Текст книги "Теперь ты в армии (СИ)"

Автор книги: Алексей Урусов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 26 страниц)

Поднимаюсь, целую крестик, надеваю цепочку. Верчу головой: во сне польские дроны появились быстро. До этого момента всё совпадало, кроме разговора с Небесным воинством… Есть! Вот они – квадрокоптеры над макушками деревьев на окраине леса. Я довольно улыбаюсь – всё идёт, как предначертано, а значит, ни один беспилотник пройти через меня не должен и ничто не помешает моему взводу добраться к нашим.

Беру в руки винтовку и тихо шепчу: – Спасибо, Роза. Мы с тобой немало жизней спасли за эти командировки. Если что, прощай, буду рад, если ты попадёшь в хорошие руки!

Дроны летят кучно, бестолково, как будто растревоженный осиный рой. Много их, смертельно много. Жду. Во сне я действовал правильно, потратив патроны из винтовки на дроны управления. Так и есть – они тоже показались над полем. Три выстрела – и три квадрокоптера, точнее, гексакоптера, падают на землю. Бросаю винтовку в воронку, радуюсь, что она упала на мою куртку, не перепачкавшись в земле и не забив ствол грязью. Упираю в плечо приклад автомата, перевожу его на одиночную стрельбу и выискиваю в рое самые большие беспилотники. Прицеливаюсь, открываю стрельбу. Жаль, не все удаётся сбивать с первого выстрела. Но дроноводы, увидев, что взять меня с наскока не получилось, придержали квадрики, вырвавшиеся вперёд, сформировали какой-никакой строй, и распределив его по высотам, начинают приближаться объёмным веером.

Их слишком много, я не могу удержать их на расстоянии и постепенно дистанция сокращается. Расстреливаю магазин, перецепляю его и продолжаю стрельбу. Большим пальцем надавливаю на рычаг переводчика огня и начинаю стрелять короткими очередями. Отбрасываю пустой магазин, цепляю новый.

Третий магазин расстрелял ещё быстрее. Хватаю одну за другой «лимонки» и бросаю их с расчётом, чтобы что-то выбить осколками. Затем вновь поднимаю ствол автомата и длинными очередями продолжаю стрельбу. Очередной дрон падает буквально в двух десятках метров от меня, взрывается и мою ногу пронзает боль – ранили. Но мне не до того, расстреливаю мчащийся на меня беспилотник, сбиваю ещё один, буквально в пяти метрах от меня, и я чувствую небольшой толчок в корпус – значит, ещё одно ранение получил. Ко мне летят ещё два дрона… а у меня пустой магазин, и присоединить новый я не успеваю. Хватаю автомат в районе магазина и бросаю в ближайший квадрокоптер: автомат стволом попадает по пропеллеру, которое тут же лопается, а ремнём цепляет за корпус; «Калаш» вместе с квадриком кувыркается и взрывается. Чувствую, как меня еще раз чиркнуло осколком.

Остался один беспилотник, и я довольно улыбаюсь: они не прошли. Немного задумчиво повисев, дрон разгоняется, чтобы врезаться с меня. На рефлексах нащупываю на камне сапёрную лопатку, размахиваюсь, ударяю ею по дрону.

Яркая вспышка бьёт мне по глазам. А дальше – темнота!

Москва. Административно-жилой комплекс «Галактика».

Сестра Татьяна, а ныне мужняя жена Татьяна Антоньевна Губкина, пришла домой: с минуты на минуту должен был подъехать на обед муж, и Татьяна старалась к его приезду всегда полностью накрыть стол: каждая минута у супруга была на счету, управление холдингом требовало уйму сил и времени.

Она хлопотала на кухне, когда её неожиданно пронзила боль. Особенная: она знала эту боль, с её телом и болезнями не связанную. Сев на табурет, Татьяна негромко заплакала.

Вошедший Анатолий Дмитриевич обеспокоенно бросился к жене: – Что с тобой милая? Плохо? Врача вызвать?

– Андрею больно. Очень больно. Сейчас. Он на грани жизни и смерти.

Немного поразмышляв, муж предложил: – Может, сделать что? Позвонить в его часть?

– Если только отцу Игнатию; и заказать молебен об Андрее и исцелении раненого. И Перловым сообщить, и Артуру.

Западная зона локального пограничного конфликта. Серая зона между русскими и польскими позициями.

По многочисленным обломкам дронов и свежим рытвинам от взрывов боеприпасов, которыми они были начинены, польская группа спецназа, искавшая русских раненых, трусливо сбежавших с опорника, мгновенно поняла, что они вышли на место сражения. Раскинувшись в линию, спецназовцы почти бегом приближались к угловатому серому камню, одиноко торчавшему на поле, где у русских были позиции.

Русские солдаты… Солдат… Один… Лежал в воронке, головой в сторону её дна, с неестественно согнутой правой рукой и откинутой левой и смотрел в небо. Его нога и грудь были залиты кровью, струйка крови запеклась на шее – от уха к плечу. Рядом с солдатом, на расстеленной куртке, смотрела стволом в небо аккуратно уложенная снайперская винтовка.

– Остальных поищите, где-то должны быть. Или сбежали все после боя? Что ж они винтовку не забрали? – отдал распоряжение офицер, возглавлявший группу.

Спецназовцы быстро рассредоточились, заглядывая в ближайшие воронки и проверяя небольшие кусты в поисках русских. Обследовав округу, они возвращались с докладами, что никого не обнаружили. Но офицер уже и сам понял, что русский солдат бился один: все квадрокоптеры атаковали его. Вот он стоял возле камня, земля вокруг которого притоптана и усыпана плотным слоем стреляных гильз. Валялось несколько колец от гранат – значит и «лимонками» бросался в приближающиеся беспилотники. Примотанные изолентой друг к другу два рожка с патронами лежали здесь же, на камне.

– Не успел перезарядиться, – подумал офицер, – близко дрон подлетел, и он в него кинул автомат. А оставшиеся квадрики его добили.

Подняв погнутую и покоцанную осколками сапёрную лопатку, офицер удивился: – Он лопаткой от беспилотника отбивался? Это же какие нервы надо иметь?

– Марек, глянь снайпера, – дал он команду капралу, подошедшему с докладом.

Марек шагнул в воронку, наклонился над снайпером и приложил руку к его сонной артерии: – Зимний ***. Остыл уже. Весь в крови. Давно лежит, кровь засохла. Мёртвый. Но улыбается.

– Саид, Абдул, достаньте снайпера и уложите для эвакуации. Вы, двое, помогите, – распорядился офицер.

Арабы тихо, но недовольно забубнили что-то на своём языке, и командир группы спецназа с ненавистью сжал зубы: «учеников» ему навязали и деться было нельзя, приходилось их «учить». Но как их чему-то учить, если эти тупые черномазые ничему учиться не хотят? Все их желания – пожрать и куда-нибудь спрятаться поспать. Ходят всё время толпой, что-то цедят сквозь зубы, при любой возможности садятся на корточки в кружок и что-то своё трут. И если сделаешь замечание, то здесь, «в серой зоне», в тебя случайно может прилететь шальная пуля и никто разбираться не станет, чья она на самом деле. И в открытую с ними не схлестнёшься – на пять польских штурмовиков-разведчиков в его отряде больше десятка негров и арабов. Ученички!

Капралу он пояснил: – Снайпер, даже мёртвый, денег стоит. За него нам заплатят. Жаль, что умер, а не раненый.

– Саид, и винтовку возьми, – еще раз дал команду офицер.

Видя, как Саид спустился в воронку, поднял винтовку и положив на плечо направился к остальным солдатам, офицер подумал: – Вот же тупизна! А если бы она была заминирована? На прошлой же неделе им объяснили эту тему, показывали, каждый учился извлекать предметы безопасно. Но если не дал Бог мозгов, то и Аллах не поможет: учи – не учи, толку не будет.

Подойдя к группе, готовой начать движение, офицер взглянул на погибшего солдата.

– Не солдат это, а морской пехотинец: вон у него русский флотский флаг; понятно, почему он так сражался: они, как и русские десантники, вообще безбашенные, – высказался капрал. – Что он весь в шевронах, как будто на свадьбу собрался? Вон – герб, флаг, эмблемы, всё металлической ниткой шитое, блестит, видно же издалека; надпись большая на груди красными буквами «Мы русские. С нами Бог».

– На свадьбу и пришёл, – согласно кивнул командир группы. – Подготовился: шевроны вон, новенькие, ни разу не надевал, берёг. Он знал, что умрёт и надел всё лучшее. Смерть это и есть обручение, только со смертью.

Про себя офицер подумал: – Достойная смерть. Если бы у меня была рота морских пехотинцев из таких фанатиков, как этот погибший снайпер, я бы через две недели Москву захватил. Хотя нет – лучше Варшаву. Если пойдёшь на Москву, против тебя и встанут вот такие фанатики…

Но озвучивать мысли из своей головы он не стал, вместо этого подав команду: – Вперёд, марш!

* Сон описан во второй книге цикла, главе 29, во втором эпизоде.

** В православном вероучении к «церкви воинствующей» относится церковь земная – верующие люди, праведные и грешные, которые ведут борьбу с грехами, а к «церкви торжествующей» относится церковь небесная, которую наполняют все небесные силы и святые, они уже победили власть греха.

*** С польского «холодный».

Глава 20

Западная зона локального пограничного конфликта. Российский полковой пункт управления дронами.

Продолжая наблюдать за движением колонны с ранеными, оператор отслеживал и полёт ещё двух «Шмелей» и через несколько минут доложил: – Один из «Шмелей», что послали за бегущим, его обнаружил. Стоит в поле, около какого-то холмика. Может, они там что-то спрятали, и он вернулся, чтобы забрать?

– Второго «Шмеля» туда же перенаправь, а этот поближе подведи, – дал команду дежурный пункта управления дронами.

– Он шевроны на себя цепляет. На колени встал, крестится. Похоже, молится. Точно. Встал, крестик надел. Товарищ капитан, он к бою готовится. Винтовку в руки взял, а рядом автомат лежит, магазины раскладывает, – оператор всматривался в картинку, пытаясь понять происходящее.

– К какому бою? Огляди поле: может движется кто, – капитан поднялся и встал за спиной у оператора.

– Осмотрел. Никого нет. Пусто.

– Лицо поближе сделай, – распорядился дежурный. – Это же этот, сержант из молодых, что «Георгия» получил. С позывным «Судья» из взвода Ходырева. И выходят, наверное, остатки этого взвода. Сейчас, связистов извещу, чтобы передали эвакуационной группе, кого их встречать направляют.

Через полторы минуты дежурный вновь встал за спиной у оператора и спросил: – Ну что там? Как обстановка?

– Летят, – со злостью протянул оператор.

– Кто летит?

– Вон, поляки, – матрос приподнял «Шмеля», развернул его камеры на запад.

У слабенького дрона на хватало разрешения камеры, чтобы в подробностях разглядеть серые точки, приближавшиеся с запада, но было понятно, что это квадрокоптеры. Офицер присвистнул: – Он против них воевать собрался? Да они его за две минуты заклюют такой стаей. Ааааа… вот он зачем побежал навстречу – чтобы раненых прикрыть и дать им возможность уйти.

– Подальше отлети и наблюдай. Жаль, что «Шмели» мелковаты, мы ему ничем помочь не сможем: даже маленький дрон нам не сбить.

На несколько минут всё внимание офицеров и операторов пункта управления дронами было приковано к картинке, которую транслировали два «Шмеля»: вот судья вскидывает снайперскую винтовку, несколько раз стреляет из неё и отбрасывает в воронку, хватая автомат; один из «Шмелей» был ближе к Судье и помимо видео, из его микрофона были слышны негромкие хлопки – это автомат в опытных руках сержанта огрызался, отправляя пули во вражеские квадрокоптеры. Короткие манипуляции с заменой магазина и автомат начинает стрелять очередями; брошенные гранаты ухнули в микрофоне.

Стрельба… И попытка сбить последний дрон. Граната, привязанная к дрону, взрывается на расстоянии вытянутой руки от Судьи, он ударяет по дрону лопаткой и отброшенный взрывной волной, падает в воронку.

Сквозь тишину, царившую на пункте управления, дежурный дал команду оператору: – Пролети над воронкой, пониже опустись.

Оператор молча выполнил команду и доложил: – В крови весь. Не дышит.

Офицер вернулся на своё место, помолчал минуту…

– Зарядка какая у «Шмелей»? – задал он вопрос оператору.

– Ещё есть, но долго летать не смогут. Им же ещё до «Стрекозы» возвращаться.

– Сбрось маячок и высылай в эту точку два новых дрона. Эти отправляй к «Стрекозе».

Спустя десять минут, наблюдая картинку от новых «Шмелей», оператор доложил: – Похоже, поляки местность прочёсывают. В линию идут, к камню…

Глазами двух новых дронов на пункте управления наблюдали, как польский спецназ, осмотрев местность, погрузил мёртвого морпеха на носилки и направился на запад.

– Наши раненых встретили? Где сейчас эвакуационная группа? В ней штурмовиков сколько? – дежурный засыпал оператора вопросами.

Выслушав ответ оператора, офицер с досадой покрутил головой: – Трое, это слишком мало. Сейчас в штаб доложу, может, вышлют группу быстрого реагирования.

Лейтенант, помощник дежурного, взглянув на большую карту, висевшую на стене, проговорил: – Не успеют. Поляки уже уходят. Здесь расстояние километров пять, не меньше, это почти час хода. А поляки за это время дальше уйдут. И дронами их наверняка сейчас прикроют. Слишком далеко от наших позиций. Мы мёртвого Судью будем вытаскивать, и ещё ребят потеряем. Господи, прими душу православного воина Судьи, жизнь свою положившего во спасение раненых. А имя его ты знаешь, Господи!

Русско-польская граница. Бывший русский взводный опорный пункт, захваченный польскими войсками.

Холодно. Мороз аж не до костей, а и кости от холода сводит. Сыро. Темно. Просто могильные темнота и сырость. Я что – наконец-то умер? Укатали Сивку крутые горки? И Данте был прав – в аду холодно? *

Я пытаюсь размышлять, но мысли ворочаются как-то лениво, неохотно, похоже, мозги тоже примёрзли к черепу. Хотя мне теперь спешить некуда – впереди века таких размышлений. Главное – раненые матросы должны были выбраться к нашим. И Композитор живой – если бы он погиб под тем танком, я бы себе этого до конца жизни не простил… О, до вот этого момента – это же и есть конец жизни. Или даже после конца.

Мои неспешные размышления прервал негромкий, но отчётливый стук: «Тук!».

Я попытался сосредоточиться и понять, откуда идёт звук… О, надо проверить магическое зрение. Оказалось, зрение работает. Оглядываюсь вокруг себя. И опять слышу короткое и решительное: «Тук!».

Это внутри меня. Сердце! Оно стучит с частотой один раз в десяток секунд. Меня что, похоронили с работающим сердцем? Оглядываю всего себя магически зрением: не так, чтобы очень, но и не смертельно, до свадьбы заживёт. Или всё же уже смертельно? Вроде, я скорее жив, чем мёртв. Начинаю даром постепенно ускорять работу сердца. Удивляюсь – меня явно лечили: впечатление такое, что «подушечками» дара штопали места ранений. Дальше заживляю раны, прокачиваю кровь по организму. Чувствую, как становится теплее, хотя зуб на зуб по-прежнему не попадает.

Москва. Кремль.

Сегодня цесаревич Александр решил лечь спать раньше – свадебные мероприятия продолжались и почти на всех он должен был присутствовать, и бесконечная череда балов, приёмов, концертов вымотала. Уснул почти сразу, едва коснувшись подушки. Но сон удивил: во сне он лежал в абсолютно тёмном и сыром склепе.

– Я что, умер? – удивился Саша. А ещё его трясло от холода, который буквально пронизывал каждую клетку тела.

– Но мёртвые же не мёрзнут, – удивился цесаревич. – Это как бы их естественное состояние.

И тут он услышал негромкий стук: «Тук!», напрягся, прислушиваясь, и проснулся. Сердце билось. Он живой! Цесаревич негромко щёлкнул пальцами, включая свет. Посмотрев на термометр, убедился, что в комнате оптимальная температура, да и не трясло его от холода больше: это ощущение осталось там, в липком, страшном, безнадёжно-холодном сне, который уже улетучился.

Русско-польская граница. Бывший русский взводный опорный пункт, захваченный польскими войсками.

Похоже, что с главным вопросом разобрались, и я скорее жив, чем мёртв. Причём, как и всякому нормальному живому морпеху, мне очень хочется есть. Осталось понять, где я смогу найти еду. А для начала разобраться – где я. Энергетическим зрением оглядываю округу – поблизости от меня по дуге несколько мест со скоплениями коричнево-зеленоватых пятнышек. Понятно, это люди, но не похоже, чтобы русские – энергетические оттенки у них не наши, больше на польские похожи.

Замечаю, что одно из «энергетических пятнышек» приближается ко мне и через несколько секунд слышу топот, лязг и скрип открывающейся двери. Слабенький фонарик от смартфона освещает помещение, и я сквозь полусомкнутые ресницы понимаю: это наш склад угля, ну и дров. Точнее, был нашим, пока мы были на опорнике. А теперь, похоже, здесь поляки.

Набрав дров, польский солдат убегает. Я продолжаю себя лечить, параллельно разрабатывая план действий: раз я не умер, то и валяться нефиг; у меня долгов накопилось – огроменная гора, и прежде всего, надо рассчитаться за Ходырева, потом за Поэта, Шкипера и за всех матросов, что здесь, рядом, во взорванном блиндаже покоятся. И за наглую попытку меня убить – тоже. А то повадились – чуть что, сразу убивать.

Раз поляки не спят, значит не очень поздно, и наверняка, и ещё кто-то за углём или дровами придёт. А кто к нам за поленом придёт – от полена и погибнет. Сажусь, чувствую, что слабоват, но даром себя восстановил и в целом боеготов. На четвереньках, аккуратно шаря руками, перебираюсь до поленницы, выбираю полено поувесистее и возвращаюсь на своё место. Хорошо хоть на дощатый настил меня кинули, а не на угольную пыль…

Ждать пришлось недолго: минут через пятнадцать дверь распахнулась, польский солдат, громыхая ведром прошёл в кладовку, поставил ручной фонарь и начал лопатой набирать уголь.

Короткий прыжок, удар поленом по затылку, и он падает на кучу угля. Готов… Проверяю убитого: у него на поясе штык-нож – для меня это очень ценное приобретение; смартфон, зажигалка, фонарь. Вот же гад – не то, чтобы банку тушёнки с собой принести, так ведь ни шоколадки нет, ни сухарика… Придётся самому идти искать: раз уж от ранений не умер, то умереть от голода – позор для морпеха. Долго тянуть нельзя – поляки там уголь ждут: не греет их земля русская.

Изредка погромыхивая ведром, прохожу по траншее до блиндажа, резко открываю дверь и прыгаю вперёд. Два поляка, сидевших около печи, даже встать не успели. Протираю тканью штык-нож. Неплохие трофеи – автоматы, гранаты, снаряжение. Плюс – накрытый стол. Очень быстро перекусываю, вооружаюсь и двигаю дальше – в двух десятках метров ещё один блиндаж. Там трое. Раз схема себя оправдала, то и новую выдумывать не буду – прыжок, орудую ножом… В этот раз один из солдат вскочить успел, но сопротивления не оказывал и его глаза были полны ужаса. О, как: раз морпеха боятся, значит морпеха уважают.

Немного отдыхаю, снова перекусываю и чувствую, как энергия наполняет организм. Великое дело – сало; вот где содержится жизненная сила. А ещё – в котлетах!

Впереди самый сложный блиндаж – там пятеро. Пока жду, этот блиндаж покидает одна «энергетическая точка», быстро перемещается мимо меня по траншее. Он что – за углём? Вскакиваю, иду следом, фонарь держу на уровне лица и свечу вперёд. Догоняю его вовремя – зайдя в хранилище топлива, он тут же выскочил оттуда. Навстречу моему ножу. Прикрываю ему рот, заталкиваю обмякшее тело назад.

По траншее иду к блиндажу. Там четверо. Многовато для меня. Перед тем, как войти, бросаю оставшиеся крохи дара, чтобы их «притормозить» и заскакиваю внутрь. Первый, сидевший ко мне спиной, свалился сразу же, второго я завалил ножом с разворота. Двое других метнулись к углу, где было сложено оружие, но я преградил им путь. Странно: вроде взрослые мужики, видно, что опытные «штурмы», а в глазах – ужас. И тут до меня доходит: они же меня «мёртвым» видели. По-польски шепчу: – Я нежить, слуга некроманта. Меня уже шесть раз убивали.

Похоже, этим я у них отбил последнюю волю к сопротивлению. Сложив всех в угол, обнаруживаю свою винтовку: поначалу я её и не заметил, прикрытую другими стволами. Беру снайперку, поглаживаю её, тихо шепчу: – Повоюем ещё, Роза. За пацанов рассчитаемся.

Ничего не могу с собой поделать – снова бухаюсь на стул, подогреваю и уговариваю две банки тушёнки. Долго не ел, плюс кровопотеря, и чтобы восстановиться, нужно в топку подбрасывать что-то более-менее съедобное.

Пока ем, прикидываю: в траншеях остался один человек – он в бывшей каюте Ходырева. Видимо, офицер. Еще четыре точки, парами, находятся метров двести на восток. Наверное, поляки оборудовали передовые посты или уже начали копать траншеи. Решаю оставить офицера для задушевной беседы в финале, иду в сторону передовых постов. Метров за сто, начинаю их немного «пригашивать» даром; на всё про всё ушло меньше двадцати минут.

Уже через полчаса, растолкав подвыпившего польского офицера, и отругав его за пьянство на боевом посту, приступаю к допросу: – Почему на опорном пункте так мало солдат? Какие планы у польского командования? Где вы взяли столько африканцев?

Заикаясь и с ужасом смотря на меня, офицер отвечает: – Днём русские разбомбили понтон и часть моих солдат забрали на штурм – там, севернее, сопротивление оказалось неожиданно сильным и нужно дожимать, а пополнение прибывать перестало после бомбёжки. В планах закрепиться на захваченных опорных пунктах и удерживать их. Африканцы поступают с баз, которые построены вдоль границы, а туда их свозят со всей Европы.

Ну, раз он не запирался, то и я поступил благородно: умер он как офицер, от пули.

Баррикадируюсь в одном из блиндажей, еще раз плотно ем и ложусь спать, постаравшись поставить дар в «дежурный режим» для наблюдения за округой. А перед этим иду умыться и посмотрев в зеркало понимаю, почему поляки чуть не обделывались, глядя на меня: бледное, почти серое лицо с торчащими скулами и лихорадочно горящими глазами, с кровавыми шрамами на лбу и щеке и порванным ухом. Плюс, заляпанное грязью и угольной пылью. А форма – в коричневато-красных пятнах высохшей крови.

Близ Чернигова. Временный казарменный городок полка морской пехоты.

Последнюю неделю командир полка морской пехоты полковник Яков Осипов считал не дни, а сутки: как только стало понятно, что «провокации» на линии соприкосновения перерастают в полноценные боевые действия с попытками захвата опорных пунктов, он перевёл штаб на круглосуточный режим работы и для себя приказал поставить кровать здесь же, в кабинете.

Сегодня, проснувшись рано утром, полковник Осипов пребывал в приподнятом настроении, и причина была простой – весть, которой он поначалу не поверил: когда вчера днём с объединённой базы сообщили о выходе из окружения остатков взвода Ходырева, он даже засомневался в адекватности поступившего доклада, так как уже смирился с предстоящей потерей. Но информация оказалась точной и поздно вечером морпехов привезли в полк. Яков Янович не удержался и сам вышел их встречать, наблюдая как матросов на носилках заносят в госпиталь. Он тискал их в крепких объятиях и каждому шептал: – Молодцы, морпехи! Горжусь вами.

А когда из машины вытянули носилки с Лыжником – Максимом Якубовским, Осипов остановил санитаров и встав на одно колено перед сержантом, погладил его короткий ёжик и обнял: – Не только от меня спасибо, Максим. От матерей и отцов, от жён и детей этих матросов.

– Это Ходырева и Первозванова надо благодарить, они всё сделали. Я так: помогал малёхо.

– Выздоравливай, сочтёмся славою, – ответил комполка, вставая. А про себя подумал: – И вот так ведь каждый – других выпячивает. Не сожги Лыжник несколько БТРов; а потом раненый и без одной ноги, ухитрись подбить два танка, то неизвестно, каким бы был результат той последней польской атаки. И не организуй он по команде Ходырева с командирами отделений грамотный «магический» огненный вал, насколько больше бы были потери.

К утру штаб полка обработал данные из журнала боевых действий, рапорта и доклады матросов, снял данные с налобных камер. Перелистывая подробный обзор, поминутно восстанавливавший героическую оборону подопечных Ходырева, Осипов радовался тому, насколько умело был организован бой взводом. И только короткие фразы: «В 10.42 убит матрос… в 11.16 убит матрос… в… убит младший сержант…»… щипали болью его сердце.

– Представления на награды? – Яков Янович поднял глаза на начальника штаба, сидевшего рядом.

– Готовим, – согласно кивнул подполковник, – представления на ордена и медали и похоронки к четырнадцати часам будут готовы.

– Да, и вот ещё что, пока не запамятовал, – командир полка нажал на клавишу связи с центром обработки информации и проговорил в микрофон: – Вам поступило видео в исходном качестве со «Шмелей», где Судья бой ведёт?

Дождавшись утвердительного ответа, Осипов распорядился: – Подготовьте нарезку минуты на полторы-две. К полудню жду.

Русско-польская граница. Русский взводный опорный пункт.

Ночь прошла на удивление спокойно: никто меня не беспокоил. Я проснулся ещё затемно, прямо в траншее сделал небольшую зарядку, с удовлетворением отметив хорошее самочувствие. Продолжением зарядки стали похороны поляков – не загрязнять же ими опорник. Сношу их в ближайшие воронки и немного присыпаю землёй, будет время, похороню по-Божески. Собираю оружие, расставляю его несколькими «гнёздами»: когда начнётся атака, а в том, что она будет, я не сомневался, я смогу вести огонь их нескольких стволов, и будет казаться, что здесь морпехов много. Около каждой позиции выставляю по два-три миномёта – от них к «гнезду» протягиваю канаты, дёргая за которые производится стрельба. Удовлетворившись подготовкой, обхожу траншею, кое-где подправляю, чтобы можно было быстро и незаметно перемещаться. Магическим зрением вижу, что на ближайших опорниках тоже зашевелились – на них примерно по полтора десятка солдат, которые, проснувшись, изображают жизнедеятельность. Тоже мне, штурмовики: ни зарядки не провели, ни с бревном не побегали.

* По Данте в самом глубоком, девятом круге ада, описанном в «Божественной комедии», очень холодно: там находится ледяное поле Коцит, где мучаются, вмёрзнув в лёд сам Люцифер и другие предатели.