отморозишь чего…

– А чего? – тотчас поинтересовался мой сорванец.

– Батюшки светы! – заголосили сенные девки, слаженно бросаясь ко мне. – Совсем замерз кормилец наш.

Не знаю, как они собирались спасать меня от мороза, но я решил не рисковать и поспешно отступил в сени.

– Как же Ванюшенька, отрада очей наших, без братика аль сестрицы единокровной останется?! – заголосила какая-то излишне эмоциональная дура.

«Тьфу на тебя! Накаркаешь…» Здоровье у меня уже не то, что раньше было, не демоническое и не божественное, а простое человеческое. То палец молотком прибью – неделю с повязкой хожу, покудова ссадина заживет, то малиновым вареньем горло от простуды лечу. А нам, богатырям земли русской, больничные не положены. Ибо как враги наши денно и нощно покоя не знают, зубы на отечество наше родное натачивая, так и мы его знать не должны, защищая землицу родную, людей нам дорогих и близких…

– А ну-ка, брысь все на двор! – взревел я, вцепившись в рубашку и отталкивая ладошки с медвежьим салом, которым сердобольные бабы решили спасти меня от обморожения, натерев оным соответственные случаю места. Какие места? Пятки, разумеется, а вы чего подумали? Как-как? Ну, знаете ли… люди здесь, конечно, простые, но… действительно излишне усердные в желании помочь. Дай им волю, может, и добрались бы до тех мест, про которые вы подумали. А так они поохали, повздыхали, но послушно покинули светлицу, гуськом выйдя во двор.

– Уф… – облегченно вздохнул я, набросив на плечи медвежью шкуру и забравшись с ногами на лавку у печи. Волна тепла, легонько покусывая ставшую гусиной кожу, мягко обволокла меня, – Уф…

Скрипнула, приоткрывшись, дверь, и в образовавшийся зазор на меня уставились внимательные оленьи глаза. Рекс – так зовут этого оленя, который раньше был в упряжке самого Деда Мороза Красного Носа. Хотя последнее время нос у него уже не такой красный – Баба Яга закодировала новогоднего визитера с помощью своей народной медицины. Пока что действует, несмотря на то, что Мороз у нас персонаж сказочный, наделенный волшебными силами. Видать, не по силам оказалось его волшебству код бабкин подобрать или сломать… Обозрев обстановку, олень распахнул дверь шире и вошел в дом, бесшумно ставя копыта на лежащую на полу медвежью шкуру. Восседающий на его спине Ванюшка подергал за рога, давая команду остановиться. В не успевшем закрыться дверном проеме возникли нерешительные лица его нянек. Трех тетушек не очень почтенного возраста, но весьма солидной комплекции. Здесь Дам такой комплекции ласково называют «косая сажень вдоль и поперек». Почти как у богатырей русских. Только замерять нужно в несколько иной плоскости: от мощного, внушительно оттопыренного зада до дерзко бросающего вызов Ньютону и его закону бюста неопределимо огромного размера. Как сказал классик: «Есть женщины в русских селеньях…» Одного не пойму: как им хватает сил везде поспевать за моим сорванцом? У него же словно шило в одном месте…

– Заходите, чего уж там, – позвал я их, – Сказал же, заходите! Не студите хату.

Они вошли гурьбой, наглухо закупорив сени, но при этом умудрились освободиться от верхней одежды и приступить к своим непосредственным обязанностям. Пройдя в горницу, они довольно проворно сняли с оленьей спины Ванюшку, а затем рассредоточились: пока одна разоблачала мое покорно стоящее чадо, охая и вздыхая по поводу вспотевшей головы и промокших валенок, две другие вытеснили Рекса в сени, а уж оттуда и на улицу. Олень, уж на что боевой зверь, но перед таким напором стушевался и покинул помещение. Что довольно странно… Он обычно без раздумий и сомнений бросается на любого противника. Превосходящего его как численно – неравенство сто к одному для него не повод отказаться от драки, а лишь провокация, так и массой тела: такая Моська, как он, слона если и не облает, то хвост и хобот отгрызет однозначно. Были прецеденты. Хотя слонов на Руси исстари не водилось, зато Змеев Горынычей хватало. Раньше… Последнего не без помощи того же Рекса мы извели. Правда, головы его у меня над камином нет. Да не очень и хотелось. Чего не скажешь про одного моего знакомого идальго с благородством в сердце и нелепыми ляпами в движениях, который о подобном трофее просто-таки бредил. Ему для полного счастья хватило бы и одной из трех голов. Но пока мы были заняты более насущными проблемами, а конкретно спасением моей жены, на тот момент еще будущей, от самого Сатаны Первого и Единственного, какой-то любитель легкой славы пустил тушу Горыныча на колбасу (пробовал ради интереса – мне не понравилось, жилистая больно), а кости продал эскимосам для постройки чумов под видом китовых. Ну, да это дела давно минувшие…

– Па, а па? – окликнул меня Ванюша, елозя на табуретке, куда его пристроили в ожидании, пока подогреется крынка молока.

– Что, сынок? – отозвался я, выныривая из воспоминаний.

– А ты не селдишься на меня?

– Немножко.

– А как немножко: чуть-чуть или множко?

– Чуть-чуть.

– Ага… – задумался ребенок, что-то мысленно складывая-вычитая.

Достав из печи крынку молока, нянька наполнила кружку до краев и, добавив для сладости ложку липового меда, протянула Ване:

– Отпейте молочка тепленького, для тела и духа дюже полезного, Иван Лелевич.

– Не хочу! – ответил ребенок, скосив глаза на меня, Хотя для своих шести лет он вполне самостоятелен, несмотря на обилие нянек вокруг него, а может, и вопреки их излишней заботе. Но это лишь на период Ливииной командировки, а так мы сами вполне справляемся с его воспитанием, а мамки-няньки лишь обеспечивают эскорт во время прогулок на улицу. Иногда еще Добрыня Никитич помогает, на правах крестного отца. Только он в большей степени партнер по забавам, чем наставник.

– Ах ты, батюшки светы! Да как же это?! Детям молоко положено пить. Испейте хоть глоточек, – взмолилась нянька.

– За папу, – предложила ее помощница.

– А я песенку спою, – перешла к угрозам третья.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю