Текст книги "Имперский триатлон (СИ)"

Автор книги: Алексей Урусов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)

Глава 10

Владимир. Гостиница «Золотое кольцо».

Генерал Гефт позвонил Геннадию Алексеевичу Перлову, когда уже выехал во Владимир из Москвы. Он сообщил о важном мероприятии и попросил собраться «ближний круг», но только знавших о моих способностях. Собраться мы, хоть и с трудом, успели – даже женщины, на удивление, почти уложились в отведённые сроки. Когда Николай Артурович вышел из машины, мы все опешили: он генерал! Тут же посыпались поздравления.

– Спасибо, спасибо, рад всех видеть, спасибо, приветствую, – Гефт тепло улыбался, было видно, что ему приятно. – Но я не за этим. У меня важное поручение.

Проходим толпой в конференц-зал гостиницы, Николай Артурович выводит меня на центр и начинает читать: – Указом его императорского величества Николая Петровича Романова за разработку теоретических основ нового направления в науке и создание опытных образцов, подтверждающих теорию и имеющих перспективы широкого применения, конструктор Андрей Андреевич Первозванов награждён орденом Труда.

Гефт достаёт большую красную коробку, из неё орден и прикрепляет мне на пиджак. Я в ступоре: за что? Всё, что я сделал – благодаря живущему внутри меня дару; но этот дар мне не принадлежит, я им просто пользуюсь. Ну, развиваю в меру сил и понимания… И всё, что удалось сделать – это «шарики», которые служба внешней разведки обозвала «Сферами оперативного восполнения и аккумуляции магии». Раздаются аплодисменты, удерживаю улыбку, кланяюсь.

Николай Артурович ловко открывает бутылку шампанского, наливает всем, в том числе и мне – так-то я теперь совершеннолетний и мне даже водку можно. Никто из знати слова не скажет. Точнее: не скажут, но придут к одному выводу из двух – либо Перловы меня неправильно воспитывали, либо наследственность у меня плохая. Но пить не запретят. Делаю глоток шампанского – с прошлого раза ничего не изменилось: та же кислятина. Но не отпить немного нельзя – орден вручили, все со мной чокаются и поздравляют.

Владимирская область. Деревня Первозваново. Дом Андрея Первозванова.

Мы с Анатолием Дмитриевичем Губкиным переносим коробки с шариками к входным дверям. Николай Артурович после вручения ордена поехал «поручкаться» с губернатором, а от него заедет ко мне для небольшого разговора, заодно и заберёт новые упаковки с заряженными шариками. Точнее, по СВРовскому наименованию это и не титановые шарики вовсе, а «Изделие СОВА-М».

Понимая, что генерал Гефт спешит в Москву, говорю Анатолию Дмитриевичу, что докладывать надо будет коротко. Он смеётся: – Опыт общения с генералами имеется. Тебе, кстати, тоже надо поучиться общаться с начальниками, а то будут на тебя смотреть и думать: что этот щегол тут умничает? Ему же сказали, что квадратное надо катить, а круглое – нести, а он вместо исполнения команды начинает какой-то «геметрии» учить.

Отвечаю: – Я так-то на сборах был у Окиновых. И нами там армейские сержанты командовали.

Проговариваем с Анатолием Дмитриевичем основные моменты доклада, и ещё не успели закончить, как подъехал Николай Артурович. Загружаем ему в машину коробки, садимся в гостиной; беседу начинает Гефт: – В Указе императора твоя фамилия не упоминается. Там указаны только инициалы и первая буква фамилии. В приложении к указу императора есть секретный документ, исполненный от руки и заверенный печатью нашего ведомства, по которому принадлежность конструктора отнесена к СВР. Номер у твоего ордена хитрый. Если кто-то даже его и найдёт, то, вбив в поиск, узнает, что награждение было закрытым. И никакой другой информации получить не сможет. Любая силовая структура при твоём аресте должна будет обратиться на верх и запросить данные. В этом случае на тебя сразу выйдут сотрудники Службы внешней разведки. Заучи номер ордена и в случае необходимости, сообщи при аресте. Тогда в отношении тебя все меры будут приостановлены до прибытия нашего сотрудника. Это понятно?

Киваю в ответ. Хотя, на самом деле, ничего не понятно: для того, чтобы в отношении меня применялись какие-то «меры», я что-то противоправное должен совершить. А я ничего противозаконного совершать не собираюсь.

Начинаем с Анатолием Дмитриевичем рассказывать Гефту об экспериментах по препятствию движению элементов магической силы и как это постепенно вылилось в изучение действия магической силы в организме человека.

Услышав про блокировку применения магической силы при создании сплошного покрывала на человеке, или даже «воротника» на шее, Николай Артурович удивлённо и заинтересованно смотрит на нас. Начинаем пояснять как проводили эксперименты и к каким выводам пришли.

Гефт просит карандаши и под мой рассказ о том, как выглядит «воротник» из дара, начинает рисовать. Очень быстро под его рукой возникает голова человека и верхняя часть туловища с длинной шеей, вокруг которой обмотан широкий шарф, как будто горловина свитера. Поражаюсь его отчётливым и точным рисункам – эх, если бы я так же отчётливо рассказывал!

Я уточняю картинку, а Николай Артурович берёт следующий лист и проворно изображает мой рассказ. Затем ещё один вариант и ещё… Чудеса визуализации.

Николай Артурович спрашивает: пытался ли я заложить фрагмент своего дара – точнее, плёнку, которую я создаю, в титановый шарик?

Отвечаю, что не пробовал. Незачем – хотя, когда я без помощи рук, а только даром заталкивал магические лоскуты и полоски в шары, туда изредка попадала и часть моего дара. Выйти обратно она не могла, и я её развеивал.

– Попробуй заложить кусочек дара в шарик, – просит он.

Иду за «пустыми» шариками. Вернувшись, тут же начинаю пробовать. Небольшую плёнку дара сворачиваю в клубок и совмещаю с шариком, мысленно надавив на дар, который послушно проскакивает внутрь титановой оболочки. Отпускаю дар – он из шарика не улетучивается. Надавливаю на дар в шарике – никакой реакции; давлю посильнее – дар медленно вылетает и клубится, а под моим воздействием превращается в тонкую плёнку. Говорю об этом Николаю Артуровичу и Анатолию Дмитриевичу, но добавляю: – Не понятно, как долго он сможет быть внутри шарика: не развеется ли он со временем самопроизвольно? Я, пожалуй, с десяток штук так заряжу, чтобы проверить. И не очень понятно, есть ли смысл вообще использовать дар из шариков: чтобы достать лоскуток из шарика, я трачу много дара, даже больше, чем смог поместить в титановый корпус; так использовать дар неэкономично. А кроме меня такими шариками вообще никто не сможет пользоваться: тут не только зелёное зрение нужно иметь, но и научиться экономно доставать дар из шарика.

– Хорошо. Поэкспериментируй. Заряди и посмотри, сколько времени заряд продержится, – просит Гефт.

Владимир. Изолятор временного содержания.

Григорий Семёнович Волхонский, губернатор Владимирский, в сопровождении офицера следственного комитета области, прошёл через территорию изоляторов временного задержания в «закрытую зону», а в ней в блок с усиленной охраной.

Мощные стены подвала, куда спустился Григорий Семёнович, должны были гарантировать, что обладающие высоким уровнем магической силы не смогут сквозь них пробить себе выход на свободу. Во всяком случае, задержат до подхода подкрепления с тяжёлым вооружением. Этому же служили и решётки в коридорах и на небольших оконцах, каждый прут которых был толщиной с руку. А ещё к носителям высокого уровня магии, попавшим под арест, приставляли для круглосуточного дежурства по два человека, со сравнимыми с ними уровнями силы – чтобы подавить их в случае неповиновения.

Перед одной из камер стоял стул и Волхонский грузно на него опустился – уже был вечер и к концу рабочего дня он подустал. Но выполнить неприятную миссию лучше было как можно скорее, чтобы она не висела над душой, отравляя жизнь. Не откладывая в долгий ящик; точнее, в долгую камеру. Хотя, быть может, миссия и не такая неприятная – много лет ждал Самойлов ошибки со стороны Григория Семёновича, чтобы протявкать: «Акела промахнулся». А тут промахнулся сам. Да так, что и сам он не жилец, и род его если и сохранится, то и за век не восстановится.

Дверь в камеру распахнули и взглянув в лицо седого старика, находившегося на табурете в камере, губернатор медленно покачал головой: – Здравствуй, Денис Александрович.

Граф Самойлов кивнул в ответ: – Здоровее бывал!

– Да, выглядишь неважно. Сдал ты здорово, Денис.

– А ты полюбоваться пришёл?

Губернатор отрицательно покачал головой: – Что на тебя любоваться? Ты что: восемнадцатилетняя «Краса Владимирщины»? – губернатор широко развёл руки, показав, какой, на его взгляд, должен быть объём, чтобы претендовать на красоту.

– Обратилось ко мне с просьбой, – продолжил Григорий Семёнович, – дворянское собрание области довести до тебя, что ты единогласно исключён из всех руководящих органов собрания. Дальше уже формальность будет: когда вопрос с дворянством твоей семьи решится, автоматически и из списков собрания вычеркнут.

– Побежали крысы, – зло ответил Денис Александрович.

Губернатор от удивления развёл руки: – Ну, какой капитан на корабле – такие и крысы. А ты думал, по-другому может быть? Таких ты дел наворотил! Я же недавно с тобой разговаривал, просил поумерить пыл, предупреждал, что императору не понравится, если кто-то будет примирению мешать.

– Насчёт этого выродка речи не было! – зло ответил Самойлов.

– Ааааа… то есть, ты как ребёнок: если сказали, что футбольным мячом в окошко бить нельзя – то не буду; а камнем не запрещали – вот его и брошу! Я не нянька для тебя, ты глава рода, пожил немало, человек взрослый и опытный. То, что на твои «заплывы за буйки» наши правоохранители глаза прикрывали – с них спросят. А за всё, что ты совершил – спросят с тебя. И даже двух статей – экологический терроризм и препятствие осуществлению власти, хватит, чтобы лишить тебя дворянства, состояния и жизни.

Вздохнув, Волхонский продолжил: – Зазнался ты, влияния и денег стало много, слишком много. Неприкасаемым себя почувствовал. Корона тебе на голову давила. Вот тебе её и поправят, приколотив пулей к черепу. Нет у нас неприкасаемых – ни я, ни любой из министров – что областных, что центральных: все под Богом и императором ходим, да продлит Господь годы его благословленного правления. Нас не будет – а Русь и Владимирщина останутся. Стоять будут – как стояли. И как сейчас стоят. Живём, конечно, не без проблем. Но жизни без проблем не бывает. Опять, вон, паводок поднимается. Финансирования кусок срезали, крутиться приходится больше. Лето ожидают жаркое, урожай хуже будет. Но это жизнь. Она и состоит из проблем и их решения. А так-то, по мелочи каждый день: не ДТП – так пожар. Вон на днях: семья спать легла, а газовый кран не докрутили. И умерли все трое. Детишек жалко – маленькие совсем, Василёк да Егорка. Прибрал Бог, царство им небесное. И нас когда-то приберёт. А Владимир останется!

С этими словами губернатор поднялся.

В спину ему раздался протяжный заунывный вой Самойлова.

Владимир. Октябрьский район.

Григорий Семёнович сел в автомобиль и машина плавно заскользила по асфальту внутреннего двора. Лишь когда она миновала глухие и высокие ворота, густо увитые по верху колючей проволокой, сидевший на заднем кресле сын спросил: – Как там Самойлов?

– Встретил бы где – не узнал. Настолько он сдал. Поседел, обрюзг, взгляд потухший, но озлобленный.

– Про любовницу рассказал? – спросил Ярослав.

– Конечно, это следаки же попросили сказать. Не мог я не уважить следственный комитет, – ответил Григорий Семёнович, недовольно поджав губы. – Побаиваются они его всё-таки, и поэтому стараются хотя бы немного расшатать его психику – тогда у него и магическая сила поменьше станет и охранять его будет проще. Как он завыл, когда я сказал, что два его незаконнорожденных сына угорели от газа. Мне следователи рассказывали, что он смерть сына спокойно перенёс, как и арест с перспективой конфискации всего имущества; его жену, невестку с внуками и дочерей выселили из дворца в один из их гостевых домов… он и тогда только крякнул. А как про пацанов незаконных узнал, так в голос заплакал. Есть у него всё-таки нервы, хоть и банкир. И такие дела безжалостные проворачивал.

– Не рассчитал он в этот раз просто, – вроде бы согласился с отцом Ярослав Григорьевич.

Отрицательно покачав головой, Григорий Семёнович ответил: – Он вообще, думаю, в этот раз и не рассчитывал ничего вовсе. За что и поплатился. Он себя с князьями на равных вёл. В его представлении Перловы – обычный дворянский род, а Первозванов – вообще никто. Вот и решил, что с его-то масштабами он раздавит эту мелочь и не заметит. А если что-то всплывёт – откупится. Всегда до этого он же осторожно действовал – вон, два министра на него годами работали втихую в нашем правительстве. А тут не прокатило – по триатлону за Первозванова вписался Евич, который его через монастырских лекарей знает. А ещё мне следаки на ухо шепнули, что по заданию князя Окинова приезжал к нам его специалист – следователь…

– И здесь Окинов? – недовольно поморщился сын.

– А как же, – согласно кивнул старший Волхонский. – И мало того, что следователь, так он еще с десяток опытных оперов подтянул и два детективных агентства в Москве нанял. И все они расследовали пожар в конюшне и убийство собаки Первозванова. Такими-то силами грех не разобраться. Вот и нахлобучили Самойлова по полной.

– Ну, нам-то это на пользу, в конечном счёте, пошло – поддержал отца Ярослав.

– Да, пошло. Но нам надо этот результат не профукать, чтобы аристократия поняла, что теперь правила поведения стали немного пожёстче. И беспокоит меня тут два нюанса – за какие заслуги Окинов, да и друге аристократы, так Первозванова прикрывают? Ответа-то у нас нет до сих пор. Помнишь, я тебе говорил, и ты пытался даже среди окиновских друзей найти кого-то погибшего в зоне пограничных конфликтов – типа, может сын близкого друга? Ничего не нашли, зацепиться не за что. А то, что он типа магических таблеток что-то смог сделать, тоже пока без подтверждения. Так и нет у нас версии такой любви князя к сироте-простолюдину. А тут ещё и Гефт недавно генерала получил и у него тоже какие-то дела с Первозвановым – после того, как он у меня побывал, он в его деревню поехал. А перед этим у него была общая встреча со знакомыми, где, в том числе был Андрей. Значит, Гефту нужно было о чем-то отдельно с ним поговорить. И уверен, он не привет от своего сына Артура передавал Первозванову.

Князь Волхонский задумался, вглядываясь в горизонт, расстилавшийся перед автомобилем, бодро поднявшимся на холм.

– А второй нюанс? – вернул его в мир суровой реальности сын.

– А второй такой: после графов следующая ступенька на аристократической лестнице – князья. Воскреси в памяти последние четыре года: Первозванов сначала с обычными дворянами разбирался, потом парочка баронов от него люлей получили. А потом он Литвинова, а теперь ещё и Самойлова нахлобучил. А последние двое – это уже графы. Считай, как наш Свят говорит: очередной уровень квеста Андрей благополучно преодолел. Кого он в следующей «бродилке-стрелялке» должен оприходовать? Правильно – князей. А князей у нас в области всего два – мы с тобой.

– Пап, ты не переоцениваешь его возможности? Пацан шестнадцатитилетний? Даже поддержка князей, ничего ему особенно не даст, тем более – кто из них с тобой решится меряться? Ну, и, там по большей части всё же начиналось с пацанских разборок и Андрея в них втянули; а у нас Свят с Первозвановым в хороших отношениях, и даже принял участие в урегулировании с Костей Литвиновым.

– Рад был бы со временем узнать, что переоцениваю. Но это гораздо лучше, чем недооценить, как Самойлов. Но так как Первозванова мы ни браком к себе привязать не можем, ни подтянуть под себя, лучшего всего его из области потихоньку выпроводить – под наши горячие уверения в любви, вздохи по неоценимой потере и бурные аплодисменты. Сертификат на бесплатное обучение в любом вузе подарим ему на выпускном, так-то он его реальной учёбой и спортивными достижениями заслужил. И лучше, если он выберет не Москву, а что-нибудь подальше – Краснодар или хотя бы Питер. А если он ещё что-то в Москве на имперском триатлоне возьмёт – его вузы приглашениями засыплют; а там, сам знаешь, от приглашений знаменитых университетов тяжело устоять.

Глава 11

Лондон. Резиденция королевы.

Когда королева вошла в зал заседаний Тайного Совета, его участники дружно подскочили со своих кресел и глубоко склонили головы. Королева слегка кивнула в ответ, с вежливой улыбкой обвела взглядом помещение и подумала: – Давно мне здесь не кланялись с таким энтузиазмом и неподдельной гордостью. И не вставали раньше так проворно. Несколько лет назад надо было разогнать эту богадельню и набрать более молодых, решительных и энергичных, но всё руки не доходили. А теперь жизнь заставила.

Королева открыла папку и взглянула на список обсуждаемых вопросов. Весь земной шар; и даже не вопросов – а проблем.

– Прошу, господин премьер-министр, – королева приветливо кивнула головой, наполнив взгляд одобрением.

Елизавета специально обратилась по должности – «молодёжь» ещё не привыкла к такому резкому карьерному взлёту и тонко подчеркнув столь высокий статус вчерашнего генерала, королева потрафила его самолюбию.

– Как Вами было приказано, Ваше королевское величество, – начал премьер, – правительство реорганизует экономику, делая упор на развитие промышленности и безусловное подчинение всех сфер деятельности этой главной цели…

– Вот как: приказано! – с удовлетворением подумала Елизавета. – Старый состав кабинета играл в демократию и считал себя выразителем власти народа, полученной через парламент. И порой даже дистанцировался от монарха. А новое правительство, большей часть состоящее из военной поросли, однозначно ориентируется на жёсткую вертикаль власти. Вообще-то они правильно понимают, что волеизъявление народа и парламент – это фикция, нужная в спокойные времена для потехи публики. А сейчас наступили тяжёлые времена, и раз уж меня реальные властители мира призвали к ответу, то и всем остальным аристократам необходимо доказать свою состоятельность – в управлении заводами или на поле боя. А кто не сможет доказать – должны лишиться должностей, титулов и состояния. Нет у нас времени, чтобы миндальничать – недели летят и строительство новых заводов, и модернизацию имеющихся срывать нельзя.

Елизавета почти не слушала выступление премьер-министра: два дня назад он приезжал к ней с докладом и сейчас по сути повторял переданные ей документы. Королева ждала, когда премьер закончит перечисление проблем, стоящих перед империей; она с удовлетворением наблюдала, что часть присутствующих делали пометки, видимо, уже набрасывали задачи для себя.

– Спасибо, господин премьер-министр, не ожидала такой глубины и ясности изложения, – королева вновь одобрительно, с лёгкой полуулыбкой, кивнула.

– Что касается перечисленных «узких мест», – продолжила Елизавета, – тормозящих или мешающих резкому подъёму реальных отраслей народного хозяйства, необходимо их глубоко, но быстро изучить и разработать дорожные карты, чтобы скоординированно реализовать комплекс мер по синхронизации всех направлений развития.

– Относительно острой нехватки управленческих кадров в промышленности и офицеров в армии и на флоте, я думаю, есть смысл издать что-то типа «Указа о пользе империи», согласно которому молодые дворяне по окончании обучения должны будут обязательно поступать на гражданскую или военную службу. В случае, если они нигде не обучаются, то в восемнадцать лет они будут направлены на работу, востребованную в Великобритании, в соответствии с их наклонностями и навыками. Также можно разработать меры по поощрению дворянства, верно служащего империи и наказании нерадивых. Пока это только мысль, мы в этом направлении ещё подумаем и надеюсь, парламент также оперативно разработает законы, – задумчиво проговорила королева.

Секунду помолчав, Елизавета добавила: – А относительно того, что недавно мы вернулись к обязательной военной службе по призыву, думаю, будет справедливо, предусмотреть в законах призыв на неё также и тех, кто ранее в силу каких-то причин не служил.

Собственно, заседание королева Елизавета и проводила для того, чтобы озвучить эти идеи и вбросить их в прессу. За две недели возможные проекты указов обсосут со всех сторон и их публикация будет воспринята спокойно. А список мер к уклонистам от долга перед империей, правительство издаст месяца через три, после того, как парламент разовьёт королевские идеи в законах. Раньше предлагаемые меры воздействия публиковать нельзя, дабы не спугнуть парламентариев: меры жёсткие – для болтающихся без дела дворян, независимо от титула и должностей их родителей и дедушек, предусмотрено два варианта – либо мелким управляющим на завод, либо командиром взвода в армию.

– Заодно и всех «обнулившихся» заставим работать, – подумала Елизавета. – А то накупили таблеток из-под полы в кабаках, наглотались и теперь сидят по поместьям и дворцам и изображают страдание по утраченной магической силе. Ну и плебс заодно приструнить можно – всех мигрантов необходимо будет поставить под ружьё – никто же из них Англии не служил…

Севернее Владимира. Деревня Первозваново.

Утром просыпаюсь и сразу – в конюшню; точнее – к конюшне. Зная, что я буду, конюхи рано утром выпускают в «прогулочную зону» Ветра, где он не спеша разминается, дожидаясь, пока я не приду. Он всегда издалека узнаёт меня и бежит к ограде, приветствуя негромким ржанием. Ветер стал спокойнее, рассудительнее, чем был в юности. Ну, что: вырос, становится самодостаточным. У коней другой темп взросления и за годы после переезда из Бурятии он здорово изменился – если во время знакомства, в Бурятии, он был, по человеческим понятиям, парень, то теперь уже однозначно – взрослый мужик. Есть у него, конечно, свои тараканы в голове, хотя у кого их нет? А может, и не тараканы – кто там в голове у коней бегает? И он язык лучше стал понимать – я же с ним много разговариваю. И вижу, как он по-разному воспринимает мои слова. Иногда смотрит искоса и продолжает жевать траву, типа: ну-ну, хозяин, рассказывай… сахар только не забывай на ладонь класть… А иногда весь напрягается, широко раскрывает свои коричневые глаза и внимательно слушает, замирая. И сам он при этом подбирается, и уши у него торчком, как у овчарки, и изредка синхронно подрагивают. И вид такой удивлённый; ну прямо вот сейчас скажет: – Да ты что? Ну надо же!

Седлаю коня и Ветер привычно направляется к воротам деревни: вначале у нас разминка, а потом тренировка по прохождению дистанции триатлона. И стрельба из лука и занятия с саблей – тоже каждый день.

Владимир. Монастырь.

– Проходи, проходи Татьяна, присаживайся. Что-то ещё вспомнила? Слушаю тебя внимательно… – тяжело поднявшись, отец Игнатий пересел из кресла за большой стол и посмотрел на Татьяну, разместившуюся напротив.

Сестра Татьяна уже в третий раз общалась с отцом Игнатием – того интересовали подробности четырёхлетней давности, когда на Троицу едва не умер Андрей. По мере того, как какие-то мельчайшие детали всплывали в её памяти, она рассказывала их Игнатию, чтобы картина того давнего происшествия была полнее. Вот и в этот раз она уточнила подробности короткого разговора с игуменьей, вспомнила про постоянный скулёж Красавки, вертевшейся рядом вместе со щенками, и неожиданно резко отпрыгнувшей в сторону, а потом вернувшейся; примерно пересказала разговоры детей и прихожан, стоявших рядом.

Вздохнув, Татьяна продолжила: – А по самому Андрею нового не вспомнила. Я Вам говорила: когда у него сердце отказало и ему помогали, я в какой-то момент поняла, что Андрей принял то, что он умирает. И смирился с этим. Я уж молитву отходную собралась читать. А потом как будто ветерок небольшой, дуновение такое, без шевеления. И сердце у него забилось… У меня аж слезы от радости на глаза навернулись. Какие уж там подробности! А там и скорая подъехала.

– Я тебя просил подумать: что главное в Анатолии и в Викторе? – продолжил беседу новым вопросом отец Игнатий.

Немного помолчав, Татьяна собралась с мыслями и ответила: – Даже у хорошо знакомого человека выделить главное сложно – чужая душа, она, известно, потёмки. Но вот по Анатолию Дмитриевичу можно сказать, что он очень светлый человек, не зачерствел, не смотря на все невзгоды, через которые прошёл. И в нём, наверное, вот это доброе отношение и является главным. Он же не стерпел, когда солдаты погибли и с генералом у него из-за этого конфликт вышел. А если не о духовных качествах говорить, то, наверное, как и все, думаю, что главное у него – военные навыки: он что в седле держится, что стреляет, что с мечом. Да и ребятишками нашими занимается – и воспитывает, и обучает. А это тоже командирские навыки нужны.

– Понятно, – согласно кивнул отец Игнатий. – А по кузнецу, по Виктору, что-то сказать можешь?

– С ним ещё сложнее, он всё время в своей кузне работает, – ответила Татьяна. – Иной раз за две, а то и три недели ни разу его не вижу. Но все в монастыре говорят, что у него есть особое чутьё на время: не только при ковке металлов и всяких там его разогревах. Но и в повседневной жизни. Если он приходит и говорит, что чему-то настала «пора», матушка игуменья тут же людей отряжает, чтобы они это сделали. И всем наказывает, чтобы его слушали, так как не раз убеждались, что чутьё у него очень хорошо работает.

Подмосковье. Поместье графов Раевских.

Каждый раз, когда Софье с детьми удавалось вырваться из Москвы, был праздником в загородном имении семейства Раевских. И для Софьи с дочерями и Александра – это тоже было приятным, а зачастую и долго ожидаемым, событием. После застолья старшие разместились в гостиной, обсуждая новости, а Александр помчался на улицу – в поместье для него держали коня, на котором он любил кататься, вырываясь «на природу».

К Софье, вышедшей на крыльцо полюбоваться на сына, присоединился и глава рода – Павел Николаевич Раевский.

– Как гарцует! С каким наслаждением он катается! Прирождённый всадник! – восхитился Раевский внуком.

Софья согласно кивнула: – Ну так! У вас только и отдыхает. В Москве время по минутам расписано, и даже если это вроде бы отдых, но ты на публике – то это уже работа.

– Растёт как быстро! Давно ли я его в руки брал и в седло подсаживал? А сейчас: рост – как у меня.

– Труднее с ним становится. Ещё год-полтора назад я для него авторитетом была, на всё понятливо кивал головой. И делал, как я скажу. А теперь – не только мама потеряла возможность на него влиять, но и на любое чужое мнение он собственные умозаключения иногда такие выдаёт, что оторопь берёт; спорит на пустом месте, или просто говорит, что сделает не как советуют, а как считает нужным. А если я ему начинаю говорить, так у него аргументов тут же полный список. И все ведь правильные, не поспоришь!

– Все пацаны через это проходят, взросление. А его к управлению империей готовят, он и умозаключения должен делать уметь, и аргументы приводить, – немного помолчав ответил Павел Николаевич.

– Все… – согласно кивнула Софья.

Они помолчали несколько минут, и повернувшись, дочь спросила: – Папа, ты же думаешь, глядя на него о том же, о чем и я? Что их могло бы сейчас двое по двору на конях носиться?

– Нет, сейчас об этом не думал. А вообще, конечно, думаю. Реже с годами…

– А я каждый день.

Отец приобнял Софию: – Иногда коридор возможных решений оказывается настолько узким, что хороших вариантов попросту нет. Лет двадцать назад, за ленточкой, отступали мы. И чтобы вывести семьсот человек «мирных» и роту, их сопровождавшую, мне пришлось бросить во фланговую атаку лучший взвод. Роту и гражданских я вывел, а из атаковавшего взвода ни один не вернулся. Оттянули они поляков на себя, но все полегли.

– Или из истории нашего рода, – продолжил Павел Николаевич, – подвиг пращура нашего, Николая Николаевича: в войне с Наполеоном корпус Раевского прикрывал отступление наших войск, нужно было дать время армии Багратиона переправиться через Днепр; не сумей Багратион войска увести – проиграли бы мы войну в самом начале. В сражении под Салтановкой около Могилёва, у Раевского было пятнадцать тысяч солдат, а у французского маршала Даву – под тридцать. Сражение шло с переменным успехом, и когда после ранения командира Смоленского полка, наши войска дрогнули, Николай сам повёл корпус в атаку.

– И чтобы остановить и усовестить отступавших солдат, поставил рядом с собой сыновей: старший сын шестнадцатилетний Александр поднял знамя полка, лежавшее возле убитого офицера, а десятилетний Коля шагал рядом с отцом со шпагой.

– И пошли они с отцом в атаку впереди полка. Раевского в том бою картечью в грудь ранило. Он-то генерал, ему умереть в бою присяга приказала и клятва государю-императору. А сыновьям его кто приказал идти вперёд под пулями? Александр, как наш Сашка сегодня, – кивнул Павел Николаевич на внука, гарцевавшего на лошади, – и по нынешним временам взрослым парнем считается. А тогда – однозначно готовый боец. Он бы знамя из рук не выпустил пока был жив. А Коля десятилетний? Ребёнок же. Что он кроме маминой титьки в жизни видел? Какой он солдат – со своей игрушечной шпагой против дюжего француза? И имел ли вообще Николай Николаевич право отдать сыновьям такой приказ? И что в его голове творилось, когда он их рядом с собой ставил? Думаешь, ему детей своих не жалко было? Не любил он их? А представь, как бы он мучился – если бы их убили, а он жив остался? И как бы он в глаза жене смотрел? И остальным родичам?

– София, ты эту историю не хуже меня знаешь. И по истории рода изучала. Во всех учебниках картинка с этим эпизодом есть, да и у нас в гостиной репродукция висит, подвигом вся страна называет.

София согласно кивнула: – Он был в Смоленске щит, в Париже меч России[5]5
  Надпись на надгробной плите генерала от кавалерии Николая Николаевича Раевского (1771 – 1829).


[Закрыть].

– Мне больше нравится характеристика, которую ему дал его главный враг, Наполеон: – Этот генерал сделан из материала, из которого делают маршалов, – ответил отец.

Павел Николаевич поставил пустой бокал на пол и повернулся к дочери, заглянув ей в глаза: – А попробуй этот подвиг на себя примерить. Ты бы десятилетнего сына благословила, чтобы он в войне с Наполеоном в сражение пошёл? И думаешь, мне Алёшку не жалко? Думаешь, я забыть могу, как их вдвоём с Сашкой на руках держал, а они меня за волосы и за усы в разные стороны тянули? Но в жизни иногда бывает так, что выбирать приходится между плохим и очень плохим решениями. И если ты на самом верху пирамиды власти – уклониться от выбора невозможно. Было нужно – и отец нынешнего императора отправил своего старшего сына, наследника, которого к восшествию на престол готовил,… в бой, на гибель. Потому что больше некого было. Думаешь, ему сына было не жалко? А у князя Голицына сын Дмитрий, что в десанте служил, погиб. Каково ему и Ксении, матери Димы, было? А жене его, с малолетними детьми на руках?