Текст книги "Благодать (СИ)"

Автор книги: Алексей Титов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 19 страниц)

Катя обнажена, хоть и дефилировали они, похоже, по центральной улице. Село было заброшенным, и если кто его и населял, так только разве что призраки, а им, в Катином разумении, настолько же наплевать, в каком виде разгуливают по их вотчине заезжие бабенки, насколько ей самой – на их поведенческие нормы. Если бы призраки принимали более деятельное участие в жизни живых, то проявляли бы свои эмоции не только в домах с шустрыми ребятишками, от безделья творящими «полтергейсты», пока полуслепая перепуганная бабуля веселит эмчеэсников по телефону.

Катя не обременяла себя размышлениями о целях своего нудистского променада, целиком положившись на Алену. Девушка не чувствовала леденящего обволакивания мороси, не смущало ее унылое запустение, равно как не испытывала отвращения от прогулки в грязи, которая казалась ей не более противной, чем сахарная вата, а какая девушка упустит возможность прогуляться по сладкому розовому чуду? Она купалась в умилении и была счастлива утонуть в нем. До чего милое сельцо.

Благодать, – подумала Катя, – и впрямь, Благодать.

Они с Аленой не разговаривали, ограничиваясь перемигиваниями, взаимно восторженными улыбками и жестами взаимного же благорасположения. Алена широко разводила руки и потрясала ими в угадываемом жесте «все вокруг колхозное – все вокруг мое». Катя чувствовала уколы ревнивой досады – она чувствовала себя здесь почти хозяйкой, но вынуждена была смириться с ролью гостьи. Алена напоминала ей археолога, сопровождающего на раскопках лучшего друга-коллегу и не перестающего того уверять в полном своем желании разделить славу первооткрывателя затерянного города с товарищем. Катя была тем самым коллегой, с тоской понимающим, что ему такого подарка судьба не преподнесет. Роль зама всегда вторая, но не убивать же друга только из желания занять его место. Алена уловила душевное смятение девушки, и погрозила пальчиком, улыбнувшись ласково и в то же время с укором.

И будто для того, чтобы отвлечь девушку от дурных помыслов, принялась ей что-то беззвучно втолковывать, всем своим видом выражая недовольство Катиным тугодумием и неспособностью читать по губам. Она нервно жестикулировала, и взгляд Кати наполнился страхом. Алена пыталась что-то объяснить руками, и то и дело впивалась пальцами в Катины плечи, словно этим могла добиться понимания. Аленины движения были, как ужимки марионетки, пытающейся управлять кукольником. А могла бы просто применить силу глотки.

Алена чего-то опасается? Это казалось одновременно логичным и безумным. Но верным – Алена упала на четвереньки, подняв ладонями и коленями бурунчики грязи, издавшей какой-то изумленно-всхлипывающий звук. И, плевав на брезгливость, виляя задом, поползла под окнами покосившейся темной избенки. Миновав домишко и приблизившись к кошмарному, сделанному словно из гигантских кривоватых карандашей, забору, Алена поднялась, на мгновение сморщившись от хруста в суставах. Пошевелила пальцем – с него стекала грязь – в приглашающем жесте, ткнула тем же пальцем вниз, требуя от Кати повторения упражнения, потом медленно подняла руку ко рту и прислонила к губам все тот же палец – грязь легла на поджатые губы, образовав в пересечении с ними безобразный крест.

Катя помялась в нерешительности, потом, собравшись с духом, глубоко вдохнула, будто ей предстояло нырять, а не ползти, и опустилась на четвереньки. Она довольно резво одолела дистанцию, и наставница казалась вполне удовлетворенной.

– Здесь, – Алена кивнула в сторону избенки, – только ползком. И постарайся, чтоб тебя не заметила та, что внутри.

– А кто она? – шепотом спросила Катя.

– Ведьма. Я с ней в напрягах, и не хочу, чтоб это на тебе как-то сказалось, вот и приходится изгаляться. И заголяться, как видишь. Ладно, пора мне, а то Бенька там, небось, испереживался. В следующий раз продолжим. Вырубай! – гаркнула она в небо. И сгинула, будто и не было ее вовсе.

Катя прислонилась спиной к склизким бревнам забора и отдалась страху с пылом нимфоманки. Тот навалился всей своей чудовищной массой, обволок будто внутрь ее проникающими щупальцами, парализовал мозг. Сердце переместилось в глотку и тарахтело там велосипедной трещоткой. Казалось, перестань она то и дело сглатывать, рот наполнится плотью, раскусив которую, девушка убьет себя.

Отвращение вылилось спазмами, и она, скрючившись, сползла спиной по бревнам, и проснулась, распахнув остекленевшие от ужаса глаза. Она свесилась с дивана, содрогаясь в рвотных позывах, выворачивающих наизнанку. Желудок конвульсивно дергался, и каждый толчок сопровождала резкая боль, и мелькнула мысль, что это просто отравление, потом мгновенное понимание, что этого быть не может, потому что не помнит, когда вообще ела в последний раз. Новый приступ скрутил тело в узел, и она ощутила нечто вроде облегчения, решив, что умрет от перелома позвоночника.

И вдруг отпустило, сразу, мгновенно. Это было шокирующее, словно просвет в небе боли сдвинул её мир с оси. Истерзанный желудок всё еще посылал болезненные импульсы, но каждый последующий был слабее. Через несколько минут девушка чувствовала себя почти сносно.

Катя приподнялась на диване и, перемещая свое многопудье с одной ягодицы на другую, потянула ночную рубашку вверх. В конце концов она просто разорвала ее и бросила на пол, и ночнушка упала двумя огромными лоскутами. Девушка встала с дивана и принялась топтаться по обрывкам, будто собиралась истолочь их в разрозненные нитки. Обессилев, снова рухнула на диван, не вполне удовлетворенная результатами – плоский тряпичный блин, грязный к тому же.

Она встала, еще пару минут потопталась по лохмотьям, вытирая о них ноги – на ставших землистого цвета тряпках оставались лишь разводы посвежее. Не придав этому значения, она зевнула и отправилась в ванную. Не пристало читать чужой труд в таком непотребном виде. Она задержалась перед трюмо в коридоре. Да так и застыла с перекошенным в зевке ртом.

Грязь. На руках, ногах, даже в волосах – такие свеженькие дреды, еще не успевшие высохнуть. Вялым движением руки девушка сковырнула грязевой шлепок с левой груди – похожий на темный сосок. И пошла к столу.

Она опустилась на стул, отерла руки о тело, оставляя на нем разводы, как нелепый камуфляж, придвинула тетрадку, поместила подбородок в ладонь правой руки, и погрузилась в созерцание. Она уже и не читала, а просто жила рукописью, этим путеводителем по странному миру, и если чего в этот момент и желала, так встречи с автором – тот пребывал в трудноописуемом состоянии одновременно и мертвого, но каким-то образом и живого, и даже, на свой манер, деятельного. Душа его была пуста, но он был полон деятельной энергии. Он и не спал почти, если можно считать сном дремотные бдения у старой железяки размером с микроволновку. Иногда железяка подавала признаки жизни, подмигивая медленно загорающейся зеленой лампой.

Вчера нашел в лесу розы, здоровенный такой куст благоухающих красавиц, желтовато-кремовых, таких, как ты, Лариса, любишь. И знаешь, где? Под нижними ветвями корявой березы, метрах в тридцати от…

3

В то время, как Катя бродила по миру рукописи, Маша с Шуриком и Люба с Вадимом спали, а Борис пребывал в глубоком обмороке, Иван наматывал круги по почти прямой лесной дороге.

Его нелепые блуждания продолжались часами, и отчаяние в его душе уступило место враждующим решимости и смирению. За ночь он несколько раз разводил костер. Само собой, на том же месте, где и предыдущий, хоть оно и не было отмечено выгоревшим пятном с тлеющими в сером пепле угольками. Просто раз за разом это место казалось ему оптимальным – сухой бугорок, поросший мягким и тепловатым на ощупь мохом. Иван наламывал сухих веток с ближайших деревьев, освещая их колеблющимся пламенем зажигалки, складывал ветки в аккуратную кучку, подсовывал под них кусок картона от разодранного сигаретного блока, и поджигал. Спустя пару минут, когда огонь начинал входить во вкус, Иван вновь отправлялся к деревьям, за ветками покрупнее. Подбросив их в костер, сидел перед ним минут пятнадцать, глядя на пламя и смаля сигареты, и задаваясь одним и тем же вопросом, будто записанным на закольцованную пленку: а не сбрендил ли я? Иван поднимался и отправлялся в путь, нисколько не сожалея о прощании с теплом костерка. После неизвестно какого по счету круга самообладание покинуло его, он просто шел, потом вновь разводил костер, и снова покидал уютный бугорок. В движении – жизнь, подбадривал он себя и похохатывал истерично.

Вскоре произошли изменения, и Иван долго ломал голову, в чем они заключались, пока до него не дошло: костер он теперь разводит из желания не подпускать ближе – а то и спровадить – неведомую тварь, чье сопение и неосторожные шаги в дебрях не то чтобы пугали, скорее настораживали тем, что не укладывались в новое его представление о мире, сузившемся до этой закольцованной раздолбанной дороги. Рассвет все не наступал, и Иван подумал, что ночь длится уже часов тридцать, плюс-минус пару на усталость, которая могла скорректировать время на его биологических часах. Часы же на запястье показывали девять – пятнадцать, и уже довольно давно. Неутомимый японский механизм тикал, а стрелки, лишь подрагивая, стояли на месте.

Он споткнулся и, упав, захихикал: опять что-то новенькое. И тут перед ним упала до омерзения знакомая еловая лапа, издевательски взмахнув растопыренными ветвями-пальцами, поросшими бурыми иглами. Иван поднялся, потер ушибленное бедро и, чуть прихрамывая, направился к месту, на котором решил развести костерок.

Когда он, в очередной раз, добрался до приглянувшейся, поросшей мхом, кочки, знакомая мысль об отдыхе испарилась: не больно широкая, но хорошо утоптанная тропка вела в лес, а где-то среди сонно шевелящихся, будто мгновение назад кем-то потревоженных, ветвей мерцал тусклый огонек, словно прикрытое туманом пламя свечи.

Иван свернул на тропку, не раздумывая и не посчитав нужным обернуться, вдруг преисполнившись уверенности: кем бы ни был его таинственный попутчик, он сюда ступить не решится. Внутренний голос лепетал неуверенно: что-то здесь не так, ты просто не мог не заметить эту тропу раньше.

Походка его была подпрыгивающей и вихлявой, пошатывающейся. Его качало от усталости и предвкушения отдыха. Он переместил сумку на плече немного вперед, и, не снимая ее, порылся в вещах; нащупал шоколадный батончик. Не Бог весть, что, но наверняка притупит боль в пустом желудке. Закинув сумку за спину, парень сдернул обертку, откусил половину, и ускорил шаг. Было довольно темно, но за эту бесконечную ночь глаза приспособились.

Далекий огонек не становился ближе, и Иван с испугом вообразил перспективу блуждания теперь еще и по тропке. Как ни приглядывался к деревьям да кустам, все же не мог выделить никаких ориентиров – сплошная темная, неуловимо колышущаяся масса. Стали подавать голоса лесные птицы, и это придало ему бодрости на некоторое время, и когда она уже стала потихоньку улетучиваться, парень разглядел метрах в ста впереди низкую, вросшую в землю избенку, надо входом в которую покачивался керосиновый фонарь. Ветра, само собой, в дебрях не было, так что создавалось впечатление, хозяин убогого жилища светом фонаря указывал заплутавшему городскому олуху путь, и зашел внутрь, справедливо полагая, что скиталец войдет следом, потому нечего мошку подкармливать. Кто-кто в теремочке живет? Старообрядцы какие или семейство одичавших партизан? Он бы и лешему обрадовался, хоть тот и заставил его поплутать. Чем ближе он подходил к неказистому жилищу, тем сильнее ощущал ноющую боль в мышцах всего тела. Сначала спать, а уж потом удовлетворять любопытство хозяев, решил он.

Никакого заборчика, ограничивавшего бы владения лесных жителей от любопытства зверья, ни собачьей будки, ни самой псины. Да и двора-то как такового не было – так, перекрестье троп и провисшая веревка с грубо выстроганными самодельными прищепками. Ни колодца… хотя роют ли их в лесу? – подумал Иван, уставившись на россыпь белесых раздробленных костей вдоль замшелого сруба.

Избенка производила впечатление временного пристанища, так, переночевать разве что, непогоду переждать, или освежевать добытую тушу под тем навесом, выглядевшим так, словно составлявшие его кровлю ветки не падают лишь по причине аномального отсутствия силы тяжести. Ага, освежевать и сожрать тут же – вон, костей сколько. Возникло побуждение развернуться да и зашагать потихонечку в обратную сторону. Иван посмотрел на маленькое оконце, не освещенное изнутри и, сколь ни щурился, напрягая зрение, так и не разглядел ни расплющенного о стекло с той стороны носа, ни шевеления занавесок, каковых, впрочем, могло и не быть – и начал медленно отступать.

Пока не уперся во что-то спиной.

Не решаясь обернуться, завел руки за спину и ощупал бугристую, влажную, обомшелую кору. Волосы зашевелились на его затылке, когда он посмотрел вниз и обнаружил, что стоит посреди тропинки. Руки принялись торопливо шарить по поверхности, натыкаясь на бугорки и пеньки сломанных или отгнивших веток, проваливаясь в затянутые прохладной слизью пустоты. С хриплым вздохом Иван оторвался от этого и сделал шаг, пребывая в абсурдной, параноидальной уверенности, что будет остановлен.

Он боялся оглянуться. Не удержался.

На него смотрел огромный, бездушный, совершенно круглый глаз. Кто-то прятался в дупле, и этот кто-то таращился на него, Ивана. Зрачок был маленькой продолговатой точкой в кремово-желтоватой радужке, казавшейся растрескавшейся – её перечеркивали дуги темных, пульсирующих капилляров, симметричные, как сегменты диафрагмы фотозатвора.

– Триша, назад! – рявкнул прямо в ухо Ивана некто прокуренным, хрипящим басом, и ноги парня подломились, и он стал поразительно медленно падать, отстранено замечая, что напугавшее его дерево – скорее пень, огромный, причудливо корявый, – зашевелилось и, двигая выпрастывающимися из земли корнями, степенно удалилось, подмигнув на прощанье жутким глазом, веками которому служили наплывы верхнего и нижнего полукружий дупла.

Лежа на земле, Иван сонно удивлялся и заторможено внимал бессмысленному недовольному бормотанию, доносившемуся вроде издалека, но отдававшемуся дребезжащим, зудящим резонансом прямо в черепе:

– И чего тебя занесло сюда, дубина этакая… и что прикажешь теперь с тобою делать… Дмитриев в отпуске… Фролова дембельнули, да и как не дембельнуть – с такой-то рожей… Пугало, да и только, прости, Господи… Уж лучше б тут – какой-никакой, а всё уход… Ты идти-то сможешь?.. Понятно. А я вроде сторожа, пока… А Тришка добрый – его ж забраковали, хотя кто его разберет. Сезон на сезон не приходится – Фролов-то это усёк, только вот поздно, так что дембельнули, жене на горе, соседям на потеху… Да, откормили тебя, бугая. Не припомню, когда такие тяжести таскал. В Благодати, может… Да… Ну, до пасеки доберемся, а там видать будет. Знаешь, мед-то у меня какой – у-у-у, закачаешься. Да… А я ведь, поначалу-то, тоже струхнул, так что ты это, не думай… только не спи, слышь, не спи, да что же это делается-то, слышь, мужик, не спи, твою дивизию мать нехай!.. и чего вы все такие дохлые… тяни теперь тебя… мать… ворю… лоча… лезный… зёхонько… вушки…

Глава IX

Глава IX

1

– Ну, и как это понимать? – голос Алёны вибрировал, срываясь на крик, и Бенедикт внутренне напрягся, воображая, что барабанные перепонки неким неимоверным усилием преобразуют ор в безопасное для психического здоровья звучание.

Он и сам не мог понять, почему ящик засбоил и отчего Алёна так взъерепенилась. Наверняка работе прибора помешал непредвиденный фактор, хоть Бенедикт и старался сделать всё, с его стороны зависящее, для того, чтобы этого не произошло. Но, с другой стороны, он ведь не то что повлиять, даже предвидеть, как повернуться события в той долбанной Благодати, не мог.

– Но ведь получилось же, с девчонкой-то… – оправдываясь, выдавил он и сник, видя, что его тон не возымел ожидаемого результата. Бенедикт кашлянул и кивнул на черно-белый монитор: Катя сидела за рукописью изваянием.

– Получилось! – рявкнула Алена саркастично. – А Машенька… Откуда вообще взялся этот поганец с кашей в голове? Почему какой-то мудак преследует девочку по пятам, а я узнаю об этом только после того, как он практически до неё добрался?

– Но узнала же ведь. Да он, похоже, заплутает. Там это запросто.

– Ага, как же. – Алёна не понижала тона, но Бенедикт с облегчением уловил, что это уже был не истеричный рев, а скорее ор начинающей сознавать свою неправоту женщины, криком затыкающей рот собственной неуверенности.

– А упоминаемый тобой поганец – наверняка Машкин хахаль, вот и всё.

– Как-то не подумала об этом. Не удивительно – с тобой легко позабыть, что женщине нужны не только добрые советы и золотые руки. Хотя руки тоже могут…

– Опять ты за своё, – Бенедикт вздохнул.

– Да, за своё! Не я же тебя туда посылала!

– Прекрати. Ты мне причиняешь боль.

– Боль? – брови Алены взметнулись вверх.

– Да, я, к твоему сведению, всё же человек…

– Хоть и импотент, хотел сказать? – продолжила она за него вопросом. – Ладно, человек, чтоб до завтра ящик работал.

– Да он и так…

– Мне не надо «так», – она посмотрела на него, как хорошая хозяйка – на вылезшего из-за плиты таракана. – Тоже мне, инженер хренов.

– Если сомневаешься, почему заставила меня это сделать? – спросил он, вновь кивая на монитор.

– Во, разошелся, – сказала Алёна, словно для заполнения паузы. – Ты понял, что я тебе велела насчет ящика. Уяснил – выполняй.

– Сдалась тебе эта трава!

– Вам, инженерам, этого не понять. Мозги у вас не в ту сторону завернуты.

– Однако смог же понять, что Катя для тебя – только запасной вариант.

– И что? Ментов вызовешь?

– Давно пора бы…

И погрузился в боль, захлёбываясь в ней и не имея сил сопротивляться.

Через несколько минут ему позволено было вздохнуть. Алёна разжала кулак и очертила в воздухе что-то вроде контура лица в профиль. Запустила руку в шевелюру и вырвала седой волос. Завязала его узелком и бросила под ноги.

Бенедикт отправился в мастерскую, комнатушку, бывшую некогда ванной, а ныне ставшей местом его отдохновения от деспотизма супруги, ведьмы во всех смыслах. Его мастерскую жена считала так же и своей кладовой, посему забила комнатушку всевозможными склянками да коробками, от обилия которых свободного пространства хватало только на раскладной столик да место на полу, достаточное, чтобы поставить табурет. Бенедикт уселся на него и уставился на железный кожух прибора. Кто его знает, как это настраивать? Как вообще можно наладить то, суть работы чего не понимаешь? Должно быть, на точности результатов работы сказывался возраст железяки. На точности? Бенедикт задумался. точность на самом деле понятие расплывчатое, когда дело касается этого недохолодильника, протянувшего свои пять десятков лет и все еще подающего признаки своей электрической – хотя это тоже условно сомнительно – жизни. Его, прибор, и разобрать-то нельзя, и дело не столько в боязни мести Алёнушки, сколько в уверенности, что громыхнёт эта штука не хуже противотанковой мины – прибор собрали в годы, когда сапёры Второй мировой ещё не утратили боевых навыков и рады были помочь учёным в деле оберегания секретного прибора от любопытствующих. Бенедикт и думать не хотел, что произойдет, вздумай он выкрутить… ну, хотя бы вон тот винт, шляпка которого так демонстративно выдвинута. Но как же заменить – или склеить? – сбитые им верньеры, пока благоверная не заметила следов вандализма? Курочил-то он прибор при ней, но занята она была в то время брожением по каким-то не здешним берегам.

Он помнил, с каким напряжением, выливавшимся крупными каплями пота на одутловатом лице, занимался регулировкой капитан Абрамов, и ему вовсе не улыбалось попасть под гнев Алёны, как попал под трибунал капитан после неудачно проведенного эксперимента. И хоть Бенедикт был почти уверен, что вояки давно позабыли о Елани, все же убеждаться в неправильности предположения ох, как не хотелось. Включая прибор, он всякий раз ожидал, что дом вот-вот окружат, и выволокут его, Бенедикта, и забросят в кузов грузовика. Вот и сейчас он, сунув вилку в розетку и завороженно уставившись в прорезь, за которой разгоралась зеленая лампа, затаил дыхание, вслушиваясь и отдаваясь воспоминаниям.

Трибунал, перед которым робко пытался оправдываться Абрамов, состоял всего из двух человек, причём вторым был всего лишь отрядный расстрельщик, немой сержант Храпов, старожил подразделения, единственный, кто помнил небольшую полянку в дебрях Благодатненского леса ещё незастроенной. Храпов в довесок к своей немоте казался тупым. В зале трибунала он был охранником и единственным свидетелем происходящего. Слушание дела и вынесение приговора заняло минуты четыре, и по прошествии оных Бенедикт, значившийся в списке подразделения Виктором-шестым, и Заморохин, его коллега, присевшие перекурить под соплом вытяжки, услышали выстрел. Контрольного не последовало, и оба курильщика, спустя несколько секунд напряженного внимания, одновременно затянулись, выдохнули дым и посмотрели друг на друга. Они расслабили пальцы, и окурки улетели в трубу. Где-то метрах в трех под землей они будут впрессованы в брикет мусора, а дым будет отфильтрован до прозрачности и выдохнут наружу чистым воздухом, температура которого уравняется до температуры наружного. Виктор-шестой и Заморохин поднялись, отряхнули несуществующие крошки табака с широких штанов цвета грязи, прошитых белладоннитовыми шнурами, и отправились в виварий. Содержащиеся там хотели жрать, и Виктор-шестой в который раз задумался, куда деваются останки представителей личного состава, которым не повезло. Накатившую дурноту можно было подавить хорошей затяжкой, но прикури он сигарету в непредназначенном для того месте, он сам предстанет перед Первым.

Зверинец был почти полон, и если пара клеток и пустовала, так только по причине непогоды, не позволявшей совершить вылазку и тем делавшей Первого всё более мрачным. Ему не надо было отчитываться перед руководством, по крайней мере, не сейчас, ведь «опарыш» еще не прибыл, а выходить в эфир… а для чего? Требующих вмешательства со стороны – которого, впрочем, никогда и не было – случаев становилось всё меньше, и Первый объяснял себе это содержанием поговорки, что человек ко всему привыкает, хотя иногда и возникала мысль, что он не прочь был бы крепко вдарить по яйцам тому мудаку, который выпустил её в народ. Радист всерьез опасался потерять квалификацию и неоднократно обращался к Первому с просьбой разрешить хотя бы послушать эфир, но Первый был неумолим и лишь по-отцовски грозя пальцем, отвечал, что с потерявшими квалификацию разговор у него короткий. Радист картинно сокрушался и шел тихо «напиваться» в виварий. Вонь в зверинце стояла такая, что вводила персонал и посетителей в состояние, сравнимое с алкогольной интоксикацией. Радист был не единственным, обнаружившим единственную приятную особенность – в зверинец рвались кто ни попадя, всеми правдами и неправдами стремясь схлопотать наряд на уборку и не принимая во внимание опасность самого нахождения возле клеток.

Строго говоря, без противогаза находиться внутри вивария было запрещено, но тяга «набраться» была настолько сильна, что Первому пришлось бы расстрелять весь личный состав в воспитательно-карательных целях. Пополнение прибывало крайне редко во избежание рассекречивания расположения Елани, и тут не помогали доводы Викторов в количестве одиннадцати человек и дюжины Николаев, утверждавших, что военнослужащие после «проветривания» будут помнить годы службы на Урале, в одной из частей общего назначения. Разрабатывается, мол, еще и программа о службе в войсках ПВО, а там еще что-нибудь придумаем. И начинали лопотать что-то маловразумительно научное. Первому все эти слова представлялись бреднями, направленными на разбазаривание народных денег. В Викторах и Николаях он видел лишь дармоедов, просиживающих штаны почем зря. Он их терпел по приказанию, без них давно с задачей подразделения справился бы. Он не знал еще, как, но твердолобо полагал, что изворотливая народная смекалка его не подведет. Поступи вдруг сверху приказ отменить эксперименты, он бы с радостью отправил и Николаев, и Викторов пёхом до самой «железки», и поставил бы свои полковничьи погоны против куска медвежьего дерьма, что ни один из двадцати трех яйцеголовых не сможет счастливо улыбнуться при виде катящего по рельсам поезда.

Разве что допустить возможность абсурдной мысли о плохой охране гардероба и возможной в связи с этим кражи обмундирования, прошитого белладоннитовым шнуром. Виктор-шестой так и сяк подъезжал к амбалам у двери с единственной надписью «стоять», но те снисходили лишь до обещаний сообщить Первому, и дело было не в упертом жлобстве мордоворотов, а в элементарном желании дожить до дембеля, что внутри периметра сделать гораздо проще, чем снаружи, даже с учетом самодурства Первого и мастерства немого Храпова.

Он вместе с Заморохиным вошел в предбанничек, натянул прорезиненный комбинезон, напялил на руки резиновые перчатки до локтей, на ноги – подбитые металлическими шипами сапоги, сунул под мышку противогаз, маска которого бугрилась белладоннитовыми шнурами, как и комбинезон. Бенедикт часто завидовал ловчим, обмундирование которых отличалось как легкостью и прочностью, так и куда меньшим весом, и было не лишено даже в некотором роде изящества. Но и это, как в том анекдоте, иногда не помогало.

Виктор-шестой и Виктор-девятый, – Заморохин по паспорту, – одновременно вскинули вверх руки в жесте привлечения внимания. И усмехнулись неловко. Жесты трансформировались в выражающие взаимное уважение. Они приглашающе вытянули руки к обитой толстой жестью двери под номером «шесть». Цифра намалевана бурой краской, от вида которой Бенедикта нередко мутило.

Виктор-шестой первым прекратил скоморошничанье и, напялив противогаз, резко распахнул дверь. Он услышал испущенный Виктором-девятым, приглушенный противогазом, возглас благоговения, и испытал сходное чувство.

Такого ему еще видеть не приходилось – клетка, сделанная из толстенных, диаметром с предплечье, прутьев, была занята прутьями же, наваленными в кучу, шаткое равновесие которой мог нарушить, казалось, даже невольный чих. Виктор-шестой с немыслимой скоростью обернулся к товарищу и со вздохом облегчения удостоверился, что ему не показалось и тому достало ума, чтоб надеть маску противогаза. Девятый прогундосил:

– Поразительно…

– Ага, – согласился Бенедикт.

– Я думал, может, вони хватанул.

– И я тоже? – не согласился Бенедикт.

– Ну что, будем выволакивать?

– Да здесь, на месте, разберемся. Врубай.

– Лады. Журнал захватил?

Бенедикт красноречиво похлопал по нагрудному карману. Он всегда там находился, журнал регистрации. Они с «девятым» только наблюдали, являясь одновременно как бы лаборантами и скотниками. Наверняка теперь «девятый» здорово жалел, что покинул родной колхоз и устремился в город искать счастья в обретении профессии ветеринара. А что в итоге? Бросив учебу, попал в армию, и куда б вы думали? – на этот вот скотный двор, где большую часть времени занимался тем, что выгребал дерьмо. Хотя, предложи ему тот же Первый попрактиковать над пленниками вивария, он бы отказался от возможности безо всякого сожаления – клетки были населены существами, не упоминавшимися в его учебниках. Ну, во всяком случае, не во всех своих ипостасях.

Бенедикт думал, что их двадцать две, о том же свидетельствовали и записи в журнале, и чередовались они с унылым однообразием. А вот сегодняшнее проявление было новым. Скучно твари стало, что ли…

Виктор-девятый опустил рычаг рубильника, и помещение наполнилось вибрацией, отдавашейся болью в ушах и ощущением, что твоя кожа отшелушивается. В глазах щекотало, словно мельчайшие пузырьки воздуха скользили по поверхности глазных яблок. Ощущение было не из приятных и всякий раз заставляло с грустью предвкушать ухудшение зрения.

– Может, хватит? – проквакал «девятый», и Бенедикт сомневающимся тоном заметил:

– А вдруг очухается.

– Лады. Еще пару минут, – сказал «девятый».

– Рехнулся? Секунд сорок, не больше.

– Лады. Ох… – глаза «девятого» за стеклами противогаза округлились, и Бенедикт, холодея, перевел взгляд на прибор и нечто, заставившее Заморохина испуганно охнуть.

Изо всех щелей ящика валил черный дым. Щупальца тьмы, словно в раздумье, вяло клубились у ног «девятого».

– Нет, не пойду… – проблеял Заморохин.

– А куда денешься? Или прикажешь не отмечать этого? – поинтересовался Бенедикт ледяным тоном, держа «химический» карандаш над развернутым журналом.

– Ты ж мне вроде как друг, – промычал «девятый» неуверенно.

– Ну да. Друга, мол, выручай, а сам погибай, так, что ли?

– Наоборот…

– Да какая разница! – вскрикнул Бенедикт, захлопывая журнал. Он схватился за фильтр противогаза, хотелось сорвать его на секундочку и хоть разъединственный хмельной вдох сделать. – Чего ты боишься? С тобой же десяток ловчих будет. У них же на пару рук по артиллерийскому полку, не считая решеток да манков, да и не первый же ты, в конце концов…

– И не последний, ты хотел сказать? – гнусаво завопил Заморохин, и Бенедикту вдруг стало стыдно. Другом он «девятого» не считал – так, курили вместе да вместе же дежурили в шестом блоке. Или их сближало нечто большее, чем взаимоотношения курильщиков, волей-неволей вынужденных встречаться, кроме как по работе, под вытяжкой «курилки»? Бенедикт в этом сильно сомневался. Однако был уверен, что помещения вивария прослеживаются и прослушиваются. Это было настолько же очевидно, насколько искренним было нежелание получить пулю в голову из пистолета немого сержанта Храпова.

Неизвестно чем руководствуясь, прибор выбрал на это раз в качестве наживки Виктора-девятого. Редко, но такое случалось. Может, оттого, что Викторы составляли небольшую часть от числа личного состава Елани. Гибло немного, но достаточно для того, чтобы почетную должность Виктора-девятого занимали в свое время четыре человека. А вот, допустим, Виктор-второй ни разу не выходил за периметр. Но это никоим образом не свидетельствует о черном роке «девятых» – вон, Виктор-восьмой – уже третий на памяти Бенедикта, а сам он занимает должность «шестого» уже второй год.

Заморохин медленно вышел, опустив голову, отчего алый фильтр его противогаза лег ему на грудь. Бенедикт скрипнул зубами и, открыв засов клетки, вошел внутрь. По личному опыту знал, что лучше сразу попытаться забыть о человеке, странной волей прибора командированном за периметр. Лучше уж радоваться воскрешению бедолаги, коль тому удастся вернуться, чем предаваться скорби по безвременно ушедшему товарищу. В человеческой душе заложен определенный лимит сочувствия, и Бенедикт свой практически исчерпал.