Текст книги "Благодать (СИ)"

Автор книги: Алексей Титов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 19 страниц)

Оружие. Был бы у него нормальный ствол, а не газовая пародия, ему сам черт был бы не страшен, не говоря уж о лешаках. Иван снова подумал, насколько быстро адаптировался к происходящему – мозг, казалось, просто перестал удивляться, в какой-то момент будто отключив эту функцию из-за грозящего сбоя всей системы мышления.

Старик говорил о каком-то «опарыше», вспомнил Иван, и, запнувшись о выпроставшийся из-под сгнившей листвы да иголок корень, едва не рухнул вперед, с трудом удержав равновесие и схватившись рукой за лохматое подобие лианы, тепловатое и влажное на ощупь. Выматерившись сквозь зубы, устремился за проводником, даже не оглянувшимся на шум. Опарыш, на котором солдатики приедут, говорил старик, ну, или что-то в этом роде, значит, как ни крути, тот самый опарыш – средство передвижения. Но какого рода? Если предположить, что кличку оно получило благодаря форме, то вполне может статься узкоколейным составом, если же из-за цвета – так вообще несть числа предположениям: с равной степенью вероятности это может быть и камуфлированный грузовик, и сивый мерин из соседнего колхоза, впряженный в усыпанную гнилым сеном подводу. Иван усмехнулся, и хоть укоротил шаг при размышлениях, всё ж едва не ткнулся в спину Панкрату, успев замереть от него на расстоянии в ладонь, покачиваясь на носках.

Дед раскланивался, нетактично оттопыривая тощий зад и при каждом новом земном поклоне демонстрируя дырку в штанах, показывавшуюся из-под рубахи. Иван какое-то время таращился на стариковский зад, силясь оторвать взгляд от будто загипнотизировавшей его то появлявшейся, то исчезавшей дыры. Потом встряхнул головой и, нервно хмыкнув, обошел старика. И окостенел.

Ого, да здесь многолюдно, – пронеслось стремительным опарышем в уставшей от потрясений голове.

На пне сидел старикашка, совершенно голый, какой-то мелкий, как пупс извращенца. Ну, по крайней мере, это было первое, что пришло в голову. К тому же сидевший на пне никак не реагировал на челом бьющего Панкрата, отвешивающего свои размашистые поклоны с размеренностью метронома. Иван посмотрел на своего проводника – тот шевелил губами, из которых вылетали отрывистые звуки, никак не желавшие сливаться, составляясь в слова нормальной человеческой речи. Иван нахмурился и, напрягши слух, сосредоточил внимание на губах старика, стараясь совместить зримое и слышимое.

– Прости, батюшка, простибатюшка, простибатюшкапростиба… – выходила какая-то ахинея. Иван шлепнул по спине Панкрата.

– Это кто, кореш твой?

– Узгуй, – благоговейно молвил Панкрат и, отвесив еще один поклон, задержался в согбенной позе чуть дольше, разогнулся и сделал плавный, струящийся жест, каковой, казалось, невозможно сотворить старческой, в артритных шишках, ладонью.

– Ты ж говорил, узгуйчики – грибы такие, – подозрительно глянул сначала на одного, потом на другого старика Иван, пытаясь определить, кто из парочки в большей степени издевается над его истрепанными нервами и кому в связи с эти первому стоит надавать по старческим ушам.

– Ну да. А этот – главный. Это к счастью, что мы его встренули.

– А, может, это Тришка твой прикинулся, ну, или кент его какой…

– Скажешь тоже! – улыбнулся Панкрат, как несмышленому ребенку. – Они ж от узгуйчиков-то бегут – аж ветер подымают. А откуда про лешаков-то знаешь?

– Что «знаешь»? В каком смысле?

– Ну, что оборачиваться могут.

– Не знаю, – опешил Иван. – Просто показалось…

– Правильно показалось, – сказал Панкрат, и потрепал Ивана за изодранную щеку, как кинолог – какого-нибудь брылястого бассет-хаунда.

– Пока, – Иван сделал рукой тому, что на пне восседал, и раскланялся дурашливо.

– Дурья твоя башка, – неодобрительно покачал головой Панкрат. – Ладно, пошли уж, только не оглядывайся.

– Что, в столп превращусь?

– Пошли, давай, – проигнорировал его реплику Панкрат и, впившись пальцами в предплечье парня, поволок его дальше, всё погоняя и то и дело поглядывая вверх, будто сквозь темную толщу листвы да хвои над головой и впрямь мог разглядеть небо. Это было без толку, потому что, если верить словам Панкрата, ночь может наступить когда угодно, ну, то есть когда то угодно будет группе лешаков, достаточно большой и сплоченной для того, чтобы повлиять на ход времени. Или создать иллюзию этого, накрыв её колпаком весь лес. Бред какой-то, подумал Иван, и истерично хохотнул, когда с ужасом оторвал руку от аппетитного румяного яблока, свисавшего с ветки осины, вполне уверенный, что, вкусив фрукт, может обзавестись десятком лишних сантиметров носа, как в той сказке.

Чудес и нелепиц становилось всё больше, к тому же в лесу явно светлело, и непонятно, что было источником света. Панкрат здорово сбавил шаг, и теперь брел, понуро опустив голову и хрипло, тяжко вздыхая.

То на березовой тощей веточке, то в корнях елки, то в дупле покосившегося гнилого ясеня распускались радужные цветы дивной красоты. Всё с ног на голову становилось, и Иван отметил, что побродив в свое время по кругу в горизонтальной плоскости, теперь делает то же самое в вертикальной; шагает себе вниз головой и странным образом не падая на кустарники внизу. Или вверху? Ветви, прутья, стволы, побеги торчали во всех направлениях, и Иван ощущал себя как бы внутри вывернутой наизнанку шкуры гигантского ежа. Растительность наступала, сплачивала ряды и хлестала, колола, рвала всё яростнее.

Оба путника были окровавлены и обессилены, но упорно продолжали двигаться, вклиниваясь всё безнадёжнее, всё глубже в самую жуть.

И вдруг вышли на маленькую полянку, поросшую светло-зеленой, какой-то легкомысленной, что ли, травкой. Славненькая полянка, настолько живописная, будто декорация спектакля кукольного театра.

После лесного мрака глаза резали мелкие пятна цветов, на голову почти ощутимо давила голубизна неба. Громко верещали кузнечики, перескакивали с цветка на цветок то ли птицы размером с бабочку то ли наоборот. Жужжали пчелы. Сновали по стеблям муравьи, движение которых казалось струящимися каплями расплавленной смолы.

Иван замер, разинув рот. Пот разъедал полученные в схватке с чащей раны, но боль казалась совершенно пустяковой платой за вход на эту райскую полянку. Хотя и в лесу всё обстояло не так уж и плохо с цветами да с теми же яблоками на осинах, но то ведь всё было просто иллюзией, потому и воспринималось адекватно – скорее с усталым раздражением, чем со слюнявым восторгом.

Посреди полянки высилась изба на столбах-сваях, довольно высоких. Иван подумал, что строители проявили излишнюю предосторожность – в случае паводка естественная дамба леса не пропустит на поляну ни капли. Парень огляделся, и подумал, что похожи они с Панкратом сейчас на двух тараканов в центре стакана. Да, за продирание сквозь казавшуюся непроницаемой стену чащобы им по ордену полагается.

– Ну, это, что ли, Елань твоя? – спросил Иван, сомневаясь и думая, что избенка, судя по долженствовавшей бы возвышаться конструкции – лишь наблюдательный пункт.

– Не-а, и не пасека даже.

– Так куда ты завел нас, проклятый… Как там тебя…

– Догадываюсь, куда, – сказал старик тоном уж совершенно замогильным. – Привели нас сюда.

– Ну да, конечно. Мог бы сам догадаться.

– Не верь – твоё дело, – старик пожал плечами, и Иван явственно расслышал хруст суставов.

– А в избе-то чего? – спросил парень.

– Поди, да посмотри. Мне не забраться – вишь, высоко-то как.

Иван направился к сооружению, порог которого высился над травкой метрах в полутора, а крыша была столь крутой, что поверхность каждого ее ската была раза в полтора больше площади самой избы. Иван походил вокруг, ища нечто вроде трапа, по которому можно было бы взобраться на скособоченное крыльцо с ветхой дверью на кованых петлях, длинными кривыми полосами стягивающих покрытые темными пятнами мха доски дверного полотна.

Парень то и дело озирался на Панкрата, будто то ли совета того спросить, то ли в попытке уловить ухмылку на сморщенном лице. Дед рекомендаций давать не собирался, о чем можно было догадаться по затравленному мерцанию глазенок во мгле глазных впадин да лиловости, распространявшейся рваными пятнами по его лицу, ветшающему, будто мумифицировавшемуся.

После лешего, Узгуя и яблок на осинах Ивана в этой жизни поразить уже ничто не могло. И он тяготился раздвоением сознания, одна половина которого не то чтобы смирилась, но уже почти верила в реальность происходящего, другая настаивала на том, что видения – лишь плод усталости, а уж если не её, то можно найти и другие причины странностей: да хоть тот же воздух; а что – в той Панкратом поминаемой Елани, может, газ какой разрабатывали, а потом, когда что-то там напортачили, и контролировать распространение странной отравы не смогли, просто бросили всё на самотек (вполне по-нашему), миновавших сумасшествие вывезли, объект закрыли, а местное население оставили доживать в отравленной зоне. Борьба двух половин утомляла, тем более, что рассуждения второй были лишь умозрительны, в то время как наблюдения первой подтверждались на каждом шагу, заставляя Ивана всё больше склоняться ко мнению, что стоит просто влиться в события, приспособиться к ним. Рациональное в его голове как-то съежилось, как только Иван решил, что уже знает, что его ожидает в избе.

– Ох, не лазил бы ты туда, – запричитал старик.

– Ну нет! – заартачился Иван. – Как там про «ко мне передом, а к лесу задом»…

– Не выйдет, – промямлил Панкрат едва слышно. Вдруг из провалов глазниц побежали слезы. – Это ж тебе, твою мать, не тридевятое царство…

– Тю-у-у-у, – протянул Иван. И что, вот этого «чую-чую-русским-духом-пахнет» не будет? Дак кто ж тогда там?

– Ядвижка, – сказал старик.

– Кто? – вытаращился Иван.

– Панина мамка, ну, родительница её, Панина.

– А что это за Паня такая, что не могла мамашку похоронить, как всех нормальных мертвецов? Отгрохала, понимаешь, мавзолей тут. Жена председателя? Воришка – агрономша? Нечистая на руку – и в прямом, и в переносном смысле – заведующая свинарником?

– Язык – что помело! – Панкрат повысил голос, и закашлялся. – Ведьма наша. Там еще несколько баб ейного роду лежат…

– Как «лежат»? Как в склепе? Похоронили так, в смысле?

– Да какое там! – сердито, почти злобно вскрикнул дед, и опять зашелся кашлем. Вытащил из штанов сигареты, чирканул спичкой о ноготь фактуры конского копыта, как какой заправский ковбой, прикурил. – Говорю же: сложили, – выдохнул вместе с дымом, и Ивана едва не вывернуло – таким едким показался табачный дым в благоухающем воздухе полянки. – Травками пересыпали, солью, ну, и сложили.

– Так кроме трупов вяленых там ничего и нет? – с деланным разочарованием произнес Иван.

– А ты что хотел? Гусли, сраную самобранку? Тоже мне, дитятко.

– Да сам не знаю. Дух авантюрный, понимаешь, пробудился.

– А теперь?

– Что? – не понял Иван.

– Да дух твой.

– Пожалуй. Хотя – нет. А почему избушка-то на сваях, или как там они у вас называются?

– Да хрен ее знает. Я вообще в эти россказни не верил, а она, вишь, есть. Ну что, попытаемся пойти?

– В Елань?

– Да на пасеку же, сколько раз говорить-то тебе надо. Хоть попробовать стоит.

– Получится? – спросил Иван, сомневаясь, но отчего-то страха не испытывая.

– Да должно. Не знаю. Только…

– Знаю. Не оборачиваться.

– Ага, – одобрительно подтвердил Панкрат, и побрел к чащобе, казавшейся стеной без щелей, стеной, отвергавшей своим видом саму возможность сквозь нее просочиться.

Иван поплелся следом, испытывая острое, свербящее желание оглянуться. Но не решался. Оставалось только убеждать себя, что просто боится потерять старика из виду – тот вдруг зашагал так широко и быстро, что такая возможность стала казаться вполне вероятной.

– А мы куда движемся-то, на восток, на запад? – кричал Иван между вдохами в спину старику.

– Да какая разница! – проорал тот злобно.

Иван предпочел промолчать. Странный поводырь вел его по странному лесу, наполненному странной жизнью. Ветви теперь уже не хлестали по лицу, сучья не пытались содрать скальп или лишить глаза, да и лохматые подобия лиан уже не оплетали ноги отвратительными тугими узлами. Распускались цветы вдоль тропинки, по мере продвижения спутников расширяющейся ровно настолько, чтобы человек мог пройти, и сужающейся до муравьиной стежки позади них.

Пот больше не разъедал ссадины и царапины, порезы и разрывы. Иван прощупыванием и простукиванием, проминанием и разглядыванием, словом, всеми доступными способами убеждался, что на теле – ни болячки. Даже маленький серповидный шрамик с внутренней стороны ладони исчез. Да и вообще, идти становилось всё легче.

По субъективным ощущениям Ивана, они с Панкратом отмахали добрый десяток километров, да еще по лесу, продираясь через него, как сквозь наполненный колюще-режущим хламом кисель, а ему, Ивану, так здорово и приподнято весело, будто он хорошо выспался, и теперь вот совершает такую привычную ежеутреннюю пробежку. Панкрат насвистывал что-то. Наверняка финиш близок, думал Иван. Наберет Панкрат своего медку, обмажемся, как папуасы – глиной, и рванем в Елань сегодня же. Чего тянуть-то?

Он наклонился перешнуровать ботинки. В городе чего он только не вытворял с этими башмаками для того, чтобы хоть немного разносить: и одеколоном заливал, и мокрыми надевал – всё без толку. А вот лесная вылазка здорово помогла – ботинки растоптались уже даже излишне, причем, казалось, процесс продолжается. Иван пошевелил пальцами ног и распрямил спину. Ну вот – штаны свалились. Он подтянул ремень, с удивлением обнаружив, что в следующий раз придется проковыривать в нем новую дырку. Парень вытащил сигарету и прикурил.

И согнулся пополам в выворачивающем наизнанку жутком кашле. Ощущения свои он мог сравнить только с теми, что испытал после первой в жизни затяжки. Панкрат вздохнул, жалея, очевидно, не столько Ивана, сколько пропавшую зазря сигарету.

Неожиданно перед ними открылось не то болотце, не то скатывающееся к этому печальному состоянию озерцо.

– Умыться б тебе, – прогундосил старик, будто оправдываясь. – Да штаны смени – вона, изодрал все да изгваздал. Я видел, там у тебя в сумке есть.

– А что, тут дамы водятся? – поинтересовался Иван неожиданно высоким тоном, не придав значения ни этому, ни тому, что старик рылся в его вещах.

– Почти.

– Что, «почти» водятся?

– Почти бабы, – пояснил старик.

– В таком случае, я «почти» и умоюсь. Долго еще идти-то?

– Теперь-то уж нет. Пришли почти.

– Опять «почти». Я жрать хочу! – вскричал Иван. Может, удастся подстегнуть перечника напоминанием об еде. Ивану было неведомо, насколько простирается забывчивость старика, но он допускал, что и она виной тому, что кожа на скулах Панкрата натянулась так, словно тот месяц голодал…

…хотя тело в весе прибавляло. Ну да, так оно и было – старикан раздавался вширь, и шитая-перешитая рубаха, до того болтавшаяся на нем, как на вешалке, теперь с треском натягивалась на напрягающихся мышцах. Если Иван после предложения старика умыться подумал, что это было бы и в самом деле неплохо, то теперь желание отшибло начисто. Он во все глаза смотрел на вновь молодеющего Панкрата – теперь уже, наверное, в большей степени Петра, – и здорово опасался того, что может случиться с ним самим.

Он провел рукой по волосам, и, взвизгнув, отдернул руку – вместо короткого ежика голову теперь украшали длинные патлы. Он имел такие, намеренно мытые как можно реже, лет так в пятнадцать-шестнадцать, изображая из себя этакого нечесаного рокера, с толпой таких же пытающихся самоопределиться малолеток гоняющего на старой «хонде» по ночному городу. Он и курить-то тогда же начал. Потом был вермут…

Вдруг, тяжким мешком, навалилась жалость к самому себе, настолько гнетущая, что дрожащие ноги стали подгибаться, и он начал падать. Субъективно он воспринимал своё падение долгим парением, погружением в густую студенистую массу, дряблой линзой искажающую форму предметов, заставляющую те совершать плывуще колышущиеся движения, до того размеренно умиротворяющие, что навевали дрёму, и хотелось погрузиться в сон под эту выраженную расплывчатыми зрительными образами колыбельную. На внутренней стороне отяжелевших век причудливый танец переменчивых предметов становился всё более понятным, наполнялся смыслом, и Иван уже недоумевал, как он не мог сообразить, что… Тело соприкоснулось с землей, как со тщанием взбитой периной. Поворочавшись на ней, в ней, Иван свернулся калачиком, подложив одну руку под голову, другую просунув между поджатых к груди коленей, и на этом будто отключился.

4

Может, я и в самом деле испытываю их терпение, – подумала Маша. После деревянного елдака папаша вряд ли еще чем позабавит. Придурок. С родственниками я попала. Куда ни кинь – все с прибабахом. Ну и ладно. Отоварюсь травкой – и домой. А с ними – будь что будет. Тоже мне, искатели приключений. Если какие тайны и откроются, то не здесь. В лесу – да, возможно, и очень даже вероятно. Так почему бы их не обломать…

Они ввалились в комнату.

Там много чего интересного было: от длинных, составленных в один, столов, покрытых разномастной и разноразмерной клеенкой, до решеток на окнах. Нет, не тупо сваренных из арматурных прутьев, какие мы видим на первых этажах хрущоб, и уж конечно, не кованых, что оберегают покой хозяев особняков. Здесь были решетки, сплетенные из толстых, гладких, навроде то ли тополиных, то ли ивовых веток, и нужно было обладать немалой силой, чтобы изогнуть и сплести их с такой мнимой небрежной легкостью и диковатым изяществом. Впрочем, диковатым или нет, Маша украсила бы таким плетением свою квартирку, если Вадик не станет возражать.

А он ведь не станет, верно?.. Маша посмотрела на него долгим многозначительным взглядом, и его краем уловила полыхнувшие злобной ревностью глаза Любы, этой сопливой блондиночки, обиженная рожа которой бледной луной возникала в размышлениях Маши, связанных с Вадимом. Брр… да еще эта кровища на столах. Потеки на покрывавших их клеенчатых скатерках были явно не кофейными. Бурые потеки запеклись размашистыми росчерками.

– Ну, и кого он здесь потрошил? – дрогнувшим голосом поинтересовался Шурик, глядя на похожее на огромную лохматую запятую пятно.

– Да крысок же, небось, – предположил Вадим.

– Про каких крыс вы всё время талдычите? – спросила Люба настороженно. – Говори сейчас, а то я тебе ночью устрою.

– Странный ты способ шантажа выбрала. Вроде, от исполнения мужского долга я никогда и не уклонялся особо. Если я правильно намек понял. Да, и если уж и впрямь в масть, то предупреждаю: трахай меня до полусмерти, а не расколюсь. Вот.

– Может, руку он просто поранил, – сказала Маша, зная, что говорит полную чушь, но как бы со стороны наблюдая, как слова сами вылетают из ее рта. – А кровь сразу не замыл.

– Ага, – с сомнением кивнул Шурик и, потянувшись рукой к очкам, одернул ее.

Вадим подошел к одному из столов, задрав покрытую бурыми художествами клеенку, взялся за круглую ручку выдвижного ящика:

– Здесь посмотреть. Что ищем-то – знать бы.

– При виде этой кровищи я вообще соображать не могу, – скуксился Шурик наигранно и положил ладонь поверх Вадимовой. И, словно обжегшись, отшатнулся, схватив ладошку другой рукой, когда заметил, с какой гадливостью поморщился Вадим – будто слизень его коснулся.

– Вытягивай, – проговорила Маша низким голосом, дурашливо ухмыляясь.

– По-моему, мы ожидаем, нет, скорее, ощущаем загадочность, мистичность в том, где им попросту не место. – Люба оглядела троицу с жалостью. – Мы ж не в вампирском замке находимся, а в обыкновенном сельском доме, покинутом хозяевами не так давно, чтобы жилище успело обзавестись зловещей атмосферой. Затхлой – да. Но ведь для того, чтобы от этого избавиться – проветрим. А вот как просквозить ваши мозги? Может, наконец, пооткрывать тут все ящики да шкафчики, убедиться – никаких скальпов да отрубленных конечностей тут нет?

Она подошла к другому столу, сдернула с него клеенку, разрисованную умилительными котятами, там и сям забрызганными поверх мордочек да пухловатых телец бурыми пятнами, и рванула ящик. Он вывалился. Выпала к Любиным ногам сухой тряпицей мумия крысенка. Зубы засушенного детеныша клацнули о пол. Люба завизжала.

Маша подскочила к ней и хлестнула раскрытой ладошкой по щеке. На Любином лице проявилось удивление, из глаз полились слезы боли, по щеке забагровел след ладошки с тремя начавшими лиловеть вмятинами от колец. Вадька перевел взгляд со щеки плачущей подруги на руку Машеньки – та протянула ладонь с растопыренными пальчиками: – Можешь отрубить.

– Что за… – промямлил Шурик, не решаясь продолжить, и втянул голову в плечи.

Люба всхлипывала. Ну да, она испугалась. Ну, так неожиданно эта дрянь вывалилась, и хвостик, хвостик полоснул ее по ноге, как холодная проволока. Но это она переживет. Ее больше волновало, что Вадим даже виду не подал, что возмущен тем, как Маша её успокоила. Было больно, но, признаться честно, действенно: в голове более менее прояснилось. Она вытерла ладонями слезы со щек – на левой руке остались слабые розоватые разводы. Это что, эта рыжая сука щеку ей рассекла? Вадик улыбался. Козёл, подумала Люба и ощупала языком внутреннюю поверхность щеки, будто чтобы удостовериться, что кольцо суки не прошло сквозь неё.

5

Борька побродил по дому, минутами замирая на месте и вдыхая аромат Маши. Наверное, ему следовало пойти в какую-нибудь парфюмерную лабораторию дегустатором, или как там эта должность называется, а то и составителем ароматических композиций, подумал он, и, наполняя легкие, размечтавшись, решил, что определенно знает, как назвал бы собственноручно и собстеннообонятельно составленные духи, и уж конечно, они стали бы шедевром, принесшим бы ему моральное удовлетворение. Что до физического, то есть масса латексного добра и замечательных смазок. Встрепенувшись, он огляделся по сторонам, досадливо сплюнул:

– Тоже мне, Гренуй недоделанный…

И устыдился. Никакого права сердиться на Машеньку у него нет, зато поводов к недовольству собой – более, чем достаточно. Начиная от лени, препятствующей не только занятиям в спортзале, но и трудовой деятельности вообще, и заканчивая каким-то тупым упорством, с которым он поглощает невероятное количество калорий, с неким извращенно оттягиваемым предвкушением воображая, насколько еще может расплыться тучное тело.

Ну да, знакомы с детства, но подавляющее большинство таких парочек, некогда игравших одними игрушками, а потом вместе выкуривших первую сигарету, сначала разглядывавшие лобки друг друга, а потом показывавшие свои уже покрытые порослью сокровенные места кому угодно, но только не бывшему напарнику по игре «в доктора», ни к каким сексуальным, не говоря уже о брачных, отношениям не приступают. Однако ж случается… Борька недоумевал, почему они с Машей не принадлежат к меньшинству. Он бы ради неё… Ну, ей достаточно было хотя бы разок намекнуть, а с годами это постоянное ожидание намёка стало состоянием его души. Ожидающий чуда. Ничего для этого не предпринимавший. У Маши было несметное количество мужиков, и ведь можно было еще надеяться на то, что она соблаговолит таки разглядеть в его глазах эту собачью тоску, и отдастся ему если и не из жалости, то хоть по пьяни, и не раз, будучи на одной с ней вечеринке, Борька с замиранием сердца видел, как Маша пробирается сквозь галдящую толпу к нему на своих подгибающихся ногах; и вот – рот ее приоткрывается, его сердце, как говорится, пропускает удар, и Маша должна уже сказать то, что он ждет… а она интересуется, икая, где здесь туалет. И он, проводив, стоит столбом у двери, и Маша вываливается из нее в объятия какого-нибудь очередного хмыря. Типа этого вот Вадима. А потом её педрила Шурик везет пьяную парочку куда скажет Маша. А Борька сгорает, истлевает от ревности и ненависти. И непонимания. И зависти. К кому? Да к Шурику же – не имея желания иметь Машу, тот имеет возможность хоть видеть ее. Обнаженную. Да и вообще – хорошо устроился.

Борис плюхнулся на горбатый диван, и тот, недовольно хрюкнув, выстрелил пружиной, хлестнувшей парня по заднице сквозь искусственную кожу обивки. Впрочем, Борька не обратил на это внимания. Он размышлял, умышленно ли Маша оскорбила его перед всей компанией или просто он попал под горячую руку. Для кого другого – всё было бы понятно, но Борька всё надеялся на проявления к себе хоть какой-то человечности со стороны подружки, человечности, которой здорово в ней поубавилось с момента выезда из города. В неё словно вселялась порой та чокнутая Машка, та, что перебесившись в пресловутый период, вдруг стала не уравновешенной, но спокойной, даже иногда слегка заторможенной. И картавость, от которой избавилась еще в школе, теперь стала проявляться, причем Машеньку, видимо, это нисколько не смущало – она, казалось, даже не осознавала, что её порок речи вернулся из продолжительного отпуска.

Поерзав на диване, с которого все время соскальзывал, нехотя встал, закурил, и решил проведать ту деревянную бабу на срубе колодца. Вытащил телефон, в этом селе если на что и годный, то разве что как плохонькая фотокамера. Индикатор показывал, что батарея разряжена наполовину. Ну, пофоткать колодец по-любому хватит, решил он. Да и тянуло послушать тот глухой стук, с которым бревна тычутся в заходящий в речку забор.

Моросил гадкий дождь, и Борька, подняв воротник своей балахонистой джинсовой куртки, двинулся в сад-огород и, проходя мимо сарайчика, уловил краем зрения блеснувшее на чем-то матовое сияние, и усилием воли подавил желание разглядеть, что это было – чего доброго, наткнется еще взглядом на кого из компашки. Им и без меня неплохо, подумал он, услышав женский вскрик, скорее возбужденный, чем испуганный…

Его ударило по плечу, И Борька вскрикнул, обругав себя: ну чего ты орешь – обыкновенная шишка… Стоп. А откуда она взялась тут, пусть в заброшенном, но всё же – саду? Ну да, сажают во дворах коттеджей ели для красоты внутриусадебного ландшафта, но ведь не в деревне же, что отстоит от леса метров на пятьсот, в деревне, где никому и в голову не взбредет насаждать сад такой бесполезной с практической точки зрения культурой. Да расслабься ты. Белка. Ага, или ежик. Древолазающий, со здоровыми такими когтями. Он ускорил шаг. Бурьян мокрыми плетьми хлестал по штанам, оставляя на них темные следы с вкраплениями семян. Стрекотала сорока. В старых деревьях шуршало. Огород казался бесконечным. Борька почти бежал.

Она ждала его. Конечно, ждала, она же не могла взять да и так просто уйти, как тот деревянный боцман, что спас Нильса от гнева статуи короля. Только шляпы на деревянной девахе не было.

Зато глаза открылись. Борька сам одеревенел. Да нет, показалось, решил он. Просто в первый раз внимания не обратил. Так и было… Да нет же, он отчетливо помнил, что тогда деревянные веки статуи полуприкрывали глаза, оттого деваха казалась сморенной сном, и поза была такая расслаблено-усталая… Не в пример теперешней, все еще расслабленной, но готовой в любой момент вскинуться навстречу пришельцу, настолько нескромному, что позволил себе нарушить безмятежность отдыха обнаженной девицы, с которой даже и не знаком. Бред какой-то, подумал Борька, встряхнув головой. Но все же отошел на пару шагов и, приложив ладонь ко лбу, напрягши память, принялся сопоставлять запечатленную в ней позу девахи с той, которую видел теперь. Да такая же, показалось просто, нечего было на сиськи пялиться, упрекнул он себя, припомнив замечание Вадима. Она светлее была, а теперь дождь вон ее смочил, детали и проявились; смотри-ка, зрачки выдолблены, как у какой мраморной полубогини. Он застегнул воротник куртки под самое горло, и вновь приблизился к скульптуре. Захотелось выдернуть из ее лба штырь с намотанной на его барабан цепью, и Борька оторвал от него руки только тогда, когда понял, что избавить деревянную нимфу от занозы в черепе ему одному явно не под силу. Да и страшновато было.

Он погладил девку по груди, потер торчащий и как будто теплый на ощупь сосок, и почувствовал эрекцию. Скосил взгляд на ширинку, словно для того, чтобы и зрительно убедиться, что его чурбак возбудил. Периферийным зрением уловил движение, словно всплеск всколыхнутых ветром волос, и вскинул голову, вперившись округленными глазами в зрачки-дырочки. Левая рука его продолжала механически поглаживать деревянную, колышущуюся, грудь, правая сжимала собственную ширинку.

Налетевший порыв ветра шелохнул старые груши, деревья скрипнули, мокрая темная листва полетела Борьке в лицо. Он прикрыл глаза, и в размытой полоске меж сощуренных век разглядел плавное движение плеча скульптуры – она им так повела, будто под лопаткой кольнуло… В следующее мгновение Борис тяжко охнул, когда зажатая подмышкой скульптуры ладонь послала в мозг импульс чудовищной боли. Борька заорал, тщась вырвать руку из деревянного капкана и вопя с каждым вздохом всё громче. Вытаращенные глаза секла тяжелая мокрая листва, в раскрытый в крике рот летели какие-то щепки; а девка тем временем словно в размерах увеличивалась. Да нет, она просто поднималась, решив, видимо, что отдохнула на славу, потому может уделить внимание этому визжащему существу.

– Ну отпусти, сука такая, ну для чего я тебе, с меня толку – чуть, вони больше, да поймай ты козу какую-нибудь, ну, не человека же, в самом деле, мучить, спалю тебя, сука, да отпусти же, говорю, отпусти…

Она ухватилась за колесо на противоположном лбу конце штыря, и принялась вертеть и раскачивать его, все более резкими и быстрыми движениями, под хруст и скрип дерева, под завывания Борьки, мечущегося вслед за ее телодвижениями. Парня бросало и швыряло, с одной ноги слетела туфля и упала в колодец, штаны изодрались о торцы сруба, на которых багровели следы соприкосновения Борькиных ног с бревнами.

Колесо вместе со штырем она зашвырнула далеко за забор, в речку. И застыла, услышав всплеск.

6

…ИИИИЖЕ… …УКАААА… …ЕЕЕЕЕ… …АШАААААААА…!!!

Только Люба угомонилась, тут еще этот притрушенный. Ясно ведь – Борька орал, больше некому. На самом, как водится, интересном месте с куском сала стряслось что-то. Вадим обратился к Маше:

– По-моему, он тебя звал.

– Слышу, – ответила она, дуя на ладошку, которой врезала Любе. Рука ныла.

– Так чего мы тут отираемся? Может, он ногу сломал, или еще чего? – Люба прикладывала и отнимала от щеки тыльную сторону ладони.

– Ну, положим, то, что он может сломать, я уже говорила. Ладно, пошли, охрипнет еще вдобавок, – Маша поморщилась.

– Беда он наша, – сказал Вадим.

– Да-а-а? – Маша взглянула на него. – Я-то думала, тебя другие беды одолевают.

– В самом деле, – встал на сторону Маши Шурик. А что ему оставалось делать?

– Убью, – тихо проговорил Вадим, глянув на очкарика исподлобья. Люба схватила его за рукав и что-то зашелестела в ухо. Дура.