Текст книги "Теперь ты в армии (СИ)"

Автор книги: Алексей Урусов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 26 страниц)

Глава 35

Близ Чернигова. Временный казарменный городок полка морской пехоты.

В этот раз о своей роте я докладывал сразу двум генерал-лейтенантам: вместе с Филиппом Павловичем Горпищенко в полк прилетел также командир морской пехоты России генерал-лейтенант Юлиан Николаевич Денисевич и два незнакомых генерал-майора. Совещание было «большим», главным на нём был ход передислокации полка в Крым и последующей передачи военного городка округу.

Так что до меня очередь дошла в самом конце. Я волновался, но доклад прошёл даже скучновато: за подсчётом количества вагонов и единиц транспорта, необходимых для завершения переброски полка, организации передачи казарм, котельной и складов комиссии от военного округа, руководству было не до какой-то роты и вопросов не последовало.

Лишь Горпищенко, обращаясь к сидевшему рядом Денисевичу, подвёл своеобразный итог: – Я лейтенанта Первозванова помню с весны, когда он формировал первый в морской пехоте взвод тяжелых снайперов, уверен, что и с ротой он справился. И Рубака, что первую роту в Крыму создаёт – его воспитанник.

– Знаю Логинского, толковый офицер, – согласно прошептал Денисевич.

– А Первозванов, к тому же, сам отличный снайпер, – так же негромко продолжил беседу Филипп Павлович, – он весной нескольким польским снайперам подвёл окончательный баланс, а накануне майских праздников, по Радзивиллу – это его выстрел был. Сегодня за это и награждаем.

Юлиан Николаевич с любопытством вскинул на меня глаза.

* * *

На построении полка, после выноса знамён и исполнения гимна, генерал-лейтенант Денисевич обратился к четырём учебным ротам, стоявшим на левом фланге: – Сегодня вы станете полноценными морскими пехотинцами и получите береты и тельняшки, а также капсулу с землёй, политой кровью первых морпехов Крыма. Берегите эти святыни, но ещё больше берегите свою честь – теперь она не только ваша собственность; по вашему поведению будут судить о полку, дивизии, о всей морской пехоте. Служите достойно, и император и командование вас не забудут.

«Коробки» полка трижды прокричали «Ура!» и командир морской пехоты приступил к награждению: один из комбатов, которого я знаю, получает Героя, ещё несколько офицеров – ордена, и почти половина из них также и сертификаты о дворянстве. Мы с воодушевлением хлопаем в ладони…

На удивление, нас из строя вызывают вместе со Спартанцем. Мы подходим, встаём рядом с Денисевичем, а он возвращается к микрофону: – Все знают девиз морской пехоты: «Где мы – там победа». И какой бы сложной ни была задача, морпехи её выполнят. Мы вообще обычно вступаем в сражение тогда, когда любые другие рода войск считали бы его проигранным. Поэтому именно нам государь-император и Генеральный штаб армии поручают значительную часть невыполнимых заданий, которые тем не менее, нужно не только выполнить, но и добыть для нашей Родины победу.

– Так было и на этот раз, – продолжает генерал-лейтенант. – Вы видели в новостях, что в конце зимы польские спецслужбы организовали покушение на первого замначальника одного из управлений Генштаба генерал-лейтенанта Владислава Алексеева, с помощью польского гражданина Любоша Корбы наняв для этого наёмных убийц. Генерал повёл себя мужественно и хладнокровно, под обстрелом наёмного убийцы пошёл с ним на сближение и будучи тяжело раненым, выбил у подлого польского наймита пистолет. Поскольку участие польской разведки в этом теракте было однозначно установлено, генеральный штаб разработал акцию возмездия и поручил её проведение морской пехоте.

Денисевич разворачивается к нам: – В конце апреля снайперская группа в составе лейтенанта Первозванова с позывным «Судья» и младшего лейтенанта Курочкина с позывным «Спартанец», исполнила приговор в отношении предателя, ставшего польским генералом, Тадеуша Радзивилла, и занимавшегося подготовкой польских снайперских подразделений и вербовкой снайперов для действий против наших войск в зонах локальных пограничных конфликтов. В этот же боевой выход одной пулей была уничтожена польская снайперская пара из двух высококлассных снайперш. По дипломатическим каналам польские спецслужбы предупреждены, что каждая их попытка теракта против российских должностных лиц встретит не только отпор, но и возмездие.

Денисевич разворачивается в сторону полковника, стоящего рядом, тот раскрывает папку и зачитывает: – Указ верховного главнокомандующего его императорского величества Николая Петровича Романова. За выполнение особо важного задания генерального штаба и проявленные при этом… наградить гвардии лейтенанта Первозванова Андрея Андреевича орденом Владимира третьей степени с мечами.

Денисевич достаёт из бархатной коробочки орден и вешает крест на ленте мне на шею.

Вскидываю руку к берету: – Служу Отечеству и государю-императору!

Полковник дочитывает указ: – Наградить гвардии младшего лейтенанта Курочкина Леонида Сергеевича орденом Владимира четвёртой степени с мечами.

Вижу, что Спартанец реально взволнован: его кадык поднимается вверх и он, не открывая рта, сглатывает.

Командир морской пехоты вешает ему на грудь крест, Лёня отдаёт честь: – Служу Отечеству и государю-императору!

Команды встать в строй пока нет; полковник всё тем же зычным поставленным голосом начинает зачитывать следующий указ: – … и проявленные при этом высочайшее снайперское мастерство, наградить орденом Георгия Победоносца третьей степени…

Я стою прямо и гордо, грудь вперёд, лицо держу мужественным и суровым, но про себя недоумеваю: надо же, за один выход – две награды.

Козыряю, получив орден…

Лёню Курочкина награждают медалью «За боевые заслуги».

Встаём с ним в строй, на подходе вижу, насколько приободрились молодые лейтенанты, стоящие во главе моих взводов: они реально увидели, как ценится «работа» подразделения, где они проходят службу.

Дальше начинается вручение орденов и медалей сержантам и матросам. По сложившейся традиции генерал-лейтенант Горпищенко награждает нашу роту. В этот раз наград мало – с прошлого награждения на День Победы времени прошло всего ничего, да и таких боёв, как в январе, за ленточкой, слава Богу, нет.

Ассистенты выносят и раскладывают на столах коробки; мои молодые лейтенанты получают наборы из тельняшки, берета и капсулы с землёй. Но перед этим каждый из них подходит к боевому знамени полка, и встав на одно колено, целует его. А потом четыре роты молодого пополнения выводят на середину плаца и ритуал вручения тельняшек и беретов проводят для них.

Вечером, проследив, чтобы матросы, обмывая очередные награды ничего не учудили, всем командованием роты идём в кафе – зная, что лейтенанты официально станут морпехами, мы кабинет заказали заблаговременно, а теперь ещё и наши со Спартанцем награды заодно обмоем.

Сидим в кафе. Забавно. Все лейтенанты, назначенные в роту, старше меня по возрасту. В принципе, по-другому и быть не могло: они в военные училища поступали в семнадцати-восемнадцатилетнем возрасте и нынешней весной, по окончании военных училищ, им было по двадцать одному-двадцать два года; двое из них женаты, а у одного и ребёнок есть. А мне – восемнадцать с половиной. Но я в их глазах – «старый боевой офицер», прошедший сквозь горнило военных испытаний и для полного антуража, чтобы соответствовать эпическому образу, мне только седины не хватает. Но тут мои матросы не доработали: они меня не только радовали, но и кровушки попили немало, но вот до седины не довели. Да и что я ими командовал? – всего нечего. Так что без седых волос, пока, во всяком случае. Но на отношение ко мне со стороны молодых офицеров это не влияет: оно ко мне подобающее, как к уважаемому и заслуженному Герою. Может быть, в самом деле, мне место среди таких вот офицеров, как мои взводные? Я же с детства мечтал защищать страну – и реально смог внести в это вклад.

Спартанец делится своей радостью: – Мне генерал-лейтенант Горпищенко шепнул, что Орден Владимира даёт право на дворянство, а вместе с другими имеющимися у меня наградами – на потомственное дворянство; указ императора только что вышел, меня не успели запросить, а так бы и сертификат о дворянстве сегодня выдали. Завтра напишу рапорт и через две недели дворянство получу. А в отпуске женюсь – есть у меня на родине на примете одна хохотушка.

* * *

Традиционный ужин генерал-лейтенанта Горпищенко и полковника Осипова перед отъездом «проверяющего из штаба округа» проходил в этот раз совсем уж поздно: вначале совещание, потом на плацу пробыли почти два часа, потом вместе с Денисевичем осмотрели казармы полка и подготовку техники для перевозки на юг…

– Ну что, уедешь через месяц, и видеться будем гораздо реже – я в Крым редко выбираюсь. Юлиан Николаевич остался доволен, передислокация идёт по графику, так что и при возвращении на прежнее место претензий к тебе быть не должно. Ну, за дальнейшие успехи в службе, – разлив коньяк по фужерам, Филипп Павлович посчитал сказанное за тост и слегка соударившись бокалами с Осиповым, глотнул.

Полковник Осипов согласно покивал: – Надеюсь, к середине августа все на зимних квартирах будем, а может, и пораньше. Не порядок, если полк двумя половинами живёт. Да и подготовку к предстоящим событиям наращивать надо: те мои батальоны, что уже в Севастополе, на неделе погрузке на корабли тренировались. А на следующей неделе будут отрабатывать морской десант. Так что по рельефу атакуемого побережья можно уже прогнозы строить, куда нас бросят.

– Пока неизвестно, но, думаю, в ближайшее время прояснится, – цокнул языком и слегка отрицательно потряс головой Горпищенко. – Но однозначно могу сказать, что те полки, что здесь на опорниках стояли, не просто в первом эшелоне пойдут, а на острие атаки будут – в них почти все матросы и офицеры боевой опыт имеют. А его никакими тренировками отработать невозможно.

Приподняв вилку от тарелки, привлекая внимание собеседника, Яков Янович поддержал друга: – Я специально два батальона притормозил, чтобы молодых офицеров и матросов, которых сегодня в морпехи посвящали, тоже через опорные пункты провести, и они по минимуму порох понюхали. А тех же дроноводов, миномётчиков и первозвановских снайперов на каждый опорный пункт дополнительно выделю, всех разбросаю: уезжаем же, больше ротацию проводить не потребуется.

– Жизнь продолжается, – провозгласил очередной тост Филипп Павлович, – за молодое пополнение: офицеров и матросов, сегодня ставших морпехами. За их службу! Пусть она у ребят сложится и будет долгой, как и жизнь!

Выпили. Закусили.

– Кстати, о Первозванове, – продолжил застольную беседу Горпищенко. – Обратил внимание, как он сегодня утром волновался на докладе? Нет? Не заметил? Ну, тебе сложнее было: мы-то, четыре генерала, напротив него сидели при докладе, а ты был сбоку и немного даже сзади и не всё видел.

Яков Янович подобрался, внимательно слушая, к чему ведёт беседу старый друг, а Филипп Павлович продолжал: – Я сегодня слушал его не так внимательно, как обычно: ему сегодня Юлиан Николаевич внимал и ещё два генерала. Вот Первозванов, видимо, от такого обилия «лампасов» и разволновался. Хотя держался молодцом. А я немного со стороны за ним понаблюдал: всё не давала мне покоя мысль о том, где же я такую породу и такие манеры наблюдал. Уверен был, что ведь видел же!

Генерал-лейтенант Горпищенко улыбнулся: – Сижу, анализирую. Годы своей морпеховской юности вспоминаю, друзей-товарищей, да и просто сослуживцев. И вот когда Первозванов сказал «представЬЛЯю резулЬтаты», меня не просто молния ударила, она меня сожгла до пепла и по ветру развеяла.

Видя, насколько Осипов сосредоточился на рассказе, Филипп Павлович улыбнулся: – Ты же знаешь, я в МосВОКУ учился, и в морпехи меня по выпуску направили. Так вот, будучи курсантом, я точно такой же акцент слышал единственный раз в жизни, когда крепко поссорился со своим командиром отделения. Мы, вообще-то с ним дружили и особых разборок за время учёбы с ним не было. Сейчас уже и не вспомню, из-за чего тогда сцепились: в ранней юности любой повод может стать причиной для драки не на жизнь, а на смерть. И вот стоим мы с моим командиром, держим друг друга за грудки, орём и вот-вот кулаки в дело пустим. Я вижу, что Коля, мой командир отделения, в ярости, какой я у него до этого не видел ни разу. И после, кстати, тоже. Я ему что-то ору и слюной на лицо брызгаю, он мне тоже. Матом кроем друг друга и прочей более сильной лексикой. И среди его тирады он называет меня «долбоящером». Знакомое, распространённое обращение в курсантской среде при ссорах. Но произнёс он это слово со специфическим акцентом, у него получилось «долЬбоящер». Я тогда просто заржал от этого, как конь, до коликов. Руки, естественно, отпустил. Хохочу: «Ха-ха, умора, долЬЬЬбоящер»! Командир тоже расхохотался, поняв в чём дело. На чём ссора, собственно, и закончилась. А Колька потом мне рассказал, что этот акцент у него был в детстве: специалисты «альвеолярные смягчения» убрали, но иногда, в такие вот минуты сильного волнения, они прорываются.

Яков Янович рассмеялся: – Вспомнил всё-таки, определил папашу нашего героического снайпера! И кто у тебя командиром курсантского отделения был? Что за Колька?

Горпищенко хохотнул в ответ: – Ну, так-то он даже в те года мало для кого был «Колькой», только для самых лучших друзей, к которым и я относился. А сейчас уж – тем более: к нему обращаются не иначе как «Ваше императорское величество Николай Петрович Романов»!

Вилка выпала из руки полковника Осипова и ударившись о тарелку, негромко звякнула: – Да ты что⁉ – только и смог он вымолвить, удивлённо качая головой.

– О, как! – подтверждающе качнул головой Филипп Павлович. – Сам в шоке! И после этого взглянул я на Первозванова другими глазами: на его леворукость, на ушки эти, немного прижатые к черепу, на соответствующие цвет волос и глаз. И прежде всего, на явный «романовский» признак – прищуривание левого глаза, оно такое, специфическое, когда не просто прищуривается глаз, а и кожа на веке слегка подрагивает. Сижу, перебираю приметы, а сам время от времени посматриваю на висящий у тебя в кабинете портрет государя-императора, да продлятся годы его благословенного правления, и Первозванова с «другом моим Колькой» * сравниваю. А как вышли с совещания, ещё до построения на плацу, озадачил своего адъютанта, и он мне фото из моего курсантского архива набросал, нашёл фотографии Первозванова и справку о нём подготовил.

– Вот, посмотри, – генерал-лейтенант Горпищенко достал свой смартфон и повернув его в горизонтальное положение, показал склейку из двух фото, – слева курсант Николай Романов на военной присяге, справа матрос Андрей Первозванов. Единственное существенное отличие – в головном уборе: у одного фуражка, у другого – бескозырка. Ну и остальные фото демонстрируют слишком сильную похожесть, свидетельствуя об общей породе, а не случайности. Первозванов посуше выглядит, да и ростом повыше, чем император в его годы, скулы у него чуть побольше развиты: это он, думаю, от других предков получить мог. А других серьёзных внешних отличий я не нахожу. А невнешние признаки – что акцент, что леворукость, что подёргивание глаза, кричат, что он Романов, причём – главная ветвь рода.

Убирая смартфон, Филипп Павлович, видя, что Осипов всё ещё находится «под впечатлением», кивнул ему с улыбкой: – Вот такие дела.

Осипов покрутил головой: – А я его на службу пытался завлечь тем, что дальше он служить будет в Севастополе – на круглогодичном курорте, где море и фрукты.

Филипп Павлович рассмеялся: – У него собственный дворец в Крыму: по вире получил от Радзивиллов.

– Пу-пу-пу, – задумался Яков Янович. – А ведь он у меня в каких только передрягах не побывал. И реально – едва не погиб, выводя раненых, и дроноводы посчитали его погибшим. Да и до этого на опорнике в составе взвода, и после – настоящий герой. Ну и как снайпер: тоже ведь каждый выход мог быть последним.

Генерал-лейтенант Горпищенко махнул рукой: – Ну, нормально же всё закончилось. А победителей не судят. Да и Первозванов не в претензии. Судя по его характеру, он бы в претензии был, если бы его от пуль прятали.

Москва. Аэропорт.

Самолёт после быстрого снижения бежит по полосе, а я всё ещё не очень верю, что год моей службы завершён. Быстро он промчался. И весь год получился как упоительная скачка во весь опор на взбесившейся лошади: дикий, необузданный, страшный галоп; ведь чуть не рассчитай движение и сорвёшься и голову свернёшь; но настолько это красиво в своём напряжении, что даже мысль попытаться придержать повод в голову не приходит, а придёт – тело восстанет против мозга и будет требовать: ещё, ещё, ещё больше скорости!

Я сижу в кресле рядом с Композитором и большую часть дороги мы молчали – видимо, как и я, Гриша прощался со службой и размышлял о будущем. После не сильного качка от трапа, пристыковавшегося к самолёту, открывается дверь и под аплодисменты пассажиров стюардесса приглашает первыми на выход «доблестных морских пехотинцев»: нас почти двадцать человек из «студенческого набора» и уволенные в один день, мы успели на вечерний рейс в Москву.

В зал прилёта вхожу, прикрываясь впередиидущими морпехами: мы все по форме, но я единственный офицер и Герой и привлекать к себе внимание не хочется. К нескольким матросам бросаются женщины, мужчины, дети – родственники дождались своих чад. Уши мгновенно забивает «гражданский гвалт», от которого я отвык.

Вижу среди встречающих Татьяну Антоньевну, Анатолия Дмитриевича, Марию Андреевну Мищерскую, Артура Гефта; неожиданно – Семёна и Церена Окиновых; и очень неожиданно – Ваню Штерича и Марину Ушакову. Попадаю в объятия и поцелуи… С каждым встречающим перебрасываюсь одной-двумя фразами.

И если красивая половина моих встречающих отмечает, в первую очередь, что я вырос, похудел и загорел, то вот мужчины удивлённо смотрят на мои награды: про Героя я сообщал, говорил, что награждали медалями. Но о том, сколько и каких наград, никто не знал. Но вот так, чтобы двумя рядами, на левой и правой стороне груди, блестя золотом, солидно тускнея серебром, чернея и краснея муаровыми лентами, они не видели. Ещё и Владимир третьей степени на шее.

Ещё не закончил приветствия, а меня за рукав тянет незнакомая девушка, рядом с которой стоит Композитор. Его встречающая?

– Гриша очень много про Вас рассказывал, Андрей Андреевич. Спасибо Вам громадное. Гриша талантливый, но такой несамостоятельный… – тараторит она и обняв меня, целует в щёку.

Композитор слегка тянет её в сторону и извиняясь, говорит: – Моя девушка, Кристина…

С улыбкой отвечаю ей: – Он притворяется, что несамостоятельный. Он настоящий морпех, один роты стоит!

– … скрипачка, вместе в колледже искусств учимся, – договаривает Гриша.

Я добавляю: – и оркестра!

Предлагаю Композитору взять одну из моих машин, чтобы добраться до Москвы, но он отказывается: – По железной дороге быстрее, сразу на вокзале будем и через час поедем… Домой… – произносит он с придыханием, будто всё ещё не веря, что служба завершилась. Так-то я тоже ещё не осознал…

Обнимаю Григория, прощаемся с другими морпехами и идём к машинам.

До стоянки разговариваю сразу со всеми, бодро машу головой и улыбаюсь на перечисляемые приветы, что мне передавали друзья и знакомые.

– Какие-то планы на сегодняшний вечер есть? Или лучше отдохнуть? – интересуется Анатолий Дмитриевич.

– Сразу домой, в приют, – отвечаю я, и вижу, что княжна Мищерская растроганно улыбается и слегка поправляет меня: – Дети его исключительно «дворцом» называют, или «домом»; психологически это для них гораздо домашнее, чем «приют».

Москва. Детский дворец «Галактика».

В холле меня встречают Любовь Степановна Карпинская, ещё с десяток женщин и пара мужчин. Приветствую с поклоном, директор по воспитанию машет руками: – Да ладно, тебе. Мы должны кланяться тем, кто нас защищает. А ты: герой и орденоносец. Рады видеть тебя дома, – широко улыбается она, заключая меня в объятия.

Я спрашиваю: – Детей я увидеть могу? Не поздно?

– Мария Андреевна, думаю это на пользу детям пойдёт, они так ждут… – с полувопросом-полупредложением обращается Карпинская к княжне Мищерской, и увидев её ободряющую улыбку, продолжает: – Тогда начнём с самых маленьких, для них уже поздновато, им скоро спать и лучше дать им потом час отойти от эмоций, чтобы угомонились перед сном.

Идём в «детское крыло», по пути пытаемся распределить время, чтобы успеть хотя бы по-быстрому обойти все комнаты.

Но, как и всегда с детьми, все планы летят в тартарары: едва мы входим в коридор, в одной из ближайших комнат открывается дверь и из неё выходит небольшой пацан. Вытаращив глаза на нашу делегацию, он на пару секунд застывает, потом широко улыбается, заглянув в комнату, кричит: – Папка с войны велнулся! – и подтянув пижамные штаны бежит ко мне, на ходу теряя тапки. Остановившись и оглянувшись, типа: взять-не взять, машет рукой и бежит уже босиком.

Я приседаю и раскрываю объятия.

– Папкаааа! – с криком врезается он в меня.

Из распахнувшейся двери выскакивает ещё несколько мальчишек и с улюлюканьем, криками и весёлым смехом наперегонки бегут ко мне. Открываются другие двери, в одной из них появляется голова девочки с двумя торчащими косичками.

Бум! – ударяется в меня ещё один пацан-снаряд. Бум! Бум! Бум!…

Больше я ничего не вижу, только по не сильным толчкам ощущаю, что куча мала вокруг меня становится больше, а по тонким девчачьим всхлипам понимаю, что красивая половина малышни тоже подтянулась.

Меня обнимают, целуют, что-то рассказывают сразу в несколько голосов. Меня чмокает очередной мальчонка с заплаканным, но улыбающимся лицом. И я его понимаю… у самого слёзы текут… И улыбка у меня до ушей. Глупо, наверное, я сейчас выгляжу.

Смогу ли я оставить их ещё раз, чтобы вернуться и продолжить службу в морской пехоте?

Или вот это служение для меня важнее любой другой работы? И не воспримут ли дети, если я снова уеду, этот мой поступок как предательство?

* «Друг мой Колька» – советская кинодрама 1961 г. о школе, экранизация одноимённой пьесы А. Хмелика.