Текст книги "Огниво Рассвета. Роман целиком(СИ)"

Автор книги: Алексей Будников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 30 страниц)

***

Пришлось спускаться в глубины дворцовых подземелий. Я, эльфийка-переводчица, Эруиль, едва-едва выпросивший у Гранмуна позволения сопровождать меня и в этом походе, и один из слуг старейшины, шествовавший с факелом в авангарде, двигались по низким, прямым и темным, несмотря на пламя светочи, коридорам. Девушка, только мы покинули тронный зал и скрылись от глаз оставшегося дожидаться нашего возвращения владыки Лансфронора, с нескрываемым облегчением стянула с ног неудобные туфли, взяв вздымавшуюся на высокой танкетке обувь в одну руку, и блаженно, будто она после палящих углей ступила на холодный меховой палас, двинулась вслед за факельщиком. Мы же с эльфом-травником ступали чуть позади, стараясь сильно не отставать, дабы не выйти из-под скудного купола разливавшегося от лучины света, но, при этом, сильно не сближаясь со слугой. При приближении к этому существу у меня отчего-то возникали приступы мнительности и отвращения.

– Что это за создания? – не удержавшись, спросил я Эруиля.

– Слуги нашего Granmoun, – ожидаемо ответствовал он.

– Это я понял... К какому виду они принадлежат?

– Виду? – поднял бровь травник. – Это такой же как я, эльф.

– Как эльф? – ахнул я. – Но... он на тебя совсем не похож. Может, лишь в отдельных деталях. Но в целом...

– Они... Как бы выразить... Не самый простой эльф. С они кое-что... произойти. При рождение.

– Что?

– Это... – растерялся Эруиль, подбирая слова. – Это... Они... Я забыть, как быть на ваш язык...

– Грязные дети, – не оборачиваясь, вступила в беседу эльфийка.

– Точно, – оживившись, подтвердил мой компаньон и уже готовился продолжить свои пояснения, как вместо него за это принялась девушка.

– Хотя это не самое точное их определение. По-нашему они зовутся Underle Kai, что значит, скорее, Порочные дети.

– И почему же они так прозваны? – задал я явно ожидаемый эльфийкой вопрос.

– По заслугам, – ответила она, зыркнув на меня из-за плеча.

Идущий впереди слуга не обращал внимания на наш разговор, продолжая, безучастно выполняя свою рутину, освещать наш путь. Хотя какие-то струнки его души ответ девушки, наверняка, затронул. Впрочем, возможно, это существо даже не знает значения таких слов, как "обида" или "грусть"?

Эльфийка продолжила:

– Здесь нет никакого скрытого смысла. Их родители при жизни грешили, и за эти грехи вынуждены теперь расплачиваться чада.

– Какой же грех может сотворить с эльфом... такое? – посмотрев на худощавую спину слуги, из которой, точно колоски, торчали руки, ноги и шея, спросил я.

– Любой. Но горше всего – прелюбодеяние. Дети поступившихся верностью мужей и жен всегда рождаются Грязными, а самих родителей, после появления на свет такого ребенка, ждет неминуемая казнь. Вернее сказать, ждала. Так уж вышло, что большую часть греха в Лансфроноре давно извели. Ныне эльфы не дерзают даже пирожка с прилавка стащить. Право, на подобную муштру у нас ушло более пятисот лет. Хорошо еще, что Underle Kai, за фактом своего греховного происхождения, не потеряли дара бессмертия. Иначе давно бы вымерли, а новых так бы и не уродилось. Тогда остались бы мы, чистые эльфы, совсем без прислуги.

– Вы что же, вздергивали свой народ за каждую маломальскую кражу?

– Почему сразу вздергивали? – подняла плечи девушка. – Чаще отрубали головы и насаживали на пики, а после эти пики вонзали в землю перед домом казненного, чтобы другим, а в первую очередь родным, неповадно было.

– Какая дикость... – само собой сорвалось с моих уст. От вдруг подступившей к горлу тошноты мне пришлось прикрыть рот ладонью.

– Разве можно называть дикостью то, что позволило искоренить беззаконность? – девушка посмотрела на меня, но, не получив в ответ даже односложной фразы, отвернулась и продолжила: – Это в вашем обществе позволено сношаться с кем попало, воровство, особенно если это сложно осуществимое воровство, возведено в ранг подвига, а кровное мщение зовется "делом чести". Вероятно, именно поэтому вы и потеряли Божью милость, хоть и продолжаете свято верить во весь Пантеон, надеясь, что хотя бы кто-то из Небесных Властителей сжалится над вашими горестями.

Мне было что возразить по поводу грехов, верю – не верю и прочего, но я решил не спорить по таким пустякам. Не за тем мы спустились в эти подземелья. Да и всякий спор верующего с неверующим напрасен еще до произнесения первой фразы. Наш недавний разговор с Эруилем это в лишний раз подтвердил.

Казавшийся бесконечным коридор, наконец, дал резкий крен вправо. От столь острого поворота эльфийка, видно слишком глубоко погрузившись в собственные мысли, чуть не воткнулась в появившуюся на пути стену, в последний момент, облизывая подолом платья шершавую преграду и едва не спотыкаясь о подвернувшуюся под ноги пышную ткань одеяния, завернула вслед за нами. Слова при этом, стоит отметить, девушка подбирала отнюдь не самые этичные. Я даже не представлял, что эльфийский язык, сочетая, казалось, несочетаемые понятия, способен образовывать столь высокосортную ругань. Причем, выскажи подобную брань в сторону несведущего в эльфийском, так тот посчитает, что ты назвал его самым милейшим из всех мирских созданий, настолько этот язык, даже срамословная его часть, мелодично и нежно звучал для человеческого уха.

– А ваша Чтец, – решил продолжить беседу с девушкой я, словно нутром чувствуя близость нашей цели. – Как она умерла?

– От старости, – позволив себе злой смешок, ответила переводчица. – Никогда не думала, что застану гибнущего от старости эльфа.

– И сколько она прожила?

– Порядка девятисот лет. Сказать по правде, она и сама не помнила своего возраста. Но великий Гранмун утверждал, что самолично зрел рождение госпожи Жовелан, а ему уже, если судить по летописям, более десятка веков.

– И неужели все ее предсказания и правда сбывались?

– Абсолютно, – поджав губу и прищурившись, словно стараясь что-то разглядеть в разлившейся впереди тьме, промолвила девушка. – Право, Чтец, как я уже говорила, никогда не объяснялась ясно. С ее уст постоянно лились разного рода пиитические строчки, разгадать которые не всегда было просто.

– Всегда это поражало, – хмыкнул я. – Во всякой сказке ведуньи никогда не молвят точно, им вечно надобно вуалировать речи в стихи, недоговаривать, строить ребусы. Неужели они мыслят, что оттого их предсказания станут понятнее или изящнее?

– Госпожа Жовелан так не думала. Помнишь? Она лишь читала и передавала эти строки нам, а не видела будущее. Все претензии здесь нужно предъявлять к речеписцу, а не к оратору.

За нашим диалогом я даже не заметил, как коридор неожиданно иссяк, и мы очутились в новой, бедно освящаемой горящим в подвешенных под низким потолком лампадках серым пламенем зале. Помещение вынырнуло совсем неожиданно, раздвинув стены туннеля на несколько шагов, по площади занимая не более двадцати пяти ярдов. В сами ограждающие и стесняющие небольшое пространство стены были врезаны по форме своей напоминавшие крышки гробов горельефы, с одной-единственной изображенной во весь рост фигурой. Это оказались эльфы, вытянутые по струнке, со скрепленными на груди руками и закрытыми глазами. Вероятно, моя первая возникшая, связанная с гробами ассоциация себя вполне оправдывала – в таких позах, как правило, изображали покойников. И судя по всему эти покойники свое последнее пристанище нашли именно здесь, внутри стен невеликой подземной залы.

Однако, как выяснилось, так поступили не со всеми. Один массивный белокаменный саркофаг стоял посреди комнаты, поднимаясь мне почти по грудь. На его крышке, как и полагается, также выделялась рельефно вырезанная, выпуклая женская фигура в известном положении.

Слуга, понурив голову, торопливо оббежал гробницу, вставая с факелом у ее изголовья и поворачиваясь спиной, видно, возомнив себя недостойным лицезреть выросшую посреди залы могилу. Следовавший чуть позади нас Эруиль, едва я и переводчица преступили порог залы, был недвусмысленно остановлен эльфийкой.

– Ты куда это собрался? – холодно спросила девушка травника, жестко уперев ему ладонь в грудь.

Эльф заметался, не зная, что ответить, и уже, обиженно потупив взор, собирался отступить обратно во мрак коридора, как я решил вступиться:

– Он – мой сопроводитель, – коротко отрезал я. – А значит, должен ступать за мною всюду. И это воля вашей Йеннафоре, а не моя.

Переводчица, кинув на меня мимолетный озадаченный взгляд, в итоге потеплела, отпуская практически взятого за грудки Эруиля. Сделав вид, что ничего не произошло, эльфийка повернулась, показно отряхнула платье, негромко откашлялась и заговорила:

– Это королевская усыпальница, – воздев руки, приподняла она завесу тайны над данным местом. Впрочем, о том, что это склеп, я уже и сам догадался, но вот чей – по этому вопросу в моей голове витали самые различные предположения. – Однако, вопреки прозванию, покоятся здесь не только короли.

– Это она? – медленно обходя саркофаг и скользя взглядом по выбитой на крышке фигуре, спросил я.

– Она, – лаконично ответила девушка. – Как видишь, места среди правителей, по понятным причинам, госпожа Жовелан не удостоилась. Впрочем, она заняла не менее почетную часть в самом центре залы, являя собой некое средоточие, связывая воедино участи каждого похороненного. Ведь Чтец выступала советником у всех представленных здесь королей. И всех их пережила.

– Она пребывала в нашем мире явно не в самое спокойное время, – окидывая взором стены, в которых я насчитал, не много не мало, восемь королей, проговорил я.

– Старая усыпальница, увы, безвозвратно погребена под грудой развалившегося камня после одной из давнишних и многими забытых, а лично мною и не виденных, осад. И все те, кого ты видишь перед собой, почили лишь за какие-то три сотни затяжных военных лет. – От этой цифры меня бросило в дрожь. Не всегда у нашей, смертной расы, за три века сменяется восемь поколений правителей. Чего уж говорить о лишенных бремени старости и природной смертности эльфах. – Кто-то был сражен мечом, кого-то отравили, а кто-то сам, обезумев, вонзил кинжал себе под ребро или грянулся с балкона на мостовую... Время то было неспокойное, тут ты прав... По обычаю мы обязаны придавать мертвые тела воде. Откуда родились – туда же должны и вернуться. Однако с королями иной случай. Они положены в корни города, дабы их дух всегда сопровождал новых королей – или теперешних старейшин – на их нелегкой дороге. Также и с Чтецом.

– А почему у вас ныне правят не короли, а старейшины?

– Так получилось, что не так давно и как-то уж совсем незаметно королевский род полностью вымер. Не осталось ни единого представителя голубой крови, ни юноши, ни старика. Такого с нашим народом еще никогда не происходило, и как действовать в подобной ситуации не прописано ни в одной книге. Посему, пока не разъяснится сей вопрос, было решено временно передать управленческие дела выборочным старейшинам, и Гранмун является первым из их представительства, взойдя на престол после уже упомянутой мной последней войны... Как видишь, это не мы захотели перемен. Так распорядилась Судьба. Впрочем, никакого "фи" народ в этой связи не изъявил, а лишь поддержал введение более народной, советной власти.

Я остановился у края саркофага, встретившись взглядом с прикрытыми очами совсем не выглядевшей престарелой, уснувшей в камне эльфийки. Хотя, возможно, это практически лишенное морщин лицо и густые волосы были измышлены лишь выбивавшими из камня образ Чтеца скульпторами, а на самом деле под крышкой возлегал сухой, сморщенный труп. Но если эта внешность являлась правдой, и подобное эльфы называли "старостью", то мне оставалось лишь подивиться их долголетию. У госпожи Жовелан был лик сорокалетней, обильно припорошенной пудрой и разнообразными бальзамами женщины, но никак не бренной старухи. Надеюсь, вскрывать саркофаг, дабы развеять мои сомнения по поводу вида покойника, нам сегодня не придется.

– И... что я должен делать? – в который раз осмотрев каждый дюйм гробницы, несведуще поинтересовался я.

– Всегда, когда к госпоже Жовелан еще при жизни приходил гость, она, прежде чем завести беседу, брала его за руку и какое-то время безмолвно сидела, с головой уходя в закоулки собственного разума. Это могло длиться от нескольких минут, до часа, и лишь потом, видно, узнав о визитере все, что ей было нужно, Чтец решалась заговорить.

– Я что же, – осторожно начал я, – должен дотронуться до ее ладони?

– Лишь на саркофаге, – вняв моей тревоге, быстро ответила девушка. – Думаю, этого будет достаточно. Лезть под крышку тебе никто не позволит, а, если такое произойдет, то я лично отрублю тебе твою грязную ручонку по самую шею.

– Не больно и хотелось мне ворошить чью-то могилу.

Сжатая в кулак и лежавшая на самом краю саркофага рука настороженно поползла к сцепленным на груди ладоням скульптуры. Вот под десницей, вынырнув бугорком, оказалось гладкое каменное плечо, затем складки скрывавшего все, кроме рук и головы, сарафана. Длань поднималась по едва вздымавшейся от шеи груди, собирая на взмокшей от напряжения коже частички осевшей на гробнице пыли. И вот ладони, каменную и плотскую, разделяет уже чуть меньше дюйма и я, точно обессилев, останавливаюсь. Рука словно уперлась в незримую преграду. С каждым мгновением, когда я приближался к сцепленной на каменной груди цели, сердце принималось стучать все быстрее, мощной дробью отдавая по всему телу: от висков до кончиков фаланг.

Некоторое время я так и простоял, держа ладонь на каменной ключице и не решаясь сделать последний шаг, как вдруг длань, против моей воли, словно что-то подтолкнуло. Указательный палец легонько дотронулся мизинца скульптуры, и от этого прикосновения все связывавшие мой разум с реальностью нити вмиг оборвались. В глазах померкло, уши заложило, а меня самого точно унесло в водоворот сознания. Я сомкнул веки, а когда они вновь разошлись оказалось, что я нахожусь уже не в королевской усыпальнице, а парю в возникшей невесть откуда сизой дымке.

Я не зрел ни рук, ни ног, ни туловища, однако прекрасно их ощущал. Чувствовал, как напрягаются бедра, тщетно стараясь в этом голубоватом мареве найти точку опоры, как возносятся и проделывают прямо перед лицом легкие мановения ладони. Тяжело описать подобные впечатления. Я вроде как жив, чувствую биение сердца, набухающие от воздуха легкие, слышу собственное дыхание. Однако где стучат и наливаются органы и откуда доносится это мелкое сопение не зрел. Точно вымысел или выплеснувшаяся наружу память играет с моим разумом в свои жестокие игры.

Не успел я толком понять, где оказался и что происходит, как из безжизненного и пустынного смога вдруг вынырнули сотканные из дыма же большие, монументальные весы. Впрочем, это были не совсем обычные весы. Чаш для подвеса грузов здесь имелось не две, а сразу три. На каждой из них лежало по одному фантомному предмету: клинок, книга и росток. Спускавшиеся с равноплечного коромысла цепи едва заметно, но звонко подрагивали, а разрывавшийся, словно рожавший эти весы смог гудел похлеще боевого горна.

Постепенно являясь взору, прибор медленно выплывал из туманных глубин, и я даже не мог предположить, какое нас разделяет расстояние. Руки машинально, дабы уйти от возможного столкновения, сделали гребок назад, тщась отбросить тело в сторону, но тщетно. Мою бесплотную фигуру будто что-то насильно удерживало, не позволяя сделать и шага в сторону.

Возносящиеся дымные весы проплывали в дюйме от моего носа, от их ровного стана то и дело отрывались непокорные кусочки тут же сливавшегося с окружением чада. Прибор неспешно облетел меня по ломаной линии, а после вдруг принялся удалятся. Отлетев от меня настолько, что стал размером с указательный палец, он остановился. Гул раздираемой дымки сник, вновь погружая окружающий простор в кромешную немоту. Но так продолжалось недолго.

Едва я уже сам, дважды осмотрев весы снизу доверху, решился приблизиться, как на одной из чаш, выпрыгнув из кустистого тумана, возникла маленькая чадящая фигура. Это была девушка в жесткой юбке-пачке и сдавливавшем и без того скромную грудь корсете. Одетые в легкие пуанты тонкие ножки стояли на носках, нагие руки вытянуты кверху, чуть соприкасаясь кончиками пальцев. Голова с объемными, спадающими ниже плеч волосами повернута, являя моему взору профиль с тонкими чертами и подведенными чуть заметными стрелками глазами. Лицо сверкало от мелких блесток.

Мизансцена оказалась секундной. Только разбушевавшийся вокруг девушки дым присмирел, очерчивая более-менее четкие черты стройной фигуры, как танцовщица дернула головой. Подчеркнутые легким макияжем глаза впились в меня и сейчас казалось, что они принадлежат не хрупкой девице, а вышедшему на охоту, подъятому демоном голода орлу. Руки медленно, тягуче опустились к груди, наложенные друг на друга ладони являли крылья птиц. Они плавно забили по воздуху, принявшись сходить все ниже и ниже, и вынуждая девушку приседать в изящном плие. Дойдя до точки, когда ноги согнулись прямым углом, танцовщица вдруг выпрыгнула, вскидывая руки и вытягиваясь в тончайшую струнку. Глаза на казавшемся алебастровой маской лице отрешенно потупили взор.

Опустившись обратно на чашу, девушка, разметая веером собственные волосы, закружилась на одной ноге, вторую вытянув ровно в сторону. Чуть присела, вновь заиграв пляшущими в пространстве ладонями, и скакнула на второй сосуд. Отсюда, за поднимающимися стенками чаши, мне не было видно, что там возлегало, был то меч, книга или росток.

Совершив очередную танцевальную партию, девушка легко воспарила и опустилась на следующую чашу, затем вновь на первую, на вторую. Ее пляска, поначалу казавшаяся нежной, мягкой, притягательной, с каждой новой секундой становилась все быстрее и ожесточеннее. Легкий чарующий балет сменился яростной, страстной оперой, где вместо громких и стучащих под самыми сводами слов производились столь же кричащие по своей натуре движения. Ломалась вся присущая изначальному танцу грация, пластика, эстетичность. Вместо нее на арену выходили пыл и трепет, перераставшие в гнев. Словно воды тихо журчащего, стекающего с горной вершины ручья вмиг обратились буйным, выжигающим все на своем пути пламенем. И в один момент, не выдержав этой свирепой пляски, цепи, удерживавшие чаши затрещали, задрожали, зазвенели, а сами сосуды заходили ходуном.

Но девушка не останавливалась. Темп ее танца все нарастал и нарастал, что я уже даже не мог толком понять, где ныне было простое, охватившее пространство марево, а где – сотканная из него же балерина. Однако вдруг, неожиданно, она остановилась на первой, самой близкой ко мне чаше, непоколебимо застыв в арабеске. Создалось впечатление, что складывавший танцовщицу дым в мгновение ока закаменел, настолько резко и внезапно она прервала свой танец, замерев на одном лишь носочке. При этом весы не унимали дрожи. Казалось, от этой нежданно возникшей паузы они заволновались только сильнее.

Девушка медленно опустила выставленную в сторону ногу, за ней руки, как-то виновато понурила голову. Вдруг она, еще больше сотрясая удерживавшую ее чашу цепь, рухнула на колени и захныкала. Танцовщица неохотно подняла глаза, впившись в меня в момент превратившимся из азартного в тоскливый взглядом. Какое-то время балерина так и сидела, немо и без движений смотря на меня, словно она была в чем-то передо мной виновата. Десница, с чуть заметным кольцом на безымянном пальце, поплыла вверх, пальцами скользя по талии, груди, шее. Она остановилась лишь когда достигла рта девушки, поначалу игриво проходясь от нижней губы к верхней, а после резким движением, точно от испуга, прикрыла бледно-сизые уста. Тут же одно из звеньев удерживавшей чашу, а вместе с ней и балерину на весу цепи, звонко хрустнув, лопнуло...

Весы, а вместе с ними и застывшую в растерянности девушку, вмиг захлестнуло взъярившееся марево, вскоре своей дымчатой волной докатившееся и до меня. Пыль ударила в глаза, вынуждая их невольно зажмуриться, а когда яростно хлеставший по лицу, щекам, рукам и прочим частям тела колючий воздух ослаб, успокоился, я робко приоткрыл веки. Меня уже не окружал никакой туман, из его густых недр не вырисовывалось новых причудливых фигур. Вместо этого весь окоем заняло практически полностью затянутое белесыми облаками, с редкими плешами, в которых виднелась лазурь, небо. Под собой же я, по-прежнему не замечая ни ног, ни других участков собственного тела, увидел раскинувшиеся леса, реки, озера, степи как дикие, со шныряющим в поисках пропитания зверьем, так и освоенные, с золотыми колосящимися нивами. Усмотрел я и многочисленные дома, как деревянные деревенские лачужки, так и добротные каменные, покрытые черепицей и окруженные кольцом городских стен, расположившиеся близ храмов, башен и дворцов. Там же мелкими, едва заметными точками, туда-сюда суетливо и дергано передвигались люди.

Внезапно слух резанул зычный гул, точно тысячи боевых горнов одномоментно завели свою песнь. Я сжал уши, однако это не принесло и самого мелкого спасения. Казалось, шум поселился в самой голове. Вдруг облака разразились алой, ослепляющей зарницей. За ней последовал новый взрыв гудения, снова вспышка. Создавалось ощущение, будто некий божественный молот ударял по наковальне, отчего вначале доносился оглушительный звон, а уже за ним, спустя считанные мгновения, летели окрашивавшие облака краснотой искры.

Отблески учащались, будто пародируя болезненную сердечную дробь. В какой-то момент мне даже привиделось, что из облаков сплетаются раскрывшие рот в немом крике человеческие лица. Они валом накатывали одно на другое, перемешивались, создавая в небесах мимолетное подобие быстро рассасывавшейся воронки, и возникали вновь. С каждым таким столкновением высь становилась все чернее. И вот, когда белоснежные перистые облака обратились тяжелыми свинцовыми тучами, и последние два лица, темных точно деготь, схлестнулись, разразилась вспышка во много крат мощнее предыдущих. Свет огненным бичом хлестнул по не успевшим спрятаться за веками глазам. Впрочем, зарница эта оказалась совсем короткой, и когда свеченье осело, я очутился уже много ниже небес, но по-прежнему оставался витать над твердью.

Предо мной развернулась панорама широко разлившегося озера, окруженного видневшимися лишь на границе зрения изумрудными лугами. Но момент – и накатившая серебристая волна стерла долой все это великолепие, явив заместо него безжизненный пейзаж песчаной пустыни с катающимся посередь оставшейся от водоема ямы перекати-полем, возносящимися к небу (которого, к слову, видно не было) огромными кактусами и сидящими на их иглистых лапах, побитых жизнью птиц-падальщиков.

Еще миг – и усеявшие пространство до самого горизонта пески сменились исполинскими, пышнокронными деревьями, обступившими меня со всех сторон и позволявшими лишь нескольким скудным солнечным лучикам, продравшись сквозь их большие зеленые шапки, пыльными копьями вонзаться в землю. С одной из веток, хлопоча крыльями, сорвалась пара невидимых пернатых, заставив затрепетать листву, где-то неподалеку послышался стук дятлова клюва, хруп взрывающих землю лап, шелест летучих насекомых, цокот ударяющих по камню копыт. При этом ни одного издававшего эти звуки создания мой глаз не приметил.

И вновь серебристая волна, и вновь опустошение. Цветущие исполины обернулись сухими, лысыми, чернильно-черными стволами, а всякий шум тут же захлебнулся, посеяв окрест давящую тишину. Но и продержался этот гнетущий пейзаж, как и ожидалось, недолго. С незримых небес принялись срываться пухлые хлопья снега, опадавшие на мертвые деревья и своей тяжестью все больше, дюйм за дюймом, погружавшие их в землю. Через примерно десяток секунд (хотя чувство времени в этом месте было мною утеряно и оттого утверждать точно, сколько же прошло, не возьмусь) уродливых древесных остовов и след простыл, а все видимое, пустое теперь пространство погрузилось в настоящее царство снега, толстым слоем покрывшего землю и не перестававшего сыпать.

Я почувствовал странное тепло, точно стоял не посреди скованной холодом долины, а уже который час путешествовал по знойным Синевартовым Пескам. Даже снежная крупа, словно чуя исходивший от меня пыл, не приближалась ко мне на расстояние десятка ярдов. Подо мной, оставаясь безучастной к царствовавшим вокруг заморозкам, виднелась пожухлая коричнево-зеленоватая трава. А на ней, сея вокруг яркое свеченье, крепко стояли мои сотканные из чистейшего пламени, вдруг объявившиеся ноги.

Я принялся осматривать все тело и действительно – каждая моя точка и каждый волосок ныне пылали рыжим огнем. При этом какого-то испепеляющего пекла я не чувствовал. Жар, безусловно, присутствовал, но, что-то мне подсказывает, если бы меня с макушки до пят охватило пламя, ощущения были бы совсем другими. Даже оплетавшая стопы трава, обжигаемая смотревшимися довольно яростными язычками, не подгорала ни на дюйм. Однако же снег вокруг, стоило мне на него наступить, тут же бесследно истаивал.

В сотне шагов от меня, разразившись громогласным хрупом, треском и гудом, что-то резко вырвалось из-под земли. Продолговатая угловатая белокаменная башня вынырнула из почвы, легко пробив твердь своим плоским, тупым шпилем. Золотые бегунцы, вероятно, отделявшие один этаж от другого, оплетали стан строения через каждые три ярда, однако в остальном не было ни единого намека на ярусное разделение: ни дверей, ни окон, ни балконов. Если в этой башне кто-либо и проживал, то едва ли по своей воле. Подобное устройство смотрелось пригодным скорее для острога, нежели для жилого помещения.

И лишь когда верхушка этого белого гладкостанного столпа, взлетев, уже утопала в поднебесном тумане, башня, наконец, остановилась в росте. Средь чистой, безжизненной пустыни вдруг возникло высоченное, смотревшееся в окружающей мертвенности самое малое очень противоречиво строение, при этом казавшееся скорее слепком, хорошо выточенным наброском архитектора, нежели завершенной работой.

– Наконец, мы встретились, – вдруг подобно грому раскатился в пространстве женский голос.

Я дернулся от неожиданности, принявшись судорожно оглядываться, но никого так и не приметил.

– Кто ты? – срывающимся голосом спросил я.

– Ты знаешь ответ на этот вопрос, – спокойно ответствовал голос.

– Госпожа... Жовелан?

– И-именно-о, – протянул мой собеседник. – Иные звали меня Чтецом. Впрочем, тебе это и так известно.

– И... чего вы хотите? Зачем я зде...

– Чувствуешь? – прервав меня, спросила госпожа. – Ты чувствуешь, Феллайя? Эту мощь, эту безумную силу, что разливается внутри тебя? Ныне она клокочет, словно омутское жерло. Ты чувствуешь ее?

И действительно. Едва голос окончил свою речь, как от сердца по торсу, рукам и ногам будто принялось течь нечто кипящее. Распространяясь по всему телу, это непонятное ощущение останавливалось, собиралось в клубки на кончиках пальцев, и, взяв короткую передышку, устремлялось обратно к кровогонному органу. Теперь сердце, подобно водовороту, принялось всасывать эти бурлящие частицы обратно, наполняясь пылом и точно разбухая, но вскоре успокоилось, остыло, став спокойно, словно ничего и не было, биться в своем обычном ритме.

– Эта сила... Она пришла в Гронтэм, дабы погубить его, – едва в моем нутре перестали происходить странные катаклизмы, проговорила Чтец. – А в итоге призвана спасти его от угасания... Она – яд. Во всех смыслах этого слова. По твоим жилам течет чистейший яд, Феллайя. Однако ты жив и здрав, практически не поддаешься болезням, заживляешь свои раны скорее любого живущего в мире создания. Твое существование парадоксально по сути своей.

– Но я не один такой, – не зная, куда, к какой снежинке обращаться, оборачивался я с речью. – Трелонские колдуны... Некроманты. Они ведь обладали таким же даром?

– Таким же. Однако не сравнивай себя с ними. Те капли силы, что вобрали в себя некроманты – не ничтожнее твоих, но эти капли были много более... молодыми. Бесчинствовавшая тогда мощь была подобна рвущемуся к женскому обществу юнцу. Им руководит лишь естественный инстинкт, бьющее во все отделы разума семя. И никаких дум о последствиях свершения своих мечт. Теперь же, когда эта темная, чуждая, узурпаторская сила, казалось бы, исчезла из Гронтэма, она на самом деле, мелкими неуловимыми крупицами, лишь осела на его дно, набираясь твердости и... мудрости. И вот в один прекрасный момент, когда ее потеряли из виду даже самые внимательные колдовские взгляды, выплеснулась, найдя для себя новое пристанище. То есть тебя, Феллайя из Нумара.

– Не понимаю... Что я могу? Я лишь разбойник, маг недоучка, не знающий и йоты своего таланта.

– О, поверь, ты знаешь его вдоль и поперек. Надо лишь выудить это знание из памяти. И не из той, что кроется в твоем сознании и подсознании, а из той, что посетила тебя вместе с твоей силой.

– Не понимаю. И как же это сделать?

– Я – не знаток магического искусства, Феллайя, – ушла от ответа госпожа Жовелан.

– Даже знатоку это было не под силу... – помянул я Вильфреда Форестера. – Впрочем, вы и так в курсе всех моих жизненных перипетий.

– Отчего же? – удивился голос, точно приблизившись к самому моему уху.

– Ну... – смутился я. – Вы же вроде ясновидящей... Чтец.

– Именно, что Чтец. Я созерцаю лишь то, что демонстрирует мне мой писарь. Не больше, не меньше. Не думай, что мне известно все, что случалось, случилось или только случится с этим миром. От столь обильного знания я бы, наверняка, сошла с ума и легла в могилу гораздо раньше, чем то на самом деле произошло.

– Все одно, – отмахнулся я, пытаясь прогнать назойливый, будораживший естество голос подальше от себя. – Доныне никто так и не смог донести до меня всей сути этой темной силы.

– Значит, ты не там искал.

– Как же? Мне даже довелось посетить саму обитель древних колдунов, Трелонскую башню, что по определению обязана содержать все накопленные ими за жизнь знания и исследования. Ничего.

– Тогда тебе следует вопрошать не к безжизненным книжным страницам, а к самим носителям твоего дара.

– Это как? – заметался я. – Все трелонцы давно мертвы, вы сами об этом сказали. Да и я, после увиденного в башне, в сем практически убежден.

– Теперь Гронтэм не носит их плотских обличий, ты прав. Однако не все в этом мире измеряется одной лишь плотью.

– Что... – пытаясь понять посыл недоговорившей госпожи Жовелан, начал я, тряхнув головой. – Что это значит?.. Вы хотите, чтобы я...

– Не утруждай себя лишними думами. – Я, казалось, даже почувствовал на щеке чье-то легкое, мягкое прикосновение. – Судьбой тебе уготована особая тропа, право, проторить ее ты обязан сам. Первым "крестом" на ней обозначен эфирный трелонский приют, что вместе с тем является живительным погостом их тел. И запомни, Феллайя из Нумара: я никогда не ошибаюсь с предсказаниями, потому что не я их составляю. Я всего лишь посредник этого знания. Именно на твою юдоль ныне выпало бремя стать искрой, что разожжет угасающее пламя этого мира. Это не твой выбор и не мой, так велено Той, кому ни мы, ни плотские существа противиться не в силах.