Текст книги "Благодать (СИ)"

Автор книги: Алексей Титов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 19 страниц)

Я попятился от него дальше – оно не нападало. Может, обойдется, подумал я.

И остановился, сбитый с толку.

Хвостатая чешуйчатая пуля ринулась вперед. Меня спас корень чертокопытника, о который я запнулся, шарахнувшись назад – лишь хвост русалки отвесил мне тяжелую оплеуху, от которой голова словно хрустнула, а из носа и ушей потекла кровь.

…Я проснулся. От меня несло протухшей рыбой, и, смахнув со щеки что-то раздражающее, я заворожено уставился на медленное парение кружащейся в воздухе чешуйки. Провел тыльной стороной ладони под носом, и она окрасилась багровым. В ушах стоял звенящий гул.»

2

– Да-а-а, – протянул Шурик, скребя переносицу под очками.

– Ор-р-ригинально, – высказался Вадик, почесав затылок.

– Не стыдно? – с укором поинтересовалась Люба, и, глянув на девушку: – Маш, ну, не обижайся ты на этих придурков.

– П-с-с, – Маша передернула плечами, мотнула головой, отчего волосы образовали что-то вроде огненного зонтика.

– А чо? Богема… – Шурик вздохнул: ничего, мол, другого и не ожидал.

– Логово алкаша, – озвучил собственную версию Вадим.

– Алкаш вряд ли бы такой заборище смог отгрохать. Равно как и пьяница-художник. Разве что здорово напуган был. Или свихнулся, – предположила Люба, напрочь позабыв, что вот только что урезонивала ребят.

– Ну. От белочек прятался. От живых или пригрезившихся – не суть важно. Дурковал по полной программе. – Вадька ухмыльнулся.

– Хватит, – Маша рубанула рукой воздух. – Осмотримся давайте, что ли.

Вне всякого сомнения, именно здесь ее папашка и обретался. По крайней мере, последние месяцы жизни, если вообще можно вообразить жизнь в таких условиях. Она видела нечто подобное в квартире одного старого козла из Худфонда, в какую попала добровольно, в порядке гуманитарной помощи дряхлеющему художнику, а ушла оскорбленной в лучших чувствах – у перечника даже намека на эрекцию не наблюдалось, хоть старый от отчаяния готов был хоть веник привязать к своей не подававшей признаков заинтересованности сморщенной пипетке…

Посреди комнаты стоял разложенный диван с открученными – или отломанными, что казалось почему-то более вероятным, – подлокотниками. На диване – смятая, грязная постель, пересыпанная самокруточными охнариками и хлебными крошками, мелкими – куриными? – костьми с высохшими волокнами мяса, смятыми консервными крышками. Маша не могла вообразить, как можно спать в этой груде мусора, где и задницу-то некуда притулить. Постель больше походила на свалку, чем на место отдохновений.

На затоптанных ковриках, застилавших крашеный охряной – вот спрашивается, подумала Маша, отчего этот фекальный цвет так популярен? – краской пол, валялись запыленные бутылки из-под дешевого винища, капли которого на ковриках темнели, точно кровяные.

Под зарешеченным изнутри прутьями оконцем – стол о трех ногах, заваленный скомканными листами бумаги для рисования, перемежающимися бумагой потоньше, да обрывками газетных и журнальных страниц, пожелтевшими, высохшими до такой степени, что, казалось, при прикосновении рассыплются в прах. Лампа с прогоревшим абажуром украшена дурацким картонным колпаком с металлическим, похожим на бронзовый, бубенчиком. В общем, ничего интересного.Маша направилась к двери.

–Слушай, а для чего он на это окно решетку поставил? – спросил Шурик.

– А я почём знаю? Ты спрашиваешь меня так, будто я всю жизнь провела рядом с заботливым папкой, а не только теперь, вместе с вами, имею возможность ознакомиться с его немудреным холостяцким бытом.

– Не устала, речь толкать? – Вадим подпирал спиной стену.

– Когда устану, к тебе обращусь, – проворковала она, с удовольствием отметив, с какой скоростью Любина рука устремилась к предплечью Вадима – белобрысая пыталась напомнить о своем существовании. Что ж, ей это удалось – ладонь парня накрыла ее руку, и он посмотрел в глаза Любы не то виновато, не то настороженно.

– Словно обыск тут проводили, – Шурик обвел комнату взглядом. – Никому в голову это не пришло?

– Или хозяин торопился слишком… – проговорила Люба.

– Ой, я вас умоляю! – Маша закатила глаза. – Мне сдается, папашка мой просто свиньей был, так что не стоит строить дурацких предположений.

– Вот он, глас дочерней любви, – патетично произнес Сашка.

– Шурочка, у тебя есть одна удивительная способность… – ласково проговорила Маша, и двинулась к парню. Тот рывком поднял руку и поправил очки. Ну, не нравилось ему, когда Машка начинала говорить так задушевно-проникновенно – как правило, за этим следовал чудовищный скандал, реже – жуткий Машкин плач, отчаянный, надрывный, казавшийся истощавшим ее до полусмерти.

– Маш, ну, пошутил, надо было как-то отвлечь…

– От чего же, голубь ты наш голубой?

– Маш, сказал же: молчу. Затыкаюсь тряпочкой. Или мне тоже уйти?

– Да как же я без тебя, – вздохнула она.

– Пошли вторую посмотрим, – предложила Люба, сильнее вцепившись в Вадьку и стойко перенося полный брезгливого презрения Машин взгляд.

– Только давайте договоримся: без взаимных наездов, – сказал Шурик. – Нет, серьезно. В городе еще надоело, а мы и тут собачимся. Я в этом принимать участия не хочу. Короче, когда кто из вас начнет проламывать башку другому в желании поглядеть, чем она набита, я останусь в стороне. Пусть это – позиция слабака, но лучше быть слабаком с целой башкой, чем героем-заступником – с пробитой.

– Что ты так о своей башке-то печешься? – спросила Маша.

– Сам не знаю. Дорога, как память.

– Так оставайся здесь, или и впрямь – вали во двор.

– А какая здесь связь?

– Ну, уж мобильной тут нет, точно могу сказать, – встрял Вадька и дураковато гоготнул. Как в кино.

Они вышли из комнатушки и вновь сгрудились в коридорчике, у деревянной скульптуры. Они уставились на неё, похабно сиявшую.

3

– Привет, соколики!!! – рявкнуло за их спинами.

Вадим одеревенел, представляя, как выглядит со стороны, будучи склоненным в идолопоклоннической позе у сияющего деревянного безобразия.

Люба подумала, хорошо, что она выпила за завтраком всего одну чашку чая – мочевой пузырь болезненно сжался, но конфуза не приключилось.

Шурик подпрыгнул на месте и слабо вскрикнул, очки упали на пол, и он тут же рухнул на колени, елозя в поисках пропажи руками больше по обуви компании, чем по полу.

Маша же пребывала в полной уверенности, что так вот неожиданно проявила хорошие манеры Алена, попав сюда неведомым им способом. Маша обернулась первая, с откровенной радостью на лице. Челюсть девушки нескромно отвисла.

Пришелец был стар и худ. Редкие перья желтовато-серых волос не скрывали смуглой кожи головы, обтягивающей череп так туго, что лицо старика казалось резиновой маской, стянутой позади, там, где странные складки образовывали горб, острой вершиной своей будто прорвавший ветхую рубаху. Горб был утыкан пучками сивых волос.

Глазенки прятались в глазницах столь глубоко, что казались маленькими каплями нефти на донышках кожаных стаканов. Судить о настроении по этим нефтяным каплям – пустое дело.

Старик усмехнулся, обнажив две полоски мелких зубов.

– Ни хрена себе фиалка… – пролепетал Вадим.

– Гаврила! – рявкнул старикан, будто не представлялся, а собаку звал.

– …Был примерным мужем… – подсказала Маша.

– Дед, давай потише, не на параде горло дерешь, – неодобрительно сказал Вадим.

– Домовинку заказывать будете или так, по-простому? – спросил старик уже тише, но не настолько, чтобы все усомнились в правильности услышанного.

– Это еще с какой стати? – насупился Шурик, нащупав очки и вцепившись в оправу так, что пальцы на миг свело.

– Ну да, о вечности никогда не рано позаботиться, – сказал Вадим, внутренне содрогнувшись.

– Вадь, чего-то мне… – Люба, не договорив, прильнула к парню и спрятала лицо у него на груди, обхватив голову ладонями.

– Дед Гаврила, а не пошел бы ты, – Маша выдержала продолжительную, внушительную паузу, но старикан не отдал должного ее ораторскому искусству и гнул свое, как те парни с рюкзачками, что пристают к вам на улицах, с теми одинаково одухотворенными лицами, выражение которых наводит на мысль, что их и впрямь зомбируют.

– Да мне денег не надо… На бутылочку разве… Так где ж ее взять-то – сельмаг давно закрыт, Петькины запасы выжрали, и самограй никто не гонит. Бабы обленились, а мне как-то не с руки, самому-то. Я ж плотник, а не кухарка какая-нибудь. Так как с домовинками-то? Я ж эту… квалификацию теряю, соколики. Не сейчас – так я с утра зайду, а? Всё равно к вам в гости собирались, вон Аникины те же. Так я прям с ними и приду, а? в качестве не сомневайтесь. Эта… квалификация, – сказал он по слогам. – Из одной Елани только заказов было – пруд пруди. Уж и не знаю, куда им столько было…

– Из какой Елани? – спросила Маша. В голове что-то крутилось, но она никак не могла ухватить даже тени мельтешащего перед нею не то воспоминания, не то забытого сна.

– Да недалече тут, – сказал старик, не став вдаваться в подробности. И сменил тему разговора:

– Тут, во дворе, грибочков-то не видели, нет? – его глазки-капельки будто выкатились даже немного из провалов глазниц. Старик дергал шеей, что вкупе с движениями покрытого седыми перьями горба делало его похожим на жутковатого вида индюка.

– Каких? – спросил Вадим, ощущая, как отвращение волнами плещется о его разум, уже догадывавшийся о предмете стариковского интереса.

– Да вон же, как этот, только поменьше, – старик махнул рукой в сторону деревянного изваяния. – Петька-то вон, поначалу и крысками-то брезговал, а потом, вишь, припекло…

– Какими ещё крысками? – глаза Маши округлились.

– Мы, Маш, тебе потом объясним, – сказал Вадим, и скрипнул зубами – Люба довольно сильно ущипнула. – Мы с Шуриком видели, да рассказывать как-то недосуг было. Гадко это всё, понимаешь…

– Понимаю, – заверила его Маша, кивнув.

– Ну, раз вы знаете, да коли грибочков нету, так я и пошел. А насчет домовинок вы не сомневайтеся – всё будет в лучшем виде, – проговорил старикан и побрел к калитке, жутко сутулясь и загребая босыми ногами грязь. Лохматый горб раскачивался, сивая поросль на его вершине трепетала под порывами ветра.

– Могильщик, сам одной ногой там, а туда же… – сказал Шурик. Дрожащими руками он пытался протереть линзы о рубашку, едва снова не выронив при этом очки. Водрузив их на переносицу, подпер указательным пальцем, да и застыл в этой позе.

– Не-а, у него немного другая функция, – сказала Маша. – Как насчет обеда?

– Не рановато? – усомнился Вадим. – Нет, я против этого дела никогда не был, только еще завтрак не переварился. Да и вообще, сдается мне, ты просто терпение наше испытываешь. Ну, чего мнешься?

Да боялась она просто. Боялась, что как только жутковатое очарование этого места надоест, будучи исследованным, она натворит глупостей. Она хотела быть решительной и деятельной, но что-то удерживало ее за внутренние постромки: пр-р-р, не время гнать. Она затягивала обследование сараюхи, думая, что после деревянного то ли члена, то ли гриба её уже ничто не удивит. Хотелось таинственности, блин, загадочности, а тут…

Алена травила ей истории про Благодать, мало-помалу втягивая, заинтересовывая девушку, полагая очевидно, что пресытившейся городским утехам Маше в диковинку будет вылазка в деревню, да и любопытство Маша испытывала к личности отца – никаких чувств, просто желание понять, правдиво ли описывала его мать или, как всегда, врала, как обычно утверждая, что для дочкиного же блага.

– Скажи своей подруге, – обратилась Маша к Вадиму, посмотрев при этом на совершенно ошалевшего в коконе страха Шурика, – скажи, чтоб не жалась к тебе, как проститутка к любимому клиенту. Девушка не должна казаться вульгарной. Выглядеть может, но не должна казаться, понятно выражаюсь? – говорила Маша, ощущая головокружение от того, что несла черт-те что, будто проговаривая самой себе противный текст, невесть как всплывший в сознании. – То есть она пусть лучше…

– Белены объелась? Ты что мелешь? – глаза Вадима сузились.

– Кровохлебки, – Сказала она. И расхохоталась, согнувшись пополам.

Троица уставилась на неё. Со стуком вновь упали на пол Сашкины очки – он даже взглядом их не проводил.

Глава XII

Глава XII

1

«Сижу перед зеркалом, любуясь расквашенным носом и думая о русалках. Они не идут из головы, и я сомневаюсь, благодарить ли Паню за прозрение. Сны и реальность переплелись настолько, что я уже не в состоянии отделить одно от другого. Чем глубже и четче осознаю тщетность своих усилий, тем острее желание пасть к ногам Пани и вымолить хоть немного отвара из чертокопытника. Мне кажется, в следующий раз я точно ухвачу за хвост (русалку? Суть? Судьбу? – кого из них, потерянных) извивающуюся змею ускользающего от меня понимания происходящего.

Заходили Левушка и Ленушка Аникины, приятели еще деда моего покойного (или в лес ушедшего?), Панкрата, выглядящие моложе меня теперешнего. Они – как румяные ребятишки неизвестной расы, любознательные, живые, но морщинистые от рождения. Я имел возможность разглядеть их отражения в зеркале, за которым они меня застали, ввалившись в дом безо всякого стука, на незатейливый деревенский манер. То ли они не решались помешать мне сосредоточенно ковыряться в носу, который я старался очистить от чешуек запекшейся крови, то ли не смели отрывать от размышлений о русалках – как бы то ни было, они ушли, на прощанье помахав ручками и улыбнувшись своими мелкозубчатыми улыбками. Они похожи, словно брат с сестрой, и теперь я склонен доверять полагающим, что за годы супружеской жизни муж с женой накладывают друг на друга не только личностный отпечаток, но и внешний.

Заходила Марина Федоровна, старушка – божий одуванчик. Она уверяла меня в необходимости защиты жилища, ну, или, по крайней мере, хоть оконных проемов, при помощи крысиных трупиков. Говорила этак сердечно, а глаза светились добрым безумием. Попервоначалу-то я воспрянул духом: ну хоть одного человека вменяемого встретил. Ан нет – такая же чокнутая, как все остальные. Ну да, и я тоже. Потому что совет учел. Завтра обещала занести с дюжину сушеных пасюков, а я в качестве благодарности вызвался вскопать ей пару соток огорода. И что она там выращивать собирается? – дожди льют такие, что впору рис сажать.

Я ждал Паню. Она выпендривалась. Я продолжал изучать содержмое ноздрей, выковыриваемое указательным пальцем, и рылся в мусорном жбане на плечах, пытаясь отыскать хоть какие– то сведения по части проведения строительных работ.

Надеюсь, моих ничтожно малых познаний хватит на то, чтоб возвести забор. Я уже и материал присмотрел – на берегу Пырхоти высится штабель бревен, распиленных кем-то на куски метра по три с половиной. Как раз то, что надо. Однако не могу вообразить, как их буду сюда перетаскивать. Горбатый Гаврила, местный плотник, специализирующийся на «домовинках», обещается выделить лошадь, да вряд ли с неё будет прок – животина на трех ногах, как в той дурацкой песенке, и не могу определиться, смешно или жалко выглядит ее взбрыкивающий хромой аллюр, когда она полускачет-полуковыляет на луг попастись.

Стараниями горбуна все оставшееся население Благодати обеспечено гробами впрок, и в его сарае целый склад домовин с грудой крестов. Мне мнится, старикан позабыл технологию изготовления чего-либо, кроме изделий, напрямую связанных с похоронным ритуалом. Гаврила целыми днями шатается по селу, наведываясь к друзьям и подругам, и тут и там рисуя на заборах, срубах и дверях пиктограммы – гробики с крестами, – какими дети обычно изображают места захоронений кладов на картах сокровищ. И вздыхает так горестно. Слушая его вздохи, ощущаю дикую, абсурдную неловкость от того, что пока не представляю ему возможности присыпать землей гробик и водрузить над ним крест с коряво выдолбленными буквами моего имени.

Благо, яму копать Гавриле не придется – разрастающийся вширь овраг тому причина, и лишь благодаря – дурацкое в данном контексте слово – местному обычаю помирать в лесу, на склонах оврага не белеют кости. Ни одной, сам проверял. Только гнилые доски, некоторые с обрывками бледно-розовой, бывшей некогда красной, ткани. Я не хочу быть выставленным напоказ через несколько лет – а то и месяцев – после кончины, посему всё же предпочту уйти в лес. Снимаю шляпу перед глубиной мудрости народной. Однако не понимаю, отчего та же мудрость не подсказала селянам методов борьбы с распространением оврага, известных каждому пятикласснику, хоть раз открывшему книжку по природоведению на нужной странице.

В Пырхоти обретаются огромные рыбины – тяжелые шлепки по воде пугающе отчетливо слышны ночами, заглушая даже вой той бедной собаки. Я стараюсь думать, что это именно рыба резвится, и пытаюсь открещиваться от воспоминаний детства, говорящих о том, что в реке отродясь ничего крупнее красноперки не водилось. Ну, по крайней мере, так говорил отец. Сначала я был слишком мал для того, чтобы меня отпускали на речку, а потом как-то неловко самому было перед сверстниками за то, что не умею плавать, и я даже придумал болезнь – аллергию на речную воду, именно на речную, поскольку эта оговорка допускала возможность купания в колодезной без опасения покрыться страшной коростой. Теперь-то вспоминаю, что у всех пацанов находились какие-то отговорки на предложение пойти искупнуться, и рассказы Кольки да Сеньки представлялись мне выдумками чистой воды, ну, речной, коль на то пошло. Выходит, никто из нас, выросших пацанов, не смог бы с уверенностью ответить, водилась ли в речке рыбешка. Не говоря уж о русалках.

Русалки. Снова кружат свой кошмарный хоровод в моей голове, сужающийся хоровод разверстых пастей, зловонных, влажных, бездонных.

Я и со стороны реки двор огорожу – ни одна тварь не пролезет. Буду плескаться в полуметре от них, но оставаться таким же недосягаемым, как в детстве, в родительском доме, на лугу или еще где, но никак не на берегу Пырхоти и не в лесу.

Я готов унижаться, просить и умолять. Никогда особой гордостью не отличался, а тут и вовсе этого чувства лишился.

Противно самому перед собой, гадко и тошно. Однако куда отвратнее воображать русалок, шумной гурьбою прибывших в гости на обед, главным блюдом которого являюсь. К веселью и домовой, наверное, присоединится – «хозяин», как называет его Паня. Я не видел его, однако существование сего персонажа подтвердилось сегодня утром – перед дверью я нашел чашку, ту самую, что запропала после того, как я, воспользовавшись Паниным советом, налил козьего молока и положил сверху кусок хлеба. В пропаже чашки я винил отцовскую кошку. Теперь же в чашке лежала голова котенка. Я понял так, «хозяин» намекает, пора его подкормить.»

2

Иван провалялся в лесном домишке почти сутки с того момента, когда хилая дверца хибары Петропанкрата распахнулась и явила кошмар во всей его уродливой красе.

– Я подушку ему подкинул, сорвиголовкой набитую, – сказал Петр – Панкрат.

– Это что, наркота местная?

– Чего?

– Опьяняет?

– А-а-а, – протянул старик понимающе, и почесал голову, вызвав отступление парня, которому не улыбалось нахватать вшей. Хотя, – добавил он про себя, – поздняк метаться.

– Так что, рубанет его твоя подушка, что ли?

– Не, отрезвит малость. Укорот даст.

– А почему он именно на тебя напал?

– От тебя ж духами за версту несет, а ему противно это, и опасно даже…

– Это одеколон, – зачем-то поправил старика Иван и, проведя ладонью по щеке, поднес к носу, понюхал. Запах еще держался, что было удивительно – «потная спираль», повисшая в избенке, была настолько мощно закручена, что избавиться от вони помог бы разве что хороший пожар.

– А нету никакой разницы, – пробурчал старик.

– Дед, может, мы его совсем, на хрен, отравим? У меня в сумаре дезодорант, вроде, есть.

– Папироской лучше угости. Меня.

– Да травись, – Иван, пожав плечами, протянул пачку сигарет. Старик цепко за нее ухватился, вырвал из Ивановой руки и расплылся в улыбке, обнажив зубы цвета грязного песка.

– Спасибо, племянничек. Сто лет не курил. Первый-то запрещает, ну, если не под дымососом. – Глаза старика сузились подозрительно: – Ты ведь не скажешь, нет?

– Нет. Давай валить отсюда. Если ты и привык к такой скотской жизни, то наверняка после того, как тебя едва не сожрали, изменишь свой подход к вопросу личной гигиены. Я тебе по такому случаю еще и сигарет подкину, так что давай, не нычь, кури спокойно. Лучше, как я понимаю, травиться постепенно никотином, чем быть разжеванным одномоментно. Знаешь, до меня пока не дошло, что тут за срань творится, и я хочу смыться, пока на этот счет не просветился.

– Так никто не мешает – просвещайся. Я, если чего, подсажу, что да как.

– Нет, ты не понял…

– Да всё я понял, не тупее других. Может, тебе и в самом деле в Елани-то делать и нечего? Даже если и так… я не определился… да всё равно ведь без меня тебе не выбраться. Ну никак, вот ты хоть пыжься тут передо мной, хоть тужься.

– Помоги, в таком случае, дед Панкрат. Я заплачу. По-моему, уже предлагал, – проговорил Иван поспешно, и запнулся, решив, что повторением своего предложения может старика обидеть. И обругал себя. В который раз.

– Деньги твои мне ни к чему, я говорил. В Елани тоже ларек закрыт. Опарыша-то давно не было, – сказал старик явную чушь. Наморщил лоб, прикрыл глаза ладонью, указательный палец со скрежещущим шуршанием ковырял слипшуюся прядь волос. Через минуту, для Ивана субъективно растянувшуюся на годы, старик вскинул голову: – Только после того, как Первый «добро» даст. Раньше и не помышляй. Отвечать-то мне потом, а я это люблю, как Тришка – твои духи. И не в страхе дело. В ответственности, да вам, молодым, не понять такого. Ну, уж такой я есть. Таким воспитали, и жизнь, и Елань. Потому и оставили меня здесь вроде как за сторожа, пока офицерики из отпусков не поприезжают.

– Не понял. Мы что, еще и ждать кого-то будем?

– А куда тебе торопиться? Семеро по лавкам, небось, не скачут. У тебя что, жена-то хоть есть?

– Невеста. В Благодати. Говорил же.

– Да-а-а? – изумился Петропанкрат. – А чейная же она, к кому приехала-то? Ну, если ты не на Пане жениться собраться – она одна там всё в молодухах ходила. Ага, до старости. Так вот, что я тебе скажу: не смей, коль так. Жизнь свою загубишь, почём зря. Она ж только прикидывается девкой, а самой – лет под задницу. Постарше меня будет…

– Да ты чего? Какая, на хрен, Паня? Что касается того, к кому моя невеста приехала: не знаю. Она мне как-то не докладывала.

– Вот те раз. Ты что ж, ни фамилии, ни роду её не знаешь? – потешался Петр-Панкрат, молодея прямо на глазах.

– А что в этом такого противоестественного? – спросил Иван, покрываясь испариной при виде эволюций во внешности старика, да уже и не старика, скорее – потрепанного судьбой мужика. – Ты вот, к примеру, знал?

– А то как же! – возмутился уже скорее Петр, чем Панкрат.

– Каюсь, не знаю, – солгал Иван, пожав плечами, и почувствовал смущение. Этого только не хватало.

– А мы тут, почитай, все сродственники.

– В таком случае, я не удивляюсь… – начал было Иван, и вновь осекся, сочтя почти вырвавшееся замечание о вреде кровосмесительства не вполне корректным. Вот странно, в городе он не стеснялся в выражениях, общаясь с людьми, а здесь вот переживает, блин, чтоб этого пердуна – да нет, уже крепкого такого, жилистого мужика, – обидеть. Впрочем, в Ростове он и не зависел никогда ни от кого настолько, как теперь – от благорасположения Петропанкрата.

– Ладно, пошли, – сказал хозяин халупы, вновь седея и будто пылью старости покрываясь. Решительно наклонился и принялся обвязывать вокруг голеней длинные, сплетенные из какого-то растительного волокна, шнурки, поддерживавшие лапти, в кои шнуровка была продета пижонского вида крестиками.

– К Первому твоему, что ли?

– Ну а к кому ещё? К Тришке? Хотя – можно, конечно. Да не боись – шучу.

Старик подошел к полочке, с которой ночью парень снял горшок с похожим на патоку медом, которым обрисовал вокруг себя обережные круги. Иван поежился – молчание старика затянулось, и ему казалось, он знал тому причину. Когда Панкрат обернулся, Иван попятился, и упал на задницу посреди комнатенки. Лицо старика, вытянувшись в каком-то обреченном выражении, пошло синюшными пятнами.

– Ты что же, сволота, мед сожрал? – просипел старик едва слышно сквозь щель между бледными, потрескавшимися губами.

– Нет, я его по полу размазал! – сказал Иван, вкладывая в голос весь сарказм, чтобы старик и впрямь не посмотрел на украшенный кругами пол, на котором сейчас сидел подавленный поведением старика парень. А дед значения его интонациям не предал, и глянул. Иван сидел, словно в центре мишени, правая ягодица угнездилась в блюдце с окурками. Рядом валялась перевернутая керосиновая лампа, потухшая из-за того, что кончилось топливо.

– Дурак, – проговорил старик.

– Я что-то не то сделал?

– Не канает это здесь, – прокряхтел старик.

– А что тогда? Что, как ты говоришь, «канает»?

– Ну, первое дело – узгуй, гриб такой, – старик завертел ладонями, обрисовывая в воздухе контуры, но движения его были столь быстры, что Иван толком ничего и не разглядел. – А уж после – медок. Хоть Витьки надо мной и ржали. А у самих белладоннита было вдосталь, а мне только на шнурки вот эти и досталось, – он кивнул на обувку, – а вона как вышло – я еще тут, а они все уж в отпусках давно…

– Померли, что ли? – спросил Иван, ощущая себя будто на пронизывающем холодом ветру.

– Ну, так я ж и говорю: в отпусках.

– Так кого мы ждать собираемся, в таком случае?

– Смену-то должны прислать. Там же и железяки всякие, и каптерка… Сапоги я брал, чего уж, а автоматики припрятал, ага, припрятал, как надо, всё честь по чести…

– А мне-то чего туда переться? Ты перед кем выслуживаться собрался, если начальство всё передохло?

– Смена должна быть, – тупо упорствовал старик.

– Да бросили они, на хрен, твою Елань. Ты ж как тот партизан, что после войны еще долго за грибниками да бортниками гонялся. Ты хоть в курсе, что в стране-то происходит?

– Приказа никто не отменял. Значит, буду сторожить. Охранять от таких вот, – глянул на парня.

– Да от кого охранять? Кто сюда в здравом уме сунется?

– Ну, ты-то вон смог.

– Опять двадцать пять. Говорю же, леший попутал, – сказал Иван, поднимаясь с пола. К штанам прилипали тягучие сопли загустевшего темного меда.

– Вот то-то и он, выворотень, – кивнул головой дед, и Иван малость ошалел: а ведь и правда – леший, как бы ни называлась эта тварь по-местному. Хотя он здорово сомневался, что описание твари есть в каком бы то ни было справочнике.

Старик принялся сучить по медовым кругам лаптями, жестами показывая: делай, мол, как я, делай лучше меня.

– Для чего? – спросил Иван. – Чтоб Тришку твоего со следа сбить? Так ведь он может ну хоть вон в тех кустах притаиться, а потом просто красться по пятам, метрах в десяти позади, не теряя нас из поля зрения. – Вспомнив вращающийся глаз существа, Иван вздрогнул. – Не уверен, что смогу продвигаться по лесу бесшумно, но отчего-то мне кажется, что Тришке это вполне по силам.

– Тут и без него погани хватает, – проворчал старик. – Ты давай, топчись по медку-то. А Тришка теперь спит. Наверное.

– Наверное? – переспросил парень, топая по застывшим кривым полосам и шаркая, втирая мед в протекторы ботинок.

– Сезон, похоже, начался, так что наверняка не могу сказать.

– Сезон… Охоты, что ли? – Иван замер. – На нас?

– Хошь – на них поохоться, если сдюжишь. Ружья-то нету, так что строгай рогатину. Гы-ы-ы.

– Газовый есть, хотя…

– Вот-вот. От пердежу – и то больше толку будет, – старик ухмыльнулся.

– Так он что, вправду на меня не стал нападать из-за одеколона? – Иван был почти уверен, что в сумке есть-таки дезодорант.

– Да нет, – замялся старик, словно смутившись. – Просто я к двери ближе был. Они ж, как дети малые – тянут в рот, что ближе лежит…

– Надо же, как трогательно, – Голос Ивана дрогнул.

– Ага, – тряхнул головой старик.

Они вышли в сумерки, но это Ивана нисколько не обеспокоило – перед тем, как покинуть лачугу, старик пояснил, что они заночуют на пасеке, где пополнят запас меда, которым придется на ночь обмазаться. Когда Иван спросил, почему старик не сделал этого до его, Ивана, прихода, и до нападения, дед сказал, что сезон, судя по поведению Тришки, только настал. А леший– выворотень – не столько поужинать хотел, сколько предупредить, да не удержался, бедолага, при виде мяса.

Иван глядел по сторонам, отмечая васнецовскую угрюмость пейзажа. Ягоды на кустах – и те были коричневыми. Буро-серые стволы деревьев, блеклые пучки поганок на них, какие-то лохматые, оплетающие корявые стволы, побеги. Влажно поблескивающая земля, проглядывающая в прорехи гниющей подстилки, подрываемой их ногами.

Разноголосо беседовали о своем, о птичьем, невидимые пичуги, скрежетали где-то далеко вверху ветвями корявые дубы да осины, стрекотали белки, раздавался хруст непонятного, но не настораживающего происхождения, глухо квохтали жабы, чавкал губами и лаптями Панкрат.

3

– Давай поболтаем, – предложил Иван.

– Нечего!.. Ты слушай лучше…

– Что?

– Рацию…

Старик говорил что-то еще, но Иван пропускал слова мимо ушей. Болтовня про Елань порядком осточертела, а вот возможность связаться по рации… С кем? Каким образом? Там разберемся, – подумал он, – и с первым, и со вторым пунктами. Иван понасмотрелся на заброшенные заводы с растаскиваемыми остатками оборудования, но не мог вообразить военную лабораторию – а именно ею, как он думал, и была Елань, – которую постигла бы подобная участь. Они ж, вояки, законсервировали её, небось, до поры до времени. По крайней мере, очень хотелось верить в это, а не в безумие старика. И верить, что там и впрямь найдется и рация, и генератор, и запас топлива, ну, достаточный хотя бы лишь для того, чтобы дать свет на время, пока удастся с кем-то связаться. Иван старался не думать о том, что затея с рацией вряд ли удастся – это ж не мобильник. Судя по фильмам, всё довольно просто, но вряд ли режиссеры придают внимание достоверности манипуляций с оборудованием – важнее, чтоб свет правильно падал на сосредоточенно нахмуренный лоб героя. И зудело в голове гадкой пчелкой не ко времени подоспевшее понимание, что топает за стариком уже с азартом пацана, которому по кайфу поковыряться во всяких там приборах, поглядеть, что такого секретного понастроили в этом лесу.

Маша? А что – подождёт. Да, этот Петропанкрат говорил что-то об «автоматиках». Было бы неплохо. Не отдаст добровольно – силой заберу, подумал Иван. Странные преображения проводника Ивана не столько уже удивляли, сколько побуждали постоянно наблюдать за стариком, ища какие-то закономерности его перевоплощения в Петра. В том, что он справится с Панкратом, сомнений не было, одолеет ли Петра – вопрос.

Иван ускорил шаг. Ветки хлестали по лицу, оставляя сразу начинавшие вздуваться царапины. Старика растительность, судя по довольному кряхтению, когда очередная ветвь хлестко шарахала его по роже, лишь щекотала. Иван зло сплюнул, дед подбодрил: «Так ото ж!»