Текст книги "Благодать (СИ)"

Автор книги: Алексей Титов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 19 страниц)

Она плохо представляла процесс собственно знакомства, руководствуясь в предположениях лишь кадрами из красивых мелодрам и пропуская мимо ушей болтовню девчонок, в циничности описаний своих приключений вряд ли уступавших тому же Серому. В своих мечтах она порою настолько отрывалась от простоты нынешних нравов, что предложи ей запросто покопулировать достаточно безрассудный для сего поступка паренек – свихнулась бы от омерзения.

Она продолжала изучать объявления, умудряясь поддерживать разговор с дозвонившейся в эфир явно поддатой Вероникой, передающей пусечке и всем, кто её знает, привет и омерзительный, набивший оскомину «респект».

Мужские объявления сменились женскими – уж если грусть-тоска по любви, слёзы так и наворачиваются. Далее следовали скользкие призывы нетрадиционалов, и Катя пробежала эти несколько десятков строчек с панической поспешностью, будто буквы неведомо как могли прилипнуть к ее взгляду и выжечь на сетчатке глаз постыдные слова. И будто споткнулась:

АЛЁНУШКА

И, ниже – телефонный номер.

Катя подумала, что объявление попало не туда, поскольку место ему было явно в «досуге», но никак не в «прочих услугах», под шапкой каковой рубрики оно оказалось. Наверное, АЛЁНУШКА – так называемая служба эскорта, местечко с разбитными модельками, по причине временной нетрудоустроеенности являющимися сотрудницами не совсем профильного предприятия. Неожиданно Кате пришло в голову, что это может быть вообще – призыв к потерянному Аленушкой любимому. И вот теперь, благодаря невнимательности сотрудников редакции – два любящих сердца не встретятся и не забьются в учащенном…

–…ты вообще думаешь работать или так и будешь ахинею нести? — спросил Филипп, стаскивая с ее головы – похоже, вместе со скальпом, – наушники. Он вытер пот со лба идиотским сиреневеньким платочком, похожим на скомканные трусики.

– Извини… те, отвлеклась, – пролепетала Катя сквозь слёзы боли и предприняла попытку водрузить наушники на место.

– Через полчаса Серый придёт. Сегодня за тебя оттарабанит. Не знаю, что – отбрешется, не впервой. Иди, проспись.

– Вам виднее. – Катя осторожно выдохнула. И дернула головой, когда Филипп попытался промокнуть её глаза чьими-то сиреневыми трусами.

– Вот и договорились. Нервная какая… – Филипп подвинул к ней наушники, и на глаза Кати вновь навернулись слёзы – волос и так, что называется, три пера в два ряда, а этот мудак вон какой клок выдрал… Она водрузила наушники на голову, выпустила в эфир очередную композицию, внахлест на концовку следующей, и выудила из висящего на ручке кресла пакета сосиску в булочке. Краем взгляда уловила удаляющиеся шефовы ноги в растоптанных коричневых мокасинах, и скромно откусила. Продукт кулинарии был холоден и безвкусен, однако это нисколько не повлияло на аппетит, разыгравшийся на нервной почве.

5

– Алёнушка, – представился красивый баритон усталым тоном человека, страдающего от постоянных насмешек.

– Да ну! – Катя едва не поперхнулась, однако сумела-таки проглотить остатки булочки. И растерялась: дальше-то что? С чего начать?

– Ни с чего, – будто мысли прочитал обладатель баритона. Или она произнесла это вслух? – Просто приезжайте, на месте и потолкуем. Напротив «Плазы» через час, у аптеки. Устраивает?

– Да, вполне. А как я вас узнаю? – она никуда не собиралась ехать. Наверное. Да просто так спросила. Вырвалось. Невольно.

– Узнаете, узнаете, – заверил ее незнакомец. Нотки усталости в его голосе сменились печальными – такой изможденный Пьеро. – Ну, так вы придёте? – промельк надежды.

– Не то слово. Прилечу.

Она уж решила флиртануть по телефону – ну, хоть так, – позаигрывать, чтоб хоть как-то компенсировать время, которое он потратит, впустую дожидаючись её напротив «Плазы». А он взял да и положил трубку – реально, ей показалось, что в ухе клацнуло. Педик, что ли, сморщилась она, отдернув руку с телефоном. Обычно мужчины, услышав её, пытаются удержать незнакомку с таким сексуальным голосом и продолжить общение уже вне сети. Ну, она решила съездить. Хотя бы только для того, чтоб поглядеть, что за тип такой. Она и подходить не будет. Посмотрит через дорогу – и всё. Ну, или пройдёт мимо, взглянет так вскользь. Да, в конце концов, даже если рядом с ним станет – все равно он не догадается, что это именно она. Может, любит девушка дышать аптечным воздухом – мало ли нынче ненормальных. Правда, придется торчать на Садовой, под ненавистными насмешливыми взглядами… ну да не впервой. Уж как-нибудь переможется. Или завести-таки с ним разговор? Чай, не сбежит сразу. Может, Алёнушкино объявление попало как раз именно в ту рубрику – в таком случае, познавательно было бы познакомиться с менеджером борделя. Впрочем, с равной долей вероятности Аленушка могла быть и какой ворожеей – с недавнего времени, вроде, реклама их деятельности в открытую запрещалась. Получалось, законодатели невольно уравняли в правах профессионалок как самой древней, так и одной из самых доходных профессий. Ну, коль скоро Аленушка окажется из вторых, пущай раскинет ей на картах или разглядит в кофейной гуще, долго ли Кате существовать в неловком и болезненном душевно положении ничьей зазнобы.

Катя едва дотерпела до момента, когда в студию на цыпочках прокрался Серый. Напугать, должно быть, замышлял, да вышло наоборот: когда Катя выпрыгнула ему навстречу из кресла, коллега шарахнулся назад и приложился спиной о стену – пористые панели зафиксировали отпечаток. Отлипнув, парень скривился:

– Понимаю твою радость и в какой-то степени даже разделяю, однако поражаюсь, насколько глубоко, нет – густо, – тебе наплевать на закон всемирного тяготения. – Он опасливо приблизился к креслу, пощупал спинку, потрогал сиденье: – Катапульта там какая, что ли? Опять Филипповы штучки?

– Глазюки красные… Накурился опять…

– Ма, ну чё ты, – Серый надул губы. – Сказал же: ни-ни.

Катя собрала диски в стопку и вышла. Остальные ведущие давно уж ставили треки с жестких дисков студийных компов, Катя же всё таскалась с коробками. К такой блажи коллеги относились скорее с сочувствием, чем с пониманием. Она прикрыла дверь и шмыгнула – по крайней мере, ей льстила мысль, что движение было именно таким, – в узкий коридор, по ходу толкнув плечом дверь в закуток Светы, сообщающийся с просторным кабинетом шефа. Меньше всего ей хотелось, чтобы кто-то прервал её движение к выходу. Она не стала даже расставлять диски по полочкам в одном только ей ведомом порядке, ограничившись тем, что просто свалила их в кучу в потертое кресло в комнате, предназначавшейся как для отдыха, так и для приема гостей, в том числе – бригады грустных техников, пару раз в месяц являвшихся для перенастройки дряхлой аппаратуры.

Вырвавшись в институтские коридоры, Катя понеслась вскачь, и в беге своем поразительно походила на грациозную гиппопотамиху.

Таксист был добродушным на вид очкастым пенсионером, и его словоохотливость могла бы надоесть, если бы не прелюбопытная история про летчика-истребителя, молящего о разрешении на вынужденную, но так и не получившего «добро», и посему решившегося посадить самолет на лед в районе Зеленого острова, и пролетевшего аккурат между центральными опорами Ворошиловского моста, идя на снижение. Что-то там не заладилось у летчика, и он зацепил-таки крылом одну из опор. «И сейчас ещё, – былинно повествовал старикан, – свесившийся с моста путник может наблюдать длинную выбоину на левой опоре, а загорелый матрос-речник – видеть сквозь мутноватую толщу донских вод неясный силуэт самолета, случись этому самому матросу, отвлекшись от вахты, сплюнуть в рябь волн, поднятых неуклюжей баржей». Катя таращилась на сказителя и всё плотнее вдавливалась в скрипящую надсадно дверь «акцента», лихорадочно нашаривая спасительную ручку. Ручка никак не нащупывалась, и линзы очков таксёра сверкали уже коварно-зловеще. Катя открыла рот и, набрав полную грудь воздуха…

– Кажись, прибыли. Сто тридцать, красавица, – сказал старик, пальцем указав в дисплей смартфона в держателе, и Катя ужаснулась: воздух застрял в легких и не желал покидать их. Она стукнула себя кулаком в грудь и подумала, что теперь знает, что чувствует сдуваемый шарик.

Старикан предупредительно обежал передок машины и галантно открыл дверцу. Катя благодарно улыбнулась, хотя, может, и зря – ввиду того, что на месте ручки с внутренней стороны двери торчал лишь металлический шпенек, галантность старпера была вынужденной. Расплатившись, Катя удержалась от неуклюжего – а какой ещё ей был по силам? – книксена. Старик обдал её клубами дыма из ходуном заходившей выхлопной трубы. И выпускают же на дороги подобную рухлядь,– подумала Катя,– хоть двуногую, хоть четырёхколесную.

Она стала перед витриной аптеки так, чтобы разглядеть собственное отражение, и попыталась привести в порядок всколоченные кудряшки.

Рядом с её отражением ужом завилось другое, габаритами скромнее и ростом пониже. Карманник, решивший «отработать» висевшую на плече толстухи сумочку? Отчаянно смелый – рядом с «Плазой» завсегда можно обнаружить если не ментовский уазик, то наряд ППСников – точно.

6

Она обернулась, и едва не расхохоталась – такой киношный вампирчик. Чёрная «тройка», белоснежная сорочка с воротником-стойкой, уголки которого отглажены с аккуратными треугольными загибами наружу, темно-синяя «бабочка», лакированные туфли с острыми носами. Бледное длинное, «лошадиное» лицо с пухлыми обветренными, воспаленными губами. И темные глаза безо всякого выражения под густыми, сросшимися на переносице, бровями.

– Надо полагать, вы Аленушка и есть? – дурашливо поинтересовалась Катя.

– Я, с Вашего позволения, Бенедикт Иванович Червоненко.

Надо же, – подумала Катя, – а я из-за своего ФИО исстрадалась…

– Катя, – сказала она. – А кто такая Аленушка?

– Это вы довольно скоро узнаете, если захотите прогуляться – наш офис неподалеку.

Ну вот, расстроилась девушка, опять, небось, акция рекламная. Сейчас лицо предложат почистить бесплатно или, там, ногти пошлифовать.

– Ну, и чем же ваша контора занимается? Я девушка занятая, и… О, – она оглядела его с ног до головы, словно прикидывая по внешности, – не гробами, часом?

Бенедикт округлил глаза и принялся жевать губы. Не, ну натуральный конь.

– Неужели, – наконец, оторвавшись от поедания себя, смог произнести он, – вам не интересно, чем может заниматься человек вроде меня, исключая ваше последнее предположение? – Дрожащей рукой он выудил из кармана пиджака платок и промокнул взопревший лоб. – Вы, Катенька, не опасайтесь. Никакой я не маньяк. Это ж всё, – он провел рукой вдоль своего тела, – для антуража. Аленушка настояла – ей видней. Работа такая, изрядной доли театрализованности предполагает. Народ охотнее привлекается.

– К чему же?

– К действу. К таинству, если хотите.

– Ну, пошли, – сказала Катя, ощущая наплыв решительности, и взяла Бенедикта под руку, не как супруга, но как участковый – настохорошевшего местного дебошира.

– Нам на Красных Зорь. – Бенедикт выдохнул явственно облегченно, и засеменил рядом, то и дело скашивая взгляд на широко шагающую Катю. А та думала, что, несмотря на название, обитатели улицы, к которой они спускались, вряд ли из окон своих видят пейзажи красочнее соседских дворов.

Ей захотелось мороженого, и она спустилась в подвальчик, приютивший в своем чреве частный магазин. Она надкусила «фруктовый лёд», и вместе с уколом боли в середине лба к ней пришла мысль, что неплохо бы растянуть удовольствие и съесть лакомство прямо здесь, а по выходе на поверхность Бенедикта там не обнаружить.

Но он терпеливо ждал, и на его воспаленных губах подергивалась улыбка. Катя швырнула обертку с палочкой в переполненную урну – обертка благополучно соскользнула на землю рядом, – и вновь взяла Бенедикта под руку. Они прошли мимо строительного института, и девушка спиной ощущала насмешливые взгляды перекуривавших на крыльце студентов. Она попыталась приосаниться, но попробуйте-ка это сделать, спускаясь вниз на каблуках, да еще и под ручку с неуклюжим кавалером. Насупившись, она лишь ускорила шаг, с мрачным удовлетворением отмечая, что дыхание Бенедикта участилось. Терпи, голубчик…

7

Хотя забор и был от силы пару метров в высоту, крыша дома за ним не виднелась. Пока Бенедикт упражнялся с кнопкой звонка под табличкой с проступающей сквозь ржавчину злой собакой, Катя путём несложных размышлений догадалась: ну да, дом-то здорово ниже улицы, вот она и не видит ни трубы, ни антенны.

С громким клацаньем открылся замок.

– Дистанционка, – пояснил Бенедикт со странной и немного даже оскорбительной гордостью – Кате вспомнилось, как точно таким же тоном пояснял устройство запоров на «Шансе» Филипп.

Дом был длинным, приземистым и, судя по двум обитым разного цвета дерматином дверям – на два хозяина. Девушка уловила промельк движения за задернутым гардиной окном дальней половины. Катя приветливо улыбнулась и помахала ладошкой невидимому соглядатаю. Узкий дворик был сумрачным из-за разросшегося винограда, и девушка разглядела в переплетении узловатых, каких-то разлохмаченных стволов и ветвей, меж темно-зеленых, погрызенных паразитом листьев, несколько кистей изюма – иначе явно прошлогодние кисти, облепленные муравьями наподобие коричневой ваты, было и не назвать.

Бенедикт потянул на себя ручку. В нос ударило запахами вывариваемого с «белизной» белья, цветочным освежителем воздуха, сдобой и затхлостью застоявшейся в колене под мойкой воды.

Было темно и неуютно, и с антуражем – перебор: завешенные темными пыльными коврами стены, свешивающаяся с потолка самодельная люстра, сплетенная из каких-то тряпиц и видом напоминающая странное членистоногое, бугрящийся на неровном полу – или что-то под ним было? – потертый палас, стол на трёх ножках с круглой столешницей, на которой высилась кривая груда оплывших разнокалиберных свечных огарков.

– Здесь вы должны решить, пойдёте дальше или развернётесь прямо сейчас, – голос Бенедикта звучал глухо. Он подошел к простой сосновой двери с блестящим кругляшом «глазка» в верхней филенке и замер, полуобернувшись к Кате. Девушка приметила старый телефонный аппарат на полочке под мрачно-пятнистой тряпицей, которую для себя определила как гобелен, и проследила взглядом телефонный шнур до самой розетки. Не то чтобы ей от этого стало спокойно – аппарат был покрыт слоем пыли.

– Пошли, – сказала она, решившись, и в изумлении уставилась на свою хватающую пустоту руку – никакой ручки. Не в пример галантному таксисту, Бенедикт не поспешил на выручку. Лишь горло напряг:

– Алёнушка-а-а! – проблеял, и Катю передернуло от омерзения.

Дверь приоткрылась – с ковров вкруг неё заструилась пыль. Катя чихнула.

Аленушка оказалась высокой, под метр восемьдесят, женщиной под полтинник, и размалевана была с отчаянием молодящейся потасканной проститутки. Она отошла в сторону, обдав девушку тяжелым ароматом мужского одеколона.

– Ли… то есть, Катя, – сказала девушка и, проходя вперед, едва не споткнулась о расшитые бисером женские тапочки. В комнате не было видно ни клочка обоев или покраски – всюду те же ковры, внахлест друг на друга, даже на потолке. Она не сразу разглядела стол посреди комнаты. Угадайте, чем покрытый. До самого пола… или потолка… Катя почувствовала, как подкатывает тошнота. На бугре стола – обычные шарлатанские атрибуты: стеклянный шар в подставке в виде обнимающей его ладони, черные свечки в гадкого вида канделябре, треснутый белесый череп неведомой зверушки, какие-то склянки, замусоленные карты, брошенные вверх черными рубашками.

– Переться теперь в гору, – с досадой заметила Катя.

– А что вас лично не устраивает? – спросила Аленушка заинтересованно и положила костлявую ладошку ей на плечо. – Не хуже, чем у других.

– И это вы называете офисом? – повернулась Катя к пыхтевшему за плечом Бенедикту. – Тоже мне, работники магической отрасли.

– Интересно, – сказал Бенедикт, – а языком на радио чесать – работа? Польза-то какая от вас?

– А вы? Не, ну это просто смехотворно. Я немедленно ухожу. Да, мысль забавная пришла: налоговиков на вас, что ль, натравить?

– Надо же, – Аленушка захлопала ресницами – на щёки брызнули частички туши. – Ей же добра желаешь.

– А чего ты от этой вертихвостки ожидала? – Бенедикт вскинул руки и развел ими: ничего, мол, не могу поделать – я предупреждал.

– Верти… как… вы меня назвали? – обалдела Катя. Обидеться бы, а ей смешно и одновременно немного грустно: ни один человек за всю ее сознательную жизнь не называл ее этим словом, подразумевающим какую-никакую красоту, дающую полное право вертеть этим самым хвостом без зазрения совести. Но не расцеловать же теперь Бенедикта за этот явно извращенный Катиным воображением комплимент?

– В общем, так, милочка, – О, да меня прям заласкали, – садись в кресло и слушай внимательно.

Катя, каменея, наблюдала за эволюциями пластов ковров на стене, вспучившихся и опавших, и в облаке пыли явивших скомканную груду, осевшую в каком-то подобии кресла с широкой пологой спинкой. Катя брезгливо дотронулась до ворсистой поверхности, готовая мгновенно одернуть руку. Не обнаружив подвоха, уселась – будто в пыльное облако. Она обернулась к парочке, и Аленушка упредила её вопрос:

– Ничего такого. Бенедикт смастерил. Золотые руки у мужика, да и башка соображает. Временами. А со стороны – идиот идиотом. Ладно. К делу.

– Да нет у меня к вам никакого дела, – сказала Катя, однако с места не сдвинулась – надо же повыкобениваться. Покуражиться над шарлатанами – чем не развлечение.

– Беня, выйди, – приказала Аленушка, и тот подчинился, побледнев и как-то словно вытянувшись. Катя вроде старалась устроиться в кресле поудобнее, а получалось, что вжималась в него всё сильнее.

Аленушка вдруг низко склонилась и так вперилась своими в глаза Кати, что девушка вдруг ощутила себя такой беспомощной и глупой, что оставалось только взмолиться, и она, не в силах произнести вслух, мысленно попыталась соединить обрывки услышанного и прочитанного, и получался какой-то нелепый вздор, тот бессмысленный набор слов и звуков, что только отчаявшемуся может показаться вразумительным. Она запаниковала, поняв, что не может отвести взгляда от этих синих глазищ, глядящих словно сквозь неё, внутрь головы, будто разыскивающих там то, о чем сама Катя не ведает. Она никогда не считала себя особой гипнабельной, да и случая опровергнуть предположение, признаться, не представлялось, а тут вдруг ощутила, как конечности словно ртутью наливаются, язык распухает до невозможности им пошевелить, зубы вот-вот вывалятся из раздувшихся дёсен, мысли путаются, смешиваются, налезают друг на друга, и она цепляется за собственное имя – Лиза? Катя? – повторяя и повторяя то одно, то другое, пока ею не овладевает неуверенность, каково же то, что дано при рождении, и было ли рождение, и не сама ли она есть только имя, оболочка, кружащаяся около другого, такого же пустого звука, и вот она уже видит тучное тело, раскинувшееся бесстыдно в кресле, и над ним склонилась рыжеволосая женская фигура в бирюзовом халате, облепившем напряженную спину так, что видны позвонки и лямки бюстгальтера. Аленушка, догадывается Катя с облегчением, и падает в эту тучную массу в кресле, и она закричала.

– Тихо, маленькая, тихо, хорошенькая, – прошептала Аленушка, обняв прильнувшую к ней, дрожащую, Катю и покачиваясь, будто баюкая дитя, разбуженное кошмаром.

– Что вы со мной сделали? – прошелестели Катины губы. Оцепенение потихоньку сходило с тела, и забившееся учащенно сердце гнало по нему горячие волны крови. Внутренний зуд сводил с ума – казалось, тело – сплошной отёк.

– Да сама ты это сделала, – сказала Аленушка немного распевно, и Катины веки стали наливаться тяжестью. С трудом разлепив их, она вскинула голову – перед глазами замельтешили белесые точки. – Тебя ж так любой может…

– Где ж найти того любого? – сонно спросила Катя.

– Не суждено тебе. Хоть сама и полюбишь. – Словно хлыстом, ожгла словами Аленушка, и Катя вскинулась – Аленушка отпрянула. Перед глазами поплыло, и Катя, качнувшись, вцепилась руками в ковер на стене:

– Это что за предсказюшничество? – попыталась придать голосу гадливость. И, наверное, получилось – на глаза Аленушки навернулись слезы.

– Да пойми ты, помочь хочу, – сказала женщина и перегородила дорогу. Потом схватила Катины руки в свои и быстро, пока девушка не вырвалась, проговорила: – От грибов можешь погибнуть. У тебя ж аллергия. Как там окажешься, даже не прикасайся. Слушай меня, и как бы бредово это ни звучало…

– А почему «как»? – спросила Катя, и вмиг ощутила прилив сил, словно кокон слабости, в котором она находилась, лопнул.

8

Стуча каблучками и остервенело размахивая сумочкой, Катя бежала вверх по Журавлева, стараясь не обращать внимания на резь в боку и жжение в легких. На Садовой остановилась и согнулась, упершись ладонями в дрожащие колени и пытаясь отдышаться. И боялась оглянуться. Она свихнется, если увидит поблизости кого из безумной парочки. Угораздило же. В милицию-полицию не пожалуешься – засмеют, а то и снимут втихую на мобилу да выложат в сеть прикола ради.

Катя побрела к автобусной остановке, подволакивая ноги, шаркая по тротуарной плитке и орошая её слезами. Определенно, следует хорошенько проветриться, решила девушка. Она редко гуляла в центре города – стеснялась, в какой-то причудливо-бредовой фантазии вообразив, что эти улицы были территорией красоты, и носители оной наложили негласное, но, в общем-то, поддерживаемое вето на посещение их резервации гражданами, внешность которых не тянет на усредненные стандарты симпатичности или благополучности.

Она сняла туфли, шла по горячей тротуарной плитке босиком, пока не обозначились десятка два наблюдателей. Они вертели головами по сторонам, выискивая остальных действующих лиц флеш-моба. Но Катя была одна, и зрители терпеливо ждали. Остановившись у урны и медленно, как депутат перед телекамерами опускает в прорезь избирательный бюллетень, сунула туфли в мусоросборник. Зрители зааплодировали. Катя раскланялась и села в такси – водитель сложил пополам газету, швырнул на заднее сиденье и воззрился на неё.

– За грибами, – сказала она, натягивая ремень безопасности.

Таксист хмыкнул и завел двигатель.