Текст книги "Имперский триатлон (СИ)"

Автор книги: Алексей Урусов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 18 страниц)

Глава 30

Владимир.

Лифт послушно отсчитывает этажи, изредка сочувственно позвякивая соединениями, у меня судорожно сжимаются и разжимаются пальцы, мне нужно быстрее выскочить на свежий воздух, чтобы новой картинкой разогнать стоящие перед глазами портреты задохлика, развешанные по всей спальне Эли. Едва двери лифта распахиваются, я бодро, почти бегом, прохожу через холл, нажимаю на кнопку и, не дожидаясь, пока отработает механика, давлю на входную дверь. На улице, буквально в пяти метрах от ступенек, стоит Эля. Точнее, она стоит спиной ко мне, и я бы узнал её по фигуре и волосам из тысячи. Её не просто обнимает задохлик-шахматист, портрет которого занял моё место в её комнате, он тискает её двумя руками ниже талии и при этом смачно целует.

– Хватит, хватит, люди увидят, потерпи до вечера, – игривым голосом произносит Эля.

– Ну, может прямо сейчас к тебе? Я не выдержку так долго, – отвечает задохлик.

– Нельзя, брат дома. Не при нём же, – отвечает Эля.

Дверь за моей спиной захлопывается с громким щелчком.

Задохлик поднимает голову на этот щелчок, и его глаза тут же наполняются ужасом.

Вслед за ним оборачивается Эля, она сияет такой знакомой милой улыбкой, которая улетучивается мгновенно, как только она видит меня.

Если бы меня сейчас ударила молния, я бы, наверное, не заметил. Я не почувствовал ничего, не успел: я просто превратился в камень. Или в оловянного солдатика, всегда стоящего по стойке «смирно» и смотрящего вперёд. Руки и ноги стали непослушными. Я пытался что-то сказать, но пересохший рот, сведённый судорогой, хрипел что-то нечленораздельное. И лишь вдохнув и выдохнув несколько раз и начав считать про себя, я смог произнести одну фразу: – Как ты могла⁉

В этой фразе не было вопроса. Я вопрос не задавал. В ней было непонимание. В ней было недоумение. И чтобы не искать ответ и удержать его где-то там, в глубине сознания, я продолжил счёт… тридцать семь, тридцать восемь, тридцать девять…

На деревянных ногах я двинулся со двора. Конверт, который я сжимал в руке, я порвал и бросил в урну.

Выйдя из арки, такой же ломаной деревянной походкой я пошёл вперёд. Уткнувшись в прутья металлической ограды на противоположной стороне улицы, двинулся вдоль неё.

Как она могла⁈ Как она могла⁈ Я же квартиру брал с расчётом, что мы в ней вдвоём жить будем. Я же две комнаты под детские выделил. Я детям нашим уже имена придумал. Я искал где ей учиться в Москве, или чем она заниматься будет, пока я учусь. А она…

Как она могла⁈

Что во мне не так? Шестьсот семьдесят пять, шестьсот семьдесят шесть… Дома, деревья, переход через дорогу. Я же в триатлоне не только для себя бился, но и для неё тоже. Для нас. А она… Тысяча триста семьдесят шесть, тысяча триста семьдесят семь…

Моё создание поделилось на уровни. На самом верхнем мозг просто наблюдал поступающую картинку, тупо фиксируя её и забивая оперативную память: летний Владимир – вечно спешащие люди, прогуливающиеся туристы, увешанные фотоаппаратами, дети, голуби… Дома, деревья, машины. На следующем уровне сознания я терпеливо считал шаги, периодически сбиваясь и начиная счёт заново. Еще ниже – повторял слова из иностранных языков, спрягая и склоняя, перечисляя исключения и читая стихи.

Все эти слои были нужны мне для того, чтобы не заглядывать на самое дно своего сознания, где бился в конвульсиях ответ на вопрос – клокотала какая-то мысль, но не могла пробиться сквозь защитные бастионы, выстроенные моим мозгом.

Иногда мне сигналили. Видимо, я нарушал правила движения. Кто-то что-то кричал или толкался. Я бормотал извинения в ответ, но не знал даже толком – за что: я видел лишь полурасплывшиеся лица, кричавшие мне что-то нечленораздельное; слышал какофонию уличных звуков, изредка врывавшихся в мозг чем-то особенно громким, что так и оставалось просто шумом, который невозможно было воспринимать за осмысленные фразы.

Как она могла? Я зеркало не решился даже купить, там с полочками и ящичками всякими, и хотел, чтобы какое понравится, она сама выбрала; и всю спальню обставила сама, по своему вкусу. А она выбрала… его. Восемь тысяч пятьсот сорок два, восемь тысяч пятьсот сорок три…

Я шагал и шагал вперёд. Точнее, не вперёд – а куда глаза глядели, периодически поворачивая на улицах, если путь мне перегораживала толпа или автомобиль. Менял направление, чтобы только не останавливаться и продолжать счёт. А оказавшись на площадях, проходил их насквозь и направлялся куда придётся.

Меня снова толкали, но так, не сильно; снова дёргали за рукав. Я не обращал внимания и продолжал идти.

Неожиданно я остановился.

ГОРОД ЗАКОНЧИЛСЯ!

Дальше идти было некуда.

НЕКУДА ИДТИ.

Справа и слева молчаливыми колоннами высились многоэтажки. Впереди было поле, которое расчистили для предстоящего строительства, и оно было покрыто уродливыми язвами от работы землеройной техники и глыбы ярко-красной, ещё не просохшей глины были напластованы кусками красного свеженашинкованного мяса. Вдалеке виднелся лес и солнце медленно уходило за горизонт.

ДЕНЬ ЗАКОНЧИЛСЯ!

Солнце, как это часто бывает на закате, превратилось в багрово-кровавый блин, который упрямо наползал животом на устремившиеся вверх пики башенных кранов начинающейся новостройки и так и оставшиеся торчать на строительной площадке стволы недокорчёванных деревьев. Запад был окрашен в огненно-бурые тона и казалось, что эта краснота была кровью, растекавшейся из проколотого солнца. Ему, наверное, больно сейчас, как и мне.

СОЛНЦЕ УМИРАЕТ!

Остановившись, я перестал считать и повторять слова, картинка не менялась. Мозг освободился от работы. И боль, которую я всё это время загонял внутрь хлынула в меня неудержимым потоком, разрывавшим меня на куски вопросом: как она могла⁈ И она, эта боль, не встречая больше преград, властно разбросала плиты и запоры, которыми я отгораживался от глубин своего сознания. И эта бездна наконец отрылась; я с удивлением заглянул туда и навстречу, из самой преисподней, из чёрно-коричневой, клокотавшей в нетерпении жижи, скопившейся на дне, вынырнула такая своевременная и правильная мысль, подсказавшая решение всех проблем и уложившая все события не только последнего времени, а и вообще – все, в логичную и последовательную схему:

ЖИЗНЬ ЗАКОНЧИЛАСЬ!

Я огляделся по сторонам. По-новому. Кровавый шар всё так же лениво сопротивлялся, но наползал на торчащие краны. Солнце круглое – как ноль.

И это всё потому, что я – ноль.

Поднёс руку к лицу, поняв, что что-то ею сжимаю. Оказалось, порвав конверт с билетом на бал и купоном на шитьё платья в императорской мастерской, в урну я выбросил только половину, а вторую половину конверта так и носил, смяв в руке. В глаза бросились две строчки – остатки надписи «…в…0.00». Тройной ноль.

ЖИЗНЬ ЗАКОНЧИЛАСЬ…

Как она могла!

Покрутив обрывок, я поплёлся к скамейке, стоявшей около дома. Бросив в урну смятый конверт, устало поднял голову: серо-грязная, недавно построенная многоэтажка, ровными гранями устремлялась в небеса всеми своими шестнадцатью этажами; с близкого расстояния мне даже показалось, что она немного изгибается вперёд, как трамплин в бассейне…

ТРАМПЛИН!

Кто сказал, что люди не летают?

Очень даже летают.

Но только один раз…

Я медленно побрёл к дому: выход на крышу обычно в первом подъезде делают. А если закрыто, думаю, у меня хватит сил выдавить замок. И кроссовки надо будет снять; дорогущие, хорошие, может и пригодятся кому. Вряд ли пацаны, живущие в этом районе, видели такие кроссовки, не говоря уж о том, чтобы их носить. И часы положить туда же – обменяют на машину. Странно, какая походка у меня – шаркающая. Как будто постарел за один день.

Крым. Южное побережье.

В последнее время цесаревич Александр всё чаще задумывался о жизни. Не так, как раньше – ещё пару лет всё было просто и понятно, и в целом к жизнеустройству у него претензий не было. Хотя и тогда у него возникало немало вопросов, ответы на которые он не находил, но относил это на свой юный возраст и недостаточный опыт. А буквально наделю назад всё изменилось – после триатлона он застал отца врасплох и тот толком ничего не смог ему ответить. И чем дольше думал об этом разговоре Александр, тем больше понимал, что не всё так просто: в это непонимание укладывались и неожиданные слёзы мамы с резкими претензиями папе, и какие-то непонятные намёки в беседах между дедом и отцом. И в целом – то, как складывалась его судьба, стиснутая положением и обязанностями.

Цесаревич стоял на краю обрыва на мысочке небольшой бухточки, которую они с друзьями нашли, когда ходили на яхте вдоль побережья Крыма, и свежий морской бриз беззастенчиво трепал его короткие волосы.

Охрана держалась на почтительном расстоянии, с разных сторон обеспечивая безопасность юного наследника престола.

Чайка, пролетавшая мимо, резко, почти отвесно, сорвалась вниз. Цесаревич Александр сделал ещё шаг вперёд и увидел, как коснувшись воды, она схватила маленькую рыбёшку и заскользила над голубой гладью.

Каждый ест другого, чтобы выжить. Но многие жрут не от инстинктов или голода, а для того, чтобы жировать, беззастенчиво отбирая последний кусок хлеба у других. И ничего другого, кроме, как жрать ближних – не умеют. И вся жизнь будет такой же – битвой приближённых за кусок пожирнее; в недоговорках, лжи, интригах, подковёрной борьбе; большинство стремится поближе подобраться к будущему императору не для пользы государству и народу, а чтобы оказаться на вершине пищевой цепочки…

– А вот так: чтобы простор, ветер, брызги в лицо – не будет никогда, – с грустью подумал Александр.

– Странно. Мне неожиданно стало так тоскливо и одиноко, – подумал он, глядя вниз.

Цесаревич негромко напел свою любимую песню: – След мой волною смоет, // А я на берег с утра приду опять. // Море, ты слышишь, море, // Твоим матросом хочу я стать [11]11
  «Море, ты слышишь, море». Песня из кинофильма «Свистать всех наверх» (1970 г.), стихи М. Пляцковского, музыка А. Зацепина.


[Закрыть].

– Наверное, потому что не понял меня дед. Не одобрил. А может, я был не слишком убедителен. Не бывать мне матросом.

– След мой волною смоет, – почти неслышно прошептал Александр…

Владимир. Окраина города.

Я приоткрыл дверь, и из подъезда многоэтажки пахнуло спёртой духотой, как из преисподней – уходящее солнце успело разогреть кирпич и бетон, и теперь они щедро отдавали тепло. Я придержал дверь – молодая девушка аккуратно выкатывала коляску, в которой тихонько попискивал ребёнок.

– Спасибо, молодой человек, – вежливо улыбнулась она мне. Но взглянув на меня, умолкла и пугливо отшатнулась.

Вот. Уже и люди от меня шарахаются. А если бы она знала, что я – ноль? И любая девушка, узнав, будет шарахаться – ни одна не захочет, чтобы её дети тоже были нулями.

Как она могла⁈ Я же жизнь на годы вперёд расписал. Я бы лошадкой для наших детей был.

И я ведь был, как этот пацан в коляске, таким же грудняком, который тихо или громко попискивал в кроватке. И что такое мои родители знали про меня, что решили избавиться? Что я – ноль? Или даже что-то большее? Что-то более страшное? И что может быть страшнее и позорнее, чем быть нулём в мире, где ты один такой? Единственный ноль в мире, где у серийных убийц, клятвопреступников и извращенцев есть хотя бы несколько единиц магической силы! Ну, теперь уже всё равно, никто не узнает…

Я ступил на лестницу. Пять, шесть, семь… Поворот. Лето закончилось. Семнадцать, восемнадцать, девятнадцать… Город закончился.

Поворот. Восемьдесят шесть, восемьдесят семь, восемьдесят восемь…

– Бабушка, бабушка, а может, мы сначала до киоска сходим и сразу мороженое купим, такое, с двух сторон вафелька; пока тепло и съедим, а то вечером похолодает, и будет не так вкусно, – навстречу по лестнице бодро спускался пацан, державший в руках машинку и совок, а следом за ним торопливо семенила старушка. Бабушка что-то ласково проворковала в ответ, но что она ответила, я не расслышал – они уже далеко внизу.

Не будет у меня такого шустрого пацана. И бабушка – это ведь всего лишь постаревшая мама: её бы у моих детей в принципе не было – неизвестно кто моя мать и что они с отцом совершили такое запретное, что я нулём уродился. И мне нельзя детей иметь – чтобы они потом не мучились всю свою жизнь. И когда в пятилетнем возрасте в наш приют приезжали выбирать ребёнка, меня не взяли. Повезло Серёжке – он был не самым умным и разговорчивым среди нас, но самым бойким. Мы все его поздравляли, и все завидовали…

Мне просто не повезло; а взяли бы они меня и потом оказалось, что я – ноль! Жизнь закончилась. Триста тридцать три, три тридцать четыре…

И потом: время – оно же растяжимое. Много ли было впечатлений за жизнь у этой бабушки? Люди иногда годами живут однообразно, однотонно, без событий и впечатлений: дом-работа-дом; телевизор-смартфон-телевизор. У меня жизнь била ключом. Может, я просто слишком спешил жить и выбрал все жизненные ситуации и события, что были мне отведены? Все, до капли. Как капли крови у солнца – оно ведь не умирает, пока все его капли не вытекут, а как вытекут – солнце умрёт. И поэтому, выбрав весь объём событий, моя жизнь закончилась…

Этажом ниже с несильным скрежетом остановился лифт; послышался шум раздвигаемых дверей и торопливый женский голос: – Серёженька, как доедешь, позвони, чтобы я не беспокоилась. А то вдруг что…

– Мама, тут ехать-то пятнадцать минут. Ну что может быть?…

Женщина ещё что-то сказала, но её слова совпали с грохотом сдвигавшихся створок лифта и началом его движения, и я не расслышал, о чем шла речь. Парень тоже крикнул в ответ что-то короткое и бодрое…

Пятнадцать минут ехать, в самом деле – что может быть? И у меня не может ничего быть. И вообще все проблемы исчезнут… Не помню уже, когда у меня так было – чтобы не приходилось решать проблемы и они не нарастали изо дня в день. Шестьсот шестьдесят пять, шестьсот шестьдесят шесть…

Выход на чердачный этаж и на крышу оказался не заперт: небось, к зиме коммуникации готовят. Осень скоро. А там и зима.

Лето закончилось.

По вертикальной металлической лестнице поднимаюсь в маленькую надстройку на крыше и через квадратную дверцу выбираюсь на тёплый рубероид. Присев на порожек, снимаю кроссовки и ставлю их сбоку.

Забавно – от крыши идёт тепло и босым ногам почти горячо, но здесь, на верху, прохладнее, чем внизу – и лёгкий ветерок бодрит. Внизу видны машины, спичечными коробками медленно ползущие по улицам. Багровое солнце мучается, насаживаясь на пики башенных кранов и не имея рук и ног, чтобы оттолкнуться, корчится от боли, заливая запад своей кровью, но всё никак не решится умереть.

Не надо мучиться, нужно быть решительным. У меня-то ноги для толчка есть.

День закончился. Лето закончилось. Жизнь закончилась.

И если в первый раз мысль о закончившейся жизни была для меня удивительным открытием, то теперь я воспринял её как правильную и уже установившуюся данность.

В белых носках ступаю по чёрному рубероиду. Усмехаюсь всплывшей детской мысли: шла собака по роялю… ноги в носках как две белые клавиши на сплошном чёрном ряду рояля. Два маленьких белых пятнышка на громадном чёрном саване жизни. И у меня бы жизнь стала такой – а какой она ещё может быть у «нулёвки» в мире, где каждый с благоговением смотрит на справку о магической силе?

Как-то отстранённо успеваю обрадоваться, что на крыше нет ни камешков, ни песка. Да и откуда им быть – ветром всё сдувает… шагнув несколько раз, остановился, чтобы ещё раз взглянуть на солнце. Вспоминаю про часы, возвращаюсь к кроссовкам и кладу их в обувь. Ну, можно считать, что последнее дело сделал. Прикидываю, как никому не помешать внизу, да и детей напугать не хочется; прохожу по крыше немного вдоль дома и приближаюсь к краю. Дом новый, деревьев внизу нет, ветки не помешают.

Вдыхаю полной грудью…

– Андрей, стой! – раздаётся за спиной.

Разворачиваюсь на знакомый голос и вижу сестру Татьяну, только что шагнувшую на крышу из надстройки с лесенкой.

Удивляюсь бледности её лица и двум полоскам на лице – от слёз…

Отрицательно машу головой: – Нет. Я всё решил. Всё кончено! Ты меня не остановишь.

– Я не буду тебя останавливать. Я с тобой.

Подойдя, сестра Татьяна вкладывает мою руку в свою…