Текст книги "Корми. Укладывай. Не влюбляйся (СИ)"

Автор книги: Александра Пивоварова

Соавторы: Майя Пивоварова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 24 страниц)

Глава 49
Ну и кто теперь прав?

Прежде чем продолжите чтение, приглашаю в свою группу ВК

«Книжный мир Пивоваровой» – сегодня стартовал розыгрыш подписки на

МАЛЬВИНА

Меня не отпускала мысль, что Мира – дура.

Я не в плохом смысле. Я вообще не злая. Просто когда человек не видит очевидного, даже если это очевидное орет на него, как раненый медведь – это называется не доверчивость. Это называется слепота. И я не знаю, что из этого хуже.

В моей голове крутились слова сестры в палате, потом эта встреча с Юрой, и как вишенка разговор за столом. И с каждым прокрутом мне становилось только яснее: сестра влюбилась в мудака.

В обычного. Классического. Стопроцентного. Хрестоматийного. Учебникового мудака, каких я за свою жизнь повидала столько, что могу с закрытыми глазами распознавать с полувзгляда. С полувздоха. С полудвижения брови.

Он сложный человек… У него непростой характер… Все это отмазки для наивных.

Он хамло.

Он грубиян.

Он мужлан.

Он хабал.

Он скандалист с завышенным самомнением и заниженной способностью держать себя в руках.

Он петух, который привык, что весь двор ему должен.

Он тиран, который пока не бьет, но уже орет.

Он деспот в зародыше, абьюзер в зачатке, домашний тиран на стадии знакомства с родней.

Он самовлюбленный нарцисс, уверенный, что мир вращается вокруг его настроения. Он циник. Он мужчина, который путает силу с громкостью, а заботу с контролем.

Это не характер. ЭТО ДИАГНОЗ.

И это – ее «защитник».

Это – ее «за каменной стеной».

Я столько раз это видела. Столько, что и не вспомнить все моменты.

И, к сожалению, у нас это семейное. Влюбляться в мудаков. Это у нас, как цвет глаз. Как форма носа. Как способность краснеть. Наследственное. Неизлечимое. Проклятие, которое передается от матери к дочери и обратно, из поколения в поколение, как старый бабушкин сервиз.

Мама десять лет ставила папе на стол тарелку с борщом. И десять лет папа ее отодвигал и говорил, что пересолено. Десять лет. Каждый вечер. Десять лет она варила и десять лет он отталкивал. Даже когда там соли не было. Даже когда коллеги и друзья хвалили.

Мира могла не помнить, но я помнила все.

И помнила, как мама говорила: «это семья, так надо».

Мужчина орет. Женщина терпит. Мужчина решает. Женщина молчит. Мужчина приходит уставший. Женщина приходит виноватая. Мужчина пьет, значит, у него стресс. Женщина плачет, значит, истеричка. Мужчина ударил по столу, значит, никто не понял его тонкой душевной организации. Женщина вздрогнула, значит, она сама виновата.

Я помню, как отец врезал кулаком по столу, потому что мы опоздали на десять минут. Не мы опоздали. Автобус. Автобус застрял на переезде, потому что какой-то грузовик заглох посреди дороги. Но разница-то какая. Автобус он не ударил. Автобус стоял далеко. А стол, за которым сидели мы, он был близко. И он был наш. Вот он и получил.

Я помню, как он называл маму «дурехой». С любовью. Сверху вниз. С той особенной ласковой интонацией, которой только мудаки умеют, когда оскорбление упаковано в заботу, а унижение подано как нежность.

«Ну куда ты поперлась, дуреха?»

«Ну кто тебя послушает, дуреха?»

"Ну сиди дома, дуреха, я сам решу.

Я помню, как после каждого скандала он приносил ей цветы. Гвоздики. Красные. Потому что «любимая женщина заслуживает». И она плакала и говорила: «Он же хороший. Он просто вспыльчивый.»

Классика. Азбука. Программа первого класса школы домашних тиранов.

И что в итоге…

Я выросла.

И нашла Юру.

Точно такого же.

Выгоревшую копию отца. Ксерокопию папы, только без гвоздик и с высшим образованием. Цветок и кулак в одном флаконе. «Заботливый» и «строгий» одновременно. Мужчину, который сначала говорил, что я особенная, а через полгода запретил мне работать. А через год купил мне новый телефон, чтобы читать мою переписку.

Я знаю, как это начинается. Я знаю каждый шаг этого пути. Я, к сожалению, прошла его босиком.

Начало первое: «Ты особенная».

Начало второе: «Никто, кроме меня, тебя не понимает».

Потом – «почему ты не берешь трубку».

Потом – «я в твоих подругах не уверен, они тебе не подходят».

Потом – «я тебе зарплату буду сам выдавать, ты все равно растранжиришь».

Потом – «ты идиотка, если думаешь, что без меня что-то сможешь».

Потом – «ты сама довела».

Потом – «я тебя люблю, ну что ты ревешь».

Потом – тишина.

Внутри тебя. Такая глубокая, что ты начинаешь забывать, каким был твой голос до него.

И вот однажды в два ночи ты сидишь на кухне с ребенком на руках, у тебя разбита губа, и ты одной рукой прижимаешь сына к себе, а другой листаешь телефон и ищешь номер хотя бы одной подруги, которой давно уже нет, потому что он всех потихоньку вытеснил. И ты плачешь. И знаешь, что ты сама. Сама. Сама выбрала. Сама не увидела. Сама говорила всем «он не такой». Сама. Все сама.

Я это прошла.

И теперь я смотрю на Миру.

И я вижу в ее глазах то же самое. То самое. Это упрямое, наивное, дурацкое, самоубийственное «он не такой».

Да и все вокруг твердят, что он не такой.

Конечно.

После того, как я уложила Максимку я спустилась на первый этаж. Там за столом меня ждал чай и разговоры с женской половиной дома. Я слушала, кивала, соглашалась, когда они пытались убедить меня, что Ян вовсе не тиран, а милый и несчастный мальчик с тяжелой судьбой. Даже извинилась за свою вспыльчивость и позже приняла извинения от самого Яна.

Но все было фальшиво для меня.

Я уже все увидела и поняла и никакие слова не могли меня переубедить.

А вообще, парадокс.

В этом доме был настоящий мужчина. Ярик. Настоящий и сильный.

Тот, который умеет молчать, когда тебе плохо. Тот, который не орет, потому что ему неприятно. Тот, который говорит: «Милая, а ты как хочешь?». И правда слушает ответ. Тот, который не бьет по столу, потому что стол ни в чем не виноват. Тот, который, когда ему больно, не делает больно тебе. Тот, у которого сила – это не громкость, не кулаки, не власть, а вот эта ужасно редкая штука: способность видеть в другом человека.

Но брата он этому не научил.

Ближе к полуночи все разошлись по комнатам и в доме наступила тишина. Максимка уже спал, переодетый, сытый и умытый Яриком. А вот мне сон никак не шел. Я решила выпить холодной воды, муучаясь от духоты, и спустилась на первый этаж.

Но включив свет на кухне замерла.

– Так ты еще и алкаш! – усмехнулась я, кутаясь в выданный тетей Людой халат.

Ян сидел на плетенном кресле в углу и в его руках была открытая бутылка вина. Он пил прямо с горла.

Ян медленно поднял голову. В полумраке его лицо казалось еще более резким: тени легли под скулами, взгляд был мутным не столько от вина, сколько от усталости и злости, которую он, похоже, и не думал прятать.

Он посмотрел на меня, потом на бутылку в своей руке.

– А ты еще и следишь за всеми, кто пьет? – спросил он.

– Я слежу только за теми, кто может однажды угробить мою сестру.

Ян усмехнулся. Коротко, зло, без тени веселья.

– Твоя сестра сама решит, с кем ей быть.

– Конечно, решит. Она у нас совершеннолетняя. Умная. Самостоятельная. Только почему-то рядом с тобой все это куда-то исчезает.

Он поставил бутылку на пол и поднялся. Неуверенно, но достаточно резко, чтобы кресло качнулось за его спиной.

– Ты, бл*дь, опять начинаешь.

– Нет. – я скрестила руки на груди. – Это ты опять продолжаешь.

– Ты вообще ничего не знаешь о наших отношениях.

– Я знаю достаточно. Видела, как ты на нее смотришь. Видела, как ты решаешь за нее. Слышала, как ты разговариваешь с людьми, если они посмели тебе возразить.

– И что же?

– Говно ты собой представляешь, Ян.

Он замер.

На несколько секунд в кухне стало так тихо, что я услышала, как за окном стрекочет какая-то ночная птица.

И я поняла, что мне нужно звать Миру. Я быстро достала из кармана халата телефон и набрала короткое сообщение: «Я на кухне. Быстрее сюда, прошу!»

– Повтори. – сказал он.

– Ты слышал. Ты не глухой. Хотя, возможно, у тебя просто выборочный слух: ласковые слова от Миры ты слышишь, а любое «нет» воспринимаешь как личное оскорбление.

Его лицо стало жестче.

– А может ты уже заткнешься?

– А может ты, урод, пойдешь к черту и оставишь мою сестру в покое?

Его лицо перекосило так, будто я залепила ему пощечину. Может, стоило бы и залепить. По-настоящему. По всей его холеной, самодовольной, никогда не знавшей настоящего стыда морде.

– Не нарывайся, дура.

– О, а вот и нутро полезло! – я вновь сложила руки на груди. – Наконец-то. Вот он, твой настоящий голос. Ты – недоразумение в штанах. Оболочка человека. Пустышка, которая научилась говорить громко и давить, чтобы никто не догадался, какое ты мокрое, жалкое, никчемное днище.

Он дернулся ко мне.

Я не отступила.

– Давай. – прошипела я. – Только тронь, убл*док…

МИРА

Я уже собиралась спрятать телефон под подушку, когда пришло сообщение от сестры. И я поняла, что дело срочное. Настюха уже сопела, и чтоб не разбудить ее, я на носочках проскользнула к двери.

– Мира… – я услышала свое имя у лестницы.

В паре шагов от меня стоял Ярик в взерошенном сонном виде.

– Малю не видела? Она попить спустилась и пропала. – спросил он, потирая глаза.

– Сообщение прислала, что ждет на кухне. – я пожала плечами, а Ярик нахмурил брови.

Но на кухню мы пошли вместе. И когда оставалось несколько шагов, услышали, как что-то рабилось, а следом раздался женский писк.

Мы забежали на кухню.

И замерли.

Мальвина стояла у стола, прижав ладонь к щеке. Щека была красная. Не розовая, не просто разгоряченная, а пунцовая, как помидор, с четким отпечатком, который видно даже при тусклом свете. По лицу текли слезы. Не от боли. От чего-то другого. От того, что не должно было случиться, но случилось.

Ян стоял напротив. Рука у него была опущена.

На полу у его ног блестели осколки.

Ярик застыл рядом. У него дернулось лицо.

А я… я не помнила, как сделала первый шаг. Я не помню, как добежала. Помню только, что я оказалась рядом с сестрой, схватила ее за плечи, отвела ладонь от ее щеки и увидела этот след. Этот багровый, четкий, ни с чем не спутаешь, след чужой руки на лице родного человека.

И что-то во мне сломалось. Навсегда.

Последний щелчок, оглушительной силы.

– Ты что… – сказала я, не вопросом, просто воздух вышел. – Ты что… ты ее ударил?

Ян дернулся ко мне. Наверное, сказать что-то. Но он не успел.

Потому что Ярик…

Ярик рванул к Яну и схватил его за грудки.

Он был ниже. Худее. Слабее. По нему было видно, что если Ян сейчас толкнет его, он упадет. Но Ярик держал. Вцепился обеими руками в воротник, как в последнее, что у него осталось, и удерживал его, оттягивая на себя, и смотрел снизу вверх, так, как не смотрят на братьев.

– Ты… – прохрипел он. – Ты ее… ты на женщину? Ты на нее?

– Ярик. – тихо сказал Ян.

– Заткнись! – заорал он на брата.

– Я ее не трогал. – сказал Ян, спокойно, мучительно спокойно, так спокойно, что это спокойствие резало сильнее крика.

– Врешь.

– Ярик, отпусти.

– Врешь! – Ярик дернул его на себя. – Т, мне будешь врать? Она с рукой у щеки стоит! На полу стекло! Ты пьяный! Ты что, совсем рамки потерял, Ян⁈

Ян смотрел на него. Не отводил взгляда. Не отбивался. И в этом его молчании было что-то, отчего у меня внутри все холодело. Он как будто заранее согласился со всем, что скажет Ярик. Как будто уже знал, что назад дороги нет.

– Я ее не тронул. – сказал он еще раз.

Ярик оттолкнул его.

Резко, обеими руками в грудь. Ян отступил на полшага и остановился.

А я прижимала к себе плачущую Мальвину.

– Я тебя не трогал. – сказал Ян, глядя мимо Ярика, на Мальвиину и меня. – Мира, я ее не трогал.

И тут Мальвина завыла.

Тихо. Протяжно. Как раненое животное, которое не хочет, чтобы его услышали, но не может сдержаться. Она сползла на пол и вцепилась в меня, в мою руку, в мое плечо, во что-то, что было рядом.

Меня затрясло вместе с ней.

– Это он! – выкрикнула она, поднимая на Ярика мокрое лицо. – Он ударил! Я только хотела поговорить! Только поговорить! Я спустилась за водой, а он тут сидит с бутылкой! Пьяный! И как я войду… он на меня как кинется! Как кинется!

– Мали. – сказал Ян.

– Не называй меня так! – заорала она. – Не смей! Я тебя ненавижу! Ненавижу!

Ярик посмотрел на брата. Долго. Очень долго.

А потом ударил.

Коротко. Прямо в лицо. Прямо в челюсть. Обеими руками. Не как боец, а как человек, который не умеет драться, но больше не может не драться. Ян качнулся назад, схватился за стол, выпрямился.

Кровь на губе. Кровь на подбородке.

Но не ответил.

Не оттолкнул. Не замахнулся. Просто стоял. Вытирал рот тыльной стороной ладони и смотрел на Ярика так, как смотрят на единственного человека, который может ему поверить.

– Я не трогал ее. – сказал он в третий раз.

Ярик тяжело дышал.

– Ты не трогал… – усмехнулся Ярик. – Пошел к черту, Ян! Уйди с глаз моих, сейчас же! В отличие от тебя, у меня есть совесть, об этой ситуации никто в доме не должен узнать, но видеть я тебя больше не желаю! Уходи!

– Мира. – Ян обратился ко мне, но я отвернулась от него, продолжая обнимать сестру.

– Уходи, Ян! – стиснув зубы, прорычал Ярик.

– Ну ты с*ка, Мальвина. – усмехнулся Ян. – Я не трогал тебя. Она сама это сде…

Ярик не дал договорить, он снова ударил брата по лицу. Той же пощечиной, которйо он наградил мою сестру. Но с силой, отвернувшей его голову.

– Пошел прочь!

– Убирайся! – со слезами на глазах потребовала и я.

И Ян сдался. Он подхватил с пола бутылку вина и вышел через заднюю дверь во двор, оставив нас втроем.

Ярик опустился рядом с Мальвиной. Взял ее руки в свои. Очень осторожно. Как берут что-то, что может разбиться.

– Мали, – сказал он. – Мали, пойдем. Я тебя отведу. Ты умоешься, я тебе приложу что-нибудь. Но мы никому не расскажем. Ни маме, ни папе. Никому. Пусть это останется тут. На этой кухне. Договорились?

Она кивнула. Всхлипнула. Уткнулась ему в плечо.

Ярик поднял ее. Поддерживая, повел в коридор. Но в дверях обернулся.

– Мира.

– Да?

– Ты тоже иди.

– Ярик…

– Просто иди. – устало сказал он.

Он увел Мальвину.

Я осталась одна. Стояла на холодном полу, посреди осколков, и смотрела на дверь, за которой только что вышел человек, которого я любила. По-настоящему любила.

Но простить такое не смогу.

Никогда не смогу.

Внутри что-то сломалось. Окончательно. Не со злости. Не с горя. Просто как струна, которая слишком долго была натянута, а потом – дзынь… И все. Провисла.

Я заплакала. Медленно, без всхлипов, как плачут не про себя, а из себя. Слезы текли по вискам, в уши, в шею. Щекотно. Мокро. Все равно. Мне было все равно.

Я плакала потому, что поняла: я больше не имею права любить Яна.

Я просто больше не смогу сказать ему «люблю» после такого удара.

Вот прямо сейчас, здесь, в этой кухне.

И это было так странно.

И так правильно.

И так больно. Больно так, что страшно.

Но он сам спровоцировал. Сам все испортил. Сам все разрушил.

Сам.

Только легче мне от этих мыслей не становилось.

Глава 50
Я должна принять решение

Не спать всю ночь и думать о том, как мне жить дальше… Черта с два.

Как только моя голова коснулась подушки, я отключилась, словно кто-то приложил меня палкой по затылку. Да и думать было не о чем. Все стало предельно ясно еще на кухне: я вычеркиваю Зарецкого из своей жизни и иду дальше.

Мой мир не крутился вокруг него. У меня были учеба, друзья, хобби, какая-никакая работа и планы на будущее. Просто из этой цепочки выпал один элемент – «любимый парень».

Больно. Обидно. Зло берет.

Но я девочка сильная. В моей жизни было сколько дерьма, что эту трудность я переживу с гордостью, и не стану устраивать трагедию.

Больше всего бесило то, что Ян оказался трусом. И то, что я не послушала сестру… На кухне он пытался сказать, что Маля сама себя ударила, но моя сестра не больная психичка, она не враг себе, чтобы причинять боль. Такое даже на ум не придет.

А вот Яну пришло, лишь бы выгородить себя.

Настя уже спустилась на первый этаж, чтобы помочь с завтраком, а я задержалась в ванной, но как только закончила утреннюю рутину поспешила следом.

Но, открыв дверь, увидела Яна.

Он сидел рядом с дверью, прислонившись спиной к стене. Заметив меня, тут же поднялся. Выглядел отвратительно: помятый, с серым лицом, с тяжелым взглядом.

Было видно, что утро далось ему нелегко.

Но мне было плевать.

Я попыталась молча пройти мимо, но Ян схватил меня за запястье и без усилий развернул к себе.

– Не прикасайся ко мне.

Я дернула рукой, вырываясь из его хватки. Внутри все похолодело, но голос остался ровным.

– Мира, дай объясняиться. – в его взгляде мелькнул вызов.

– А еще что тебе дать? Я видеть тебя не хочу! – я не скрывала свою злость.

– Твоя сестра хитрая гадюка, я не трогал ее, клянусь!

Я видела, как он сжимает челюсти, пытаясь подавить свой характер. Наверное, рассчитывал, что я испугаюсь. Или снова поверю.

Не дождется.

– А я не верю тебе. Моя сестра предупреждала о тебе и мне следовало послушать. Ты ведь… – я заставила себя закрыть рот, чтобы не оскорбить его, не потому, что он этого не заслуживал, просто я не собиралась опускаться до его уровня. – Отвали от меня, Ян. Тронешь меня еще раз, заору так, что весь дом сбежится. Между нами больше ничего нет.

Я развернулась и почти бегом направилась к лестнице, оставив его у комнаты.

На кухне царило обычное веселье. Никто, кроме нашей четверки, не знал о случившемся. Мальвина за ночь немного отошла и теперь улыбалась вместе со всеми, замаскировав след от удара косметикой.

Мы переглянулись, и думаю наши мысли совпали: «нужно молчать».

Завтрак был накрыт, и все уселись за стол. Ян, мрачный, как грозовая туча, сел напротив. Казалось, он пытался просверлить во мне дыру своим тяжелым взглядом. Я не поддавалась. Смотрела куда угодно, только не на него.

Хотя мне отчаянно хотелось плеснуть ему в лицо горячим кофе.

Чтобы не сорваться, я щипала себя под столом. Боль помогала держать себя в руках. Я не была вспыльчивой. Но если переходили границу… становилась очень принципиальной.

А Ян не просто перешел ее.

Он растоптал.

Накануне мы договорились остаться до обеда, но Ярик и Мальвина засобирались раньше. Я попросилась поехать с ними. Мы придумали отговорку: будто им нужно в больницу, а мне посидеть с Максом. Яна в этот план не посвящали, но он и не вмешивался. Только смотрел на меня так, что холодок пробегал вдоль позвоночника.

В машине было тихо. Мы не сговаривались, но всем было ясно: обсуждать вчерашнее не стоит.

Ребята высадили меня у общежития. С Мальвиной мы договорились встретиться завтра у них. Я хотела посмотреть, где теперь будут жить сестра и племянник, а заодно помочь с вещами.

– А ну стоять! – завопила коменда, едва я переступила порог здания. – Ребенок где? И кто это тебя подвозит? – она ткнула пальцем в окно. – И почему опять не ночевала, а? Может мне тебя выселить!

Ее грозный вид давно не внушал мне ничего, кроме улыбки. Да и сдаваться все равно придется, иначе она не отстанет.

– Ксения Анатольевна, а может чай попьем? У вас наверняка завалялась шоколадка… а может и не одна. – я широко улыбалась ей. – А я вам такое расскажу. М-м… В шоке будете.

– Ну… – женщина призадумалась и осмотрелась по сторонам, в такое время большая часть студентов уже была на парах. – Давай. У меня как раз малиновое варенье есть, вкуснее любого шоколада. Заходи. – она открыла дверь в свою комнату.

У Ксении Анатольевны было уютно. Салатовые обои, кружевные занавески и маленькая кухня, которая идеально вписывалась в комнату. Меня усадили за круглый стол и поставили передо мной чашку с цветочками.

– Давай, рассказывай. Сдавай этих лоботрясов с потрохами. Кто накосячил? – в ее голосе уже слышалось предвкушение хорошей сплетни.

– Я накосячила. Относительно. – я обняла ладонями горячую чашку, и жар позволял контролировать эмоции и голос. – Максимка больше не будет жить здесь. Со мной. Я отдала его на лето бабушке со стороны отца.

Я снова лгала.

Но делала это осознанно. Вываливать всю правду было опрометчиво. Комендантша могла решить, что я безответственная лгунья, и испортить обо мне мнение. А я слишком долго строила легенду о материнстве, чтобы сейчас разрушить ее одним разговором.

– И все? – разочарованно спросила Ксения Анатольевна. – Я-то думала. Прям такое расскажешь, тьфу! – она цокнула и села за стол, подвинув ко мне варенье. – Молодец, что общение поддерживаешь. Тем более сейчас экзамены сдашь и свободна на лето, может и подработку найдешь, тебе легче будет. Но подала ты мне это так пафосно конечно… Я уж думала какую тайну Зарецкого расскажешь.

– А вот здесь и начинается самое интересное. Мы с Яном больше не вместе. И я знать его не хочу. Его цинизм, губость, хамство и… агрессия… перешли все границы. Я больше не в силах терпеть.

– О, как… – искорка вырнулась в ее взгляд. – И что Ян сделал? Опять морду кому-то набил?

– Хм… – я усмехнулась. – Набил. Дорогому мне человеку. Его агрессия не знает границ. Теперь я в этом убедилась.

Я сделала глубокий вдох.

Ждала, что Ксения Анатольевна начнет задавать вопросы, но она только махнула рукой.

– Да и черт с ним! Все мужики одинаковые. Я жизнь прожила, я знаю. Ты просто не представляешь, какими козлами оказались мои бывшие два мужа. Забей. Ты молодая, красивая, развлекайся и получай удовольствие от жизни. А там видно будет.

Я не ожидала такой поддержки, но она оказалась приятной.

Некоторое время я молча пила чай, а потом поставила чашку на блюдце.

– Ксения Анатольевна, а можно вас попросить меня переселить? – резко спросила я. – Понимаю, что уже конец учебного года, но может есть свободная кровать? Мне теперь не принципиально где, я одна. Главное подальше от… Соседей нынешних.

Я старалась говорить спокойно, но внутри уже все кипело. Не хочу видеть Яна. Совершенно. Не хочу каждое утро натыкаться на его взгляд и вспоминать вчерашнее. Не хочу давать ему возможность снова приблизиться.

– Пф… Пу-пу… Ну я подумаю, как тебе помочь. У меня так-то свободных мест раз-два и все. И в комнате пацанов. Дай мне времени до вечера.

– Спасибо вам, спасибо огромное! – я уже знала, что она что-то придумает, я была уверена, что в этом вопросе коменда пойдет мне на встречу.

История с Яном закончилась.

И я не позволю боли разрастаться внутри меня при каждой нашей встрече.

Любовь не оправдывает подлость. И уж точно не заставляет терпеть агрессию.

Я понимала, что буду скучать по нему, злиться, даже плакать из-за него. Но возвращаться не собиралась. Ян сам выбрал, кем стать в моей жизни.

Бывшим.