Текст книги "Теперь ты в армии (СИ)"

Автор книги: Алексей Урусов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 26 страниц)

Глава 24

Московская область. Загородный дворец Константина Михайловича Романова, дяди императора.

Субботний завтрак в семье дяди императора Константина Михайловича прошёл в рабочей, но приподнятой атмосфере: всем взрослым предстояло работать, но присутствие молодёжи в лице курсантов, отпущенных в увольнение, радовало бабушку и мам, и они создавали позитивную атмосферу за столом, стараясь накормить «детей» вкусняшками.

Закончив завтрак, как всегда, – чашкой кофе, Константин Михайлович отправился в кабинет – собираться на работу.

Собравшись и выйдя во двор, он удивился всеобщей оживлённости и не преминул поинтересоваться: – Что за шум, а драки нет?

Подошедший охранник сообщил: – Пётр Фёдорович с управлением автомобилем не справился, врезался в кусты.

Пётр, крутившийся возле своей машины, откликнулся: – Да тормоза у меня отказали, вот под уклон и въехал.

– Ну-ка, глянем, – заинтересовался Константин Михайлович и зашагал к автомобилю, только что извлечённому с обочины.

Слесаря открыли капот, удивились и пожали плечами в недоумении, увидев двигатель, забрызганный маслом.

Причину нашли быстро – лопнул один из патрубков.

– Не, не лопнул, – уверенно заявил старший слесарь, рассматривая трубку, – он подпиленный. По надпилу и разорвало.

– Уверен? – с недоверием спросил Романов.

– На сто процентов, Ваше высочество; я автомобилями этого модельного ряда лет двадцать занимаюсь, каждый винтик знаю. Изначально на патрубках не бывает таких пропилов, – слесарь развёл вымазанные в масле руки и указательным пальцем вытер нос, шмыгнув им при этом.

Константин Михайлович тут же отошёл от автомобиля и подозвав начальника безопасности, объявил: – Боевая тревога! Всех Романовых, в первую очередь женщин и детей, а также находящихся на выезде, срочно эвакуировать на объект «Бункер»! Я Михаила Михайловича извещу, чтобы они тоже эвакуировались. Приступить к эвакуации!

Близ Чернигова. Временный казарменный городок полка морской пехоты.

Очередной, привычный за последние дни вызов в штаб полка – иногда мне и по десять раз приходилось сюда бегать: расписаться за что-то, получить какую-то хитрую инструкцию, да и совещания у начальника штаба чуть не каждый день. На входе дежурный по части направляет меня в «секретку», захожу туда. Сидят два уже знакомых мне представителя с завода Лобанова.

Поднимаются: – Поздравляем, лейтенант. Героем мы тебя видели, а офицером нет, так что искренние пожелания успехов в службе!

– У нас, конечно, не подарок для тебя, – продолжает инженер, – но вещь, которая тебя должна порадовать.

– Михалыч, покажи сокровище, – обращается он к слесарю.

Тот достаёт из-под стола гнутый вытянутый контейнер в маскировочных пятнах, открывает и бережно держа в руках, кладёт на стол винтовку. Я охаю – элегантная, длинная, в сплошном черном окрасе, с насадкой на стволе она производит впечатление мощного и грозного оружия.

Выдыхаю: – Реально, сокровище! Настоящая «Леди в чёрном».

Видно, что инженер такой оценкой доволен: – Я перед прошлым отъездом на завод заходил к полковнику Осипову документы закрыть, и говорил он, что тебя будет на взвод сватать, и сомневался: согласишься ты или нет. Я ему ответил, чтобы дождался нас и как только Первозванов увидит новую винтовку – никуда не денется! Так что знакомлю тебя с нашей красавицей: одна из лучших в мире крупнокалиберных винтовок. Изделие не дешёвое; злые языки говорят, что наши крупнокалиберки стоят как танк. Врут, конечно: нам ещё есть куда стремиться. Но сам посуди: работа вся ручная, тот же ствол – сделан из сплава, в котором почти сорок компонентов. И везде так же – передовые технологии и тонкая работа высококлассных специалистов.

– Наша красавица на три километра вполне способна «поцеловать» так, что это будет последний поцелуй в жизни целуемого, – улыбается инженер. – Это вообще её штатный прицельный снайперский огонь по документации. Максимальной дальностью применения считается три с половиной километра, а рекордное поражение из неё – четыре двести; представь: пуля одиннадцать секунд летела.

Слесарь напоминает: – Имя бы ей дать. Вы первый владелец, она сейчас только номер имеет, для такого изделия непорядок.

Верчу винтовку в руках: красивая, жёсткая, чёрная и нежная: – Я назову её Алия, «Возвышенная», в память об отважной девушке-снайпере *.

– Идём дальше – инженер становится серьёзным и сосредоточенным. – Мы тебя сюда, в секретку, вызвали из-за патронов: они реально секретные, изготовленные по жутко сложной и засекреченной технологии.

Слесарь достаёт и кладёт передо мной необычно длинный винтовочный патрон.

– У патронов тоже есть наименование: «Страж». Каждый патрон учтён и имеет свой чип, отчёт об использовании при выстреле прописывается в чипе магазина. В нижней части пули находится две специальных секции, обеспечивающих устойчивый полёт пули и отделяющиеся от неё после двух километров полёта. Думаю, тебе понятно, что патроны охрененно технологичные и недешёвые, реально каждый «Страж» как недорогой автомобиль стоит. Но сейчас на вражеского солдата иногда с десяток квадрокоптеров расходуют, а эта винтовка с такими патронами в опытных руках – очень результативное и грозное оружие.

Согласно киваю. Ещё раз осторожно беру винтовку, чувствую её металлическую тяжесть и моё лицо отражается в её воронёных деталях.

Может, ну её нафиг, эту гражданку? Я даже без магической силы нашёл себе место в армии. Точнее, мне нашлось: благодаря Трегубенко и Козлову, Ходыреву и Осипову, моим сослуживцам-матросам и сержантам. Они «вписали» меня в военную структуру так грамотно, что я за полгода с «начальным высшим» дорос до офицера и Героя России. Может, это и есть знак – и здесь моё место?

Загородная база – объект «Бункер», принадлежащий младшей ветви Романовых.

Весь день семьи Константина Михайловича и Михаила Михайловича Романовых находились в томительном ожидании. «Бункер» был эвакуационным объектом, где они могли разместиться и вести длительную оборону, а на организацию отдыха и бытовых условий внимания обращалось мало. Предполагалось: если уж Романовы вынуждены будут эвакуироваться сюда для защиты своих жизней, то ситуация будет такой, что не до отдыха и комфорта.

По мере поступления докладов с объектов семьи, руководители рода успокаивались: взрывчатки, подслушивающей аппаратуры, каких-либо других фактов вредительства или саботажа обнаружено не было.

Вечером, отправив семьи «по домам», Константин Михайлович остался в «Бункере» с братом Михаилом Михайловичем и мозгом рода – Антоном Михайловичем. Обсудить было что: покушение на жизнь одного из внуков и теперь вот подпиленный патрубок, создавший угрозу для второго. Перебрав ещё раз донесения службы безопасности о ходе расследования, Константин Михайлович обратился к племяннику: – Антон, какие мысли?

– Говорить, что два происшествия с Петром и Павлом взаимосвязаны, думаю, не нужно, – Антон Михайлович тяжело вздохнул. – Но оба эти происшествия я бы посчитал не нападением на наш род, а демонстрацией таковой возможности.

Константин Михайлович заинтересованно вскинул глаза и с одобрением в голосе проговорил: – Аргументируй.

– Снайпер, стрелявший в Павла, находился от него на расстоянии немногим более семисот метров, – начал излагать доводы Антон Михайлович. – При стрельбе он ранил Пашу в ухо. Я считаю, что при желании или в случае получения такого задания, снайпер бы с первого выстрела Павла убил. И стрелку бы не потребовалось находиться на близком расстоянии – такой выстрел даже не высококлассный, а просто хороший снайпер легко сделает и за полтора километра. И сам окажется в менее опасной зоне, и эвакуироваться будет проще. Снайпер приблизился к Паше именно потому, что нужно было провести демонстрационный выстрел, чтобы показать нам возможности неизвестных врагов.

Перевернув листок, от руки заполненный мелким убористым почерком, Антон Михайлович продолжил: – Второй случай, с автомобилем Петра. Патрубок был надпилен достаточно глубоко по кругу, чтобы его порвало давлением масла сразу же, как машина выедет из гаража. Соответственно, расчёт был на низкую скорость и на то, что пострадать, серьёзно во всяком случае, наш курсант не сможет. Так что и этот случай я бы тоже расценил как демонстрацию. Захоти наши враги причинить ущерб Павлу – они бы заложили взрывчатку, которая бы сработала, как только машина тронется. Или сделали бы пропил не таким глубоким, чтобы патрубок лопнул, когда машина помчится на высокой скорости. Вот, собственно, и все доводы.

– Хорошо, аргументация принимается, – Константин Михайлович по-прежнему пребывал в задумчивости. – А выводы? И главный из них: кто посмел? Кто набрался такой наглости что решился покуситься на Романовых?

– Здесь сложнее, – развёл руками Антон Михайлович. – Первый вариант, который просится сам: Первозванов узнал каким-то образом про наши интриги в отношении него и решил нас предупредить о возможности ответки.

– Вот же деревенский выскочка! – возмутился Михаил Михайлович.– Думаешь, у него хватило наглости замыслить такое в отношении нашего рода?

– Вероятность есть, но я склонен считать, что в этот раз он не причём, – Антон Михайлович слегка приподнял губы в улыбке. – У него стиль гораздо более жёсткий. Он бы не стал делать «намёки» нам через младшее поколение, так как изначально ясно, что наши курсанты ему ничего плохого не сделали, и даже вроде как с ним дружны; и не в его правилах отыгрываться на невиновных. Он бы сразу организовал акцию против старших членов рода. Или бы тупо приехал разбираться сам.

– Он же в армии, со снайперской винтовкой бегает, – недоверчиво протянул Михаил Михайлович.

– Да, – легко согласился Антон. – Но я речь веду не о возможностях, а о потенциале. Не его это стиль, он подобных чистоплюйских намёков ещё не освоил. И служба безопасности, которую формируют в его холдинге, пока не имеет опыта для организации подобных операций. А вот, например, князь Окинов или Анохин, а может Воронцов, такими возможностями и опытом располагают.

– Думаешь, они? Или кто-то другой из княжеских покровителей Первозванова? – задумчиво протянул Михаил Михайлович.

– Не знаю. Но возможности у них есть. И у других князей-друзей Первозванова тоже. И тут действия вполне логичные для тех, кто с нами по мощи несопоставимо слабее и на конфликт идти не хочет: просто предупредили, в надежде, что мы на обострение не пойдём.

– А ты не допускаешь, что это сам государь-император таким образом мог высказать нам неодобрение участием в призыве Первозванова в армию и подозрения, что по нашей милости он в морскую пехоту попал? – повертев в руках чашку с кофе, задал следующий вопрос Константин Михайлович.

– Полагаю, что нет, – Антон Михайлович потянулся к турке, налил из неё кофе, отглотнул. – Не стиль это государя. При слабом недовольстве он бы высказал всё в глаза, при сильном – проорался. А если бы решил, что нужно серьёзно наказать – то сразу бы перешёл к решительным действиям и с помощью тайной канцелярии мы бы в нелепых происшествиях, типа упавшей с крыши сосульки или сбития на переходном переходе уже бы пацанов потеряли. Вы же его способ решения проблем знаете – готовится основательно, а потом бьёт один раз, но наверняка. У него предупреждений, как здесь – не бывает. Но в целом, поскольку у нас все версии сводятся к тому, что и выстрел в Павла, и диверсия с машиной Петра – это противодействие нашей операции «Дублёр», я бы поставил нашу операцию на паузу, от греха подальше. А мы пока постараемся разобраться поподробнее в произошедшем и поищем зацепки.

Близ Чернигова. Временный казарменный городок полка морской пехоты.

Не думал, что парадная форма и кортик пригодятся мне так быстро: День армии в конце февраля – традиционный праздник, предусматривающий именно парадную форму. Вообще, праздник в армии – это не про шарики и поздравления, не про фейерверки и застолья: высшим обозначением торжественности и значимости праздника в любом полку является вынос главной святыни – Боевого Знамени.

Матросы моего взвода, среди которых есть и недавно призванные, во все глаза смотрят на меня, одетого в «парадку»: так-то я всегда хожу в обычной полевой пиксельке, как и все в полку. Взвод давно воспринимает меня как неотъемлемую часть «военного пейзажа»: бегает какой-то ошалелый «олень» в моём лице, постоянно гнобит, заставляя носить бревно и прочие тяжести, окапываться и высчитывать поправки при снайперской стрельбе, орёт периодически. А тут, на тебе: в «золотом» поясе, чёрном берете, с аксельбантом. Герой России, ордена «Мужик» и Красной Звезды, знак штурмовика. Знать, они, конечно, о моих наградах, знали: но за повседневными заботами и «расписанием» любая информация замыливалась, вытесняемая двумя неистребимыми потребностями морского пехотинца: в еде и сне.

Начинается церемония награждения; я знаю, что и у меня будет «выход» из строя – командование заранее предупредило всех награждаемых, что они обязаны быть в строю. Услышав свою фамилию, марширую к группе командования, стоящей напротив нас, докладываю. Командир батальона зачитывает указы; заместитель командира полка вешает мне на грудь орден Мужества; из текста указа понимаю, что это за захват трёх опорных пунктов. Следом получаю медаль «За отвагу» за разгром колонны на понтоне. Одновременно мне вручается знак о полученных ранениях – военные медики там вообще какую-то дичь насчитали, под десяток ранений, но на полученной шильде зафиксировано два «тяжёлых» и одно «лёгкое» ранение, и состоит она из двух золотистых, и одного бордово-красного галунов. Уже вернувшись в строй, меняю себе и шильдик на знаке «Штурм» – на нём теперь цифра «четырнадцать».

После офицеров проводится церемония вручения наград сержантам; точнее, сержантами они становятся в процессе: выходящие из строя мои командиры отделений получают не только медали, но и погоны с тремя «лычками». Затем наступает очередь солдат… Награждают в полку много – я после январских боёв попал под «первую раздачу», а сейчас вручают тем, чьи представления на ордена и медали направлялись позже. Многие молодые контрактники и матросы получают свои первые медали и знаки штурмовиков. Когда возвращаются в строй, вижу, насколько они взволнованы: глаза горят, удивлённо-радостно трогают медали руками, чтобы ощутить их тяжесть и холод; лица разглаженные и одухотворённые.

С праздничного обеда возвращаемся в казарму – начинаю готовить застолье: матросы получили награды, так как это традиция и отменить её невозможно, то надо возглавить процесс. Беру несколько матросов, веду их на склад: молодой прапорщик смотрит на меня влюблёнными глазами и тушёнки выдаёт в два раза больше положенного.

Выйдя, матросы радостно покрякивают: – Приятная такая тяжесть в руках, не зря мы с отягощениями и брёвнами бегали!

А один из матросов делает вывод: – Знамениты Вы, товарищ гвардии лейтенант; наверняка прапорщик и видео боя с квадриками просмотрел, и про то, как Вы три опорника завоевали, наслышан. Зуб даю, через неделю прибежит к Вам проситься в снайпера.

По пути заглядываем в магазин, где закупаю для взвода колбас и сыров, и сдобы всякой. Матросы у меня реально, красавцы – все расчёты побывали в бою и проявили себя неплохо. Но и пошалить на досуге не любители – а профессионалы. Оставь их без присмотра – сломают что угодно, вплоть до гравитации: чисто чтобы посмотреть, как там всё внутри устроено, или же проверить предел перегрузки.

Москва. Кремль.

Супруга наследника престола выглядела спокойной, но в нетерпении металась по комнате: она ждала очень важный звонок.

Сашке ещё десяти лет не было, когда ей удалось внедрить «своего человека» во дворец к Константину Михайловичу Романову. Агент оказался очень ценным – София получала информацию от боковой ветви Романовых из первых рук. И хотя среди прислуги он проходил по разряду «никто» и доступа не то что к тайнам, но и к информации о роде не имел, данные всегда приносил уникальные: слуги знают немало о своих хозяевах, их привычках и замыслах, правильно могут понять случайно брошенное слово или намёк родственнику. А уж в семье Константина Романова – тем более: там слуг воспринимали чем-то вроде ходячей мебели и не особенно шифровались даже при обсуждении чувствительных тем. И вот спустя почти десять лет все её заботы и труды, масса вложенных денег, десятикратно окупились: она смогла противостоять дядьям в защите своих детей и реально продемонстрировать им, что в такие игры можно играть и вдвоём, поставив противников в ситуацию, когда они начинают бояться уже за своих детей и внуков. Пока она защитила одного ребёнка, которого у неё отобрали и которого она, как и все, считала погибшим, хотя в глубине её души тонким огоньком тлела надежда, что мог выжить Алёшка.

Наконец, звонок от двоюродной сестры раздался: – Да-да, наготовили всего вкусного, напекли всего, – щебетала та в трубку. – Ты же помнишь, как ты их есть любила, эти твои чудесные эклеры с хрустящей корочкой. Я два таких больших сделала, вручную узоры на них наносила. Два таких больших эклера.

София Павловна облегчённо вздохнула, услышав пароль: словосочетание «два эклера» говорило, что организованная её человеком поломка машины Петра Романова прошла успешно: Романовы напуганы, а Пётр не пострадал. Если к этому прибавить снайперский выстрел, задевший ухо Павлу Романову, то по итогу двух «акций» Константин Михайлович и Михаил Михайлович должны понять, что их попытки создавать проблемы Андрею Первозванову могут отозваться и на их внуках.

– И неизбежно отзовутся, – подумала София Павловна, всё ещё державшая умолкнувший смартфон в руках и смотревшая в окно своей комнаты на площадь. – Второй раз я не дам причинить вред Андрею. Каждого, кто попытается встать на его пути, уничтожу. Кем я была тогда, семнадцать лет назад – молоденькой девчонкой, выданной замуж за наследника престола. Что я тогда могла? Ничего. И все эти годы, почти два десятка лет я создавала свою агентуру, копила резервы, налаживала связи. Я знала, что моим детям может потребоваться моя помощь. И теперь я их никому не отдам. Только через мой труп. Но вначале будут трупы тех, кто покусится на их жизнь.

София Павловна задумчиво улыбнулась: – Как же хорош Андрей в этой своей бескозырке или нет, он же морской пехотинец, а не матрос, у него по-другому называется, этот, чёрный берет. Совсем взрослым стал. И есть в нём многое от Раевских, и отец заметил, особенно твёрдый и уверенный взгляд Андрея. Настоящий рубака-парень.

* Имеется в виду Алия Нурмухамбетовна Молдагулова (1925–1944), Герой Советского Союза (посмертно).

Глава 25

Близ Чернигова. Жилой городок возле полка морской пехоты.

Двое малышей производили шума больше, чем весь мой взвод: ко мне на праздники прибыла «делегация» из приюта; на этот раз в её составе было шестеро детей. Мы сидим в кафе, и мелкота наперебой рассказывает мне как они живут во дворце, как ходят в садик и как добирались ко мне, «на войну». Успеваю перебрасываться фразами и еще с четырьмя подростками, но поговорить основательно с «молодёжным руководством» приюта смог только когда самых мелких отвели в гостиницу и уложили спать. Меня радует, что все дети вместо «приют», говорят «дом». Здорово, если они считают его домом, а себя – одной большой семьёй.

Собственно, повод для приезда был уважительный – военный праздник, к тому же, военкомат мои первые награды – медали Георгия Победоносца и «Участнику локального пограничного конфликта» – передал Губкиным и нужно было их вернуть на законное место – на мою парадку. Когда я давал согласие на приезд, то заказал еще и подарок для Композитора – хотелось его порадовать: у Гриши приближался день рождения и таких друзей как он, у меня здесь немного.

От старших девочек получаю два больших термобокса – в одном сдоба, в другом котлеты и прочие мясные готовки: говорю им, что такую гуманитарную помощь матросы особенно ценят и я тоже непременно всё попробую, они расцветают и говорят, что такой отзыв очень ценен для «кулинарного кружка».

На прощании Татьяна Антоньевна и княжна Мищерская просят: – Андрей, береги себя!

Обещаю беречь, но думаю: насколько это возможно.

Близ Чернигова. Временный казарменный городок полка морской пехоты.

– Докладывайте, лейтенант, – командир полка морской пехоты полковник Осипов «завышает» моё звание, а может время экономит: «младший лейтенант», реально произносить в два раза длиннее, за такую разницу во времени половину магазина из Калаша можно высадить.

Разворачиваю схему: – В соответствии с организационно-штатной структурой во взводе сформировано пять отделений. Каждое отделение тяжёлых снайперов включает командира-снайпера, наблюдателя, двух дроноводов, сапёра. Наблюдатель также является снайпером, но менее квалифицированным. Все, естественно, вооружены автоматами, чтобы в боевых условиях прикрывать снайпера и быть способными вести бой как стрелковое подразделение или штурмовая единица.

Осипов понятливо кивает и вопросов не задаёт. Так-то он в теме. И в разработке штата взвода участвовал.

Раскрываю таблицу: – Подготовка проводилась в соответствии с утверждённой Вами программой; на стрельбах все тяжёлые снайпера показали хорошие результаты и подтвердили их в боевых условиях: в таблице приведены даты выездов отделений на линию соприкосновения и перечислена поражённая техника с указанием дистанции, а также результаты огневой поддержки непосредственно на поле боя. Стрельбу до двух километров, в том числе по движущимся целям, все снайпера ведут уверенно. Большие расстояния даются с трудом, причём каждая дополнительна сотня метров прицельной стрельбы – это недели тренировок и теоретической подготовки. Практические занятия и обучение продолжаются.

Умолкаю. Осипов выдерживает небольшую паузу: – Благодарю, лейтенант. Много сделано, а с учётом того, что наш взвод – первый в дивизии, опыт по его формированию и подготовке очень востребован. Да и генерал-лейтенант Горпищенко, которому Вы представляли взвод после завершения формирования, остался крайне доволен как результатами подготовки и показательными стрельбами, так и последующей боевой деятельностью расчётов тяжёлых снайперов. Объявляю благодарность.

Поднимаюсь: – Служу России и государю-императору!

Осипов слегка машет рукой, вновь сажусь.

– Тут такое дело, – начинает он, – тебе отпуск положен, который всегда предоставляется при присвоении офицерского звания; я тебя немного придержал, думал, создашь взвод, организуешь учёбу и как раз после праздника поедешь. Сейчас все эти условия выполнены. Если личные обстоятельства требуют, или нужно отдохнуть от всего этого, – Осипов махнул рукой в направлении окна, не расшифровывая, что он называет «всем этим», – то уже сегодня строевая часть выдаст документы на отпуск.

Яков Янович подпирает руками подбородок: – Но у наших соседей севернее, тоже входящих в западную зону, возникла серьёзная проблема: против них работает несколько высококлассных снайперов. За прошлую неделю в дуэлях погибло два наших снайпера, помимо этого вражеским огнём убито восемь солдат и сержантов и один офицер. Пока командование направления самостоятельно не в состоянии взять ситуацию под контроль и просит оказать помощь хорошими снайперами. В нашем полку подходящий уровень только у тебя одного. Если у тебя есть возможность, хочу попросить помочь соседям, а отпуск мы тебе перенесём – как вернёшься поедешь, или, если тебе удобнее, уволишься из армии на месяц раньше.

– Я согласен перенести отпуск, если того требует обстановка.

– Спасибо, Андрей. Тогда собирайся, передай пока дела заместителю, командировку к вечеру оформим, выезжай на объединённую базу. Там тебя введут в курс дела.

Западная зона локального пограничного конфликта. Объединённая база русской армии и «серая зона» на линии соприкосновения.

Я почти сутки изучал обстановку в районе, читая донесения о том, как «работают» польские снайперы. Да, потери наши несут почти каждый день. И какого-то единого почерка выявить не удалось. Да и не может быть такого почерка, так как однозначно – снайперов несколько. Похоже, всё будет решаться в «серой зоне», так что выезжаю к линии соприкосновения.

С наших опорных пунктов в бинокль изучаю равнину, расстилающуюся передо мной. Она реально серая. Особенно сейчас – в начале весны: нет ярких информационных щитов возле дорог и залитых огнём заправочных станций, не торчат крыши домов, не блестят купола церквей – единственными яркими пятнами, насколько хватает мощности бинокля, являются чёрные обгоревшие остовы машин. Периодически видны завалы из вывороченных деревьев и кустов; видимо туда очень плотно старались «положить» несколько артиллерийских снарядов или мин.

В полночь выхожу на опорник, который сильнее всего выдвинут в «серую зону». Сопровождающий офицер инструктирует: – В последние дни именно на этом направлении была наибольшая активность и почти каждый день вражеские снайпера кого-то выбивали. Этот опорник, по сути, расположен на склоне, который здесь очень медленно поднимается к востоку и для снайпера, находящегося за пару километров, позиция очень удобная, в том числе и потому, что солдаты при уходе в тыл становятся видны, если они, конечно, не в траншее. Но если опорный пункт перенести на гребень, то мы уступим «серой зоне» ещё два километра, здесь до холмов далеко. До польских позиций отсюда больше пятнадцати километров, и такая большая «серая зона» возникла не случайно: от наших до польских позиций больше зацепиться особенно не за что.

Сажусь и начинаю наблюдать. Польские позиции отчётливо вижу в энергетическом зрении как скопления ярких коричнево-зелёных точек, вытянувшихся дугой, а иногда сгруппированных светлячками на опорных пунктах.

Примерно в три часа ночи вижу, как с польской стороны в нашем направлении начинает движение одинокая энергетическая точка – неужели снайпер пошёл на охоту? Ещё две точки наблюдаю километрах в десяти левее, а одну – правее опорника.

Сомненья прочь – уходим в ночь… Пора и мне выдвигаться… Предупреждаю руководство, сдаю документы и двигаюсь навстречу. Точнее, так, чтобы оказаться на полкилометра в стороне от ближайшего снайпера, уверенно прущего на меня встречным курсом.

Заранее выбираю место для стрельбы – ровный участок, через который польскому снайперу придётся проходить: сейчас ночь, он движется не пригибаясь, не опасаясь: наверняка одет в костюм, подавляющий тепловое излучение. Ему до наших позиций почти четыре километра. Я выбираю место на небольшом бугорке, расправляю коврик, ставлю винтовку на сошки, прицеливаюсь. Выстрел разрывает ночь. В магическом зрении вижу, что снайпер движение прекратил и зелёно-коричневое пятно, обозначающее его, быстро гаснет. Двигаюсь в направлении стрельбы и спустя десять минут нахожу тело. В самом деле снайпер. Забираю у него винтовку и патроны, срываю шевроны, снимаю жетон, проверяю рюкзак, чехлы и подсумки. Фиксирую точную геопозицию и определяюсь с «лёжкой» на день – уходить в тыл не хочется – в зоне моего энергетического зрения ещё три снайпера заняли позиции. Но до них порядка десяти километров, и до рассвета мне не успеть добраться на дистанцию выстрела, а днём здесь не ходят. Ну, кроме совсем уж отмороженных, решивших таким способом самоубиться. Так что пройдя километра три, нахожу подходящие деревья, немного окапываюсь, раскидываю над собой зонтик из маскировочной ткани, дополнительно маскируюсь и отдыхаю…

День проспал, дожидаясь вечера. Стемнело не до конца; я плотно перекусываю, выбираюсь из-под укрытия и сворачиваю свой импровизированный лагерь. Внимательно просматриваю небо энергетическим зрением: за день надо мной несколько раз пролетали беспилотники, а один больше часа зависал на большой высоте в районе, где находятся два вражеских снайпера. Или разведку вёл, или готов был их прикрыть в случае атаки. Но сейчас небо «чистое», думаю, вражеские снайперы скоро будут заканчивать «дежурство в поле» и после целого дня отсидки, возвращаться на польскую сторону. Ещё раз убедившись, что беспилотников поблизости нет, выхожу из укрытия и двигаюсь к точке, которую запланировал для перехвата польского снайпера. На ходу вижу, что энергетическая точка, являющаяся снайпером, тоже начала передвижение. Убыстряюсь, чтобы добраться до намеченной позиции и как только расстояние между нами сокращается до полукилометра, ложусь на землю, готовлю винтовку и произвожу выстрел. Результативно, двигаюсь к снайперу. Она была ещё тёплой, когда я подошёл. Девушка. Лет тридцати-тридцати пяти. Ей-то что здесь нужно? И не из той ли она пары спортсменок, что подстрелили Эдуарда Полуэктина? Хотя, по возрасту не подходит: про тех биатлонисток штурмовики говорили, что им чуть ли не по восемнадцать. Забираю винтовку, патроны, вытряхиваю содержимое подсумков.

Ну всё, можно и мне двигаться в сторону наших позиций. По длинной дуге возвращаюсь к «своему» опорнику: возвращение из «серой зоны» у меня намечено там же, где был вход в зону соприкосновения с противником, так что лучше там и входить, чтобы штурмовиков лишний раз не нервировать. С полукилометра подаю сигнал фонариком, за двести метров обмениваюсь паролем-отзывом и через пять минут оказываюсь в нашей траншее. Сказать, что встречавший меня расчёт охренел, – это не полная характеристика. Когда они увидели меня с тремя винтовками, они мрачно охренели: ребята все опытные и понимали, что снайперские винтовки, это не яблоки – их под яблоней не соберёшь; да и первый мой выстрел они слышали.

Вместе с сопровождающими садимся в машину и едем на базу. Я по дороге думаю: я только что, минувшими утром и вечером, убил двух человек. Не нападавших на меня, не захвативших наши опорники. Имею ли я право убивать? И имею ли право использовать для этого дар?

Но в любой момент моя жизнь может прекратиться и дар умрёт вместе со мной – жаль, нет способа передать его кому-то. Как бы он Саше пригодился! И если у меня есть возможность использовать дар, чтобы как можно больше наших ребят после службы могло вернуться домой, я буду его использовать.

Ночь сплю, днём составляю подробный отчёт. К закату приезжаю на опорный пункт, чтобы посмотреть, какова ситуация в «серой зоне». Наблюдаю две «лёжки» у снайперов, причём, в одном месте рядом светится две точки – или снайперская пара или снайпер с ассистентом. С наступлением темноты снайпера снимаются и начинают удаляться от наших позиций. Ложусь спать, в два ночи меня будят, плотно обедаю, готовлюсь и ровно в три часа ночи вхожу в «серую зону», по большой дуге направляюсь на перехват – в ночь моей первой охоты примерно здесь заходили два снайпера. Удаляюсь километров на шесть и жду; когда вражеский снайпер появляется, перехватываю его. Подхожу, забираю винтовку, патроны и всё, что может помочь его опознать и ещё до рассвета возвращаюсь на наш опорник – в досягаемой близости сегодня вражеские снайпера активности не проявили и терять день в пустом ожидании не хочется.