Текст книги "Корми. Укладывай. Не влюбляйся (СИ)"

Автор книги: Александра Пивоварова

Соавторы: Майя Пивоварова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 24 страниц)

Глава 35
«Ручная белочка»

– Не смотри на меня так. Прошу. – обратилась я к Ане.

Аня замерла с расческой в руке и нарочито обиженно надула губы. Но я видела, как в ее глазах пляшут черти. Она знала, куда я собираюсь. Знала, с кем.

И, кажется, радовалась больше меня.

Я не могла доверить Дэну племянника. Он может и отличный парень, но наверянка бы не справился с Максимкой. А вот Аня согласилась без вопросов, и даже пришла пораньше, решив, что мне нужна помощь в сборах.

Но помощь мне была не нужна.

Паника грелась где-то под ребрами, но я научилась ее усмирять. Тем более что выбора особо не было: единственный наряд, который сегодня подходил, не слишком откровенный, но и не слишком скучный, уже висел на спинке стула.

Коричневая юбка-шорты, темные колготки, белая майка на тонких бретелях, а поверх объемный кремовый свитер с горлом. Удобно. Тепло. И в то же время… чертовски соблазнительно, если знать, как это подать.

Сегодня я выглядела не как девочка пытавшаяся молодиться, как когда-то выразился Ян.

Я не была злопамятной. Но его фразочку про «девочку, которая пытается молодиться» я запомнила. О, да. Запомнила и собиралась сегодня ее похоронить.

– Давай я тебе два колоска заплету? – предожила Аня. – Волосы у тебя длинные, круто выйдет. Да и ветрище сегодня.

– А давай!

Я обычно собираю их в хвост или хожу с распущенными, но подумала, что колоски доволнять образ. Я буду более нежной.

«Нежной… Для Яна… Неверится, что я этого хочу.»

Когда я была почти готова, пришло сообщение от Цербера. Он ждал меня на улице. И это было лучшим решением. Сейчас то время, когда все студенты возвращаются в свое «гнездо», и пускат лищние слухи я не хотела.

Хотя… слухи будут. Но куда же без них.

Аня осталась с Максимом, я чмокнула его в лоб и пообещала вернуться до полуночи.

Когда я вышла из общаги, мое сердце все еще колотилось, но я старалась дышать ровно. Была рада тому, что не столкнулась с Ксенией Анатольевной, эта милая женщина наверняка бы прочла мне лекцию. И не одну.

Ян стоял у входа, прислонившись плечом к фонарному столбу. Свет падал сверху, выхватывая его из темноты, как прожектор – хищника. Я замерла на секунду, разглядывая его, и внутри все сжалось.

Он был высокий. Очень высокий… я всегда это знала, но сейчас, когда он ждал именно меня, это ощущалось иначе. Широкие плечи, черная куртка, расстегнутая на груди, под ней простая футболка, обтягивающая рельеф мышц. Он стоял вальяжно, нога закинута на ногу, руки в карманах джинсов.

Поза человека, который знает: ждать – тоже форма власти.

Но было в нем что-то звериное… Он был королем этого болота.

Наглым, циничным, привыкшим, что все перед ним склоняются.

А я на его фоне – мелкая. Я знала это. Рядом с ним я всегда чувствовала себя маленькой и хрупкой, но я не позволяла ему этого видеть.

Я выпрямила спину и пошла прямо на него. Не к нему – на него.

Он заметил меня. Его темные глаза скользнули по моим колоскам, по свитеру, по кроссовкам. Он усмехнулся уголком губ и оттолкнулся от столба.

Он двинулся ко мне неспешно, как зверь, который уже почуял добычу, но не хочет спугнуть ее бегом. Я стояла на месте, вцепившись в лямку сумки так, будто она могла удержать меня на земле. Внутри все дрожало, но я заставила себя улыбнуться уголками губ.

Ровно настолько, чтобы он понял: я не боюсь.

– Явилась. – сказал он вместо приветствия.

Голос низкий, с хрипотцой. Он остановился в шаге от меня. Слишком близко. Так близко, что я чувствовала запах его одежды, смешанный с холодным вечерним воздухом.

– А ты сомневался? – я остановилась в полушаге, ровно на границе его личного пространства, ни сантиметром ближе. – Забавно. Мне казалось, у тебя должно быть больше опыта с девушками, которые держат слово.

Что-то мелькнуло в его лице, не растерянность, но близко к тому.

– Думал, ты струсишь. – он усмехнулся, но глаза остались темными и серьезными.

– Я не из пугливых, Цербер.– я склонила голову набок, разглядывая его с преувеличенным вниманием, будто оценивая породистую, но избалованную собаку.

– Это я уже понял. – он окинул меня взглядом, задержавшись на колосках. – Только вот косички эти… Ты что, собралась на сеновал? Или решила, что я поведу тебя в деревню к бабушке?

Я фыркнула, чувствуя, как внутри вспыхивает раздражение.

Теплое, живое, лучше, чем страх.

– А ты, я смотрю, решил надеть все лучшее сразу? – я кивнула на его куртку. – Кожаная, черная… Ты бы еще клыки вставил для антуража.

Он моргнул. На секунду завис, но вдруг коротко хохотнул, запрокинув голову. Звук был низким, рваным, будто он давно не смеялся по-настоящему.

– Дерзкая. – протянул он.

– А ты это только сейчас понял, Зарецкий? – я улыбнулась, глядя ему прямо в глаза. – Мне казалось ты посообразительней.

Он смотрел на меня так, будто я только что отвесила ему пощечину, и ему понравилось. Глаза потемнели, в них мелькнуло что-то хищное, и я поняла: он не привык, чтобы с ним так разговаривали. Но ему это чертовски нравилось.

– Идем? Или ты так и будешь стоять столбом? – я сделала шаг вперед, обходя его.

Он не ответил. Но я кожей почувствовала, как он развернулся и пошел за мной. Шаги тяжелые, неторопливые. И когда он поровнялся, то меня словно коснулся ток.

Я помнила, что он пригласил, что-то про кафе говорил, но мне хотелось сначала прогуляться по парку, точнее тому, что в этом городе называли «парком», нагулять аппетит и подышать вечерним воздухом.

Он шел рядом, и от этого близкого присутствия у меня внутри все переворачивалось. Я старалась дышать ровно, но между нами будто протянули оголенный провод. Воздух потрескивал, а каждый шаг сокращал расстояние до неизбежности. Мы свернули на дорожку, которая вилась вдоль старого пруда. Здесь деревья росли так плотно, что фонари почти не пробивались сквозь ветки, и темнота была густой, тягучей, как сироп. Его шаги оставались тежелыми, но неторопливыми.

Мы просто шли. Молча. Без общей цели. И от этого по позвоночнику бежали мураши.

Я не знала, как заговорить с ним и о чем, и он похоже тоже. Казалось, что спросить банальное «расскажи о себе», прозвучит как оскорбление для наших… отношений.

Мы сейчас были в одинакого скованных условиях, оба не знали, что делать дальше и чем закончится наше внезапное свидание.

И это ощутимое замешательство почему-то забавляло меня больше, чем пугало.

– Ну и куда ты меня ведешь? – спросил он наконец, его голос низкий, с ленцой. – В лес, чтобы прикопать тело?

– А ты боишься, что я прикопаю именно тебя? – я усмехнулась, не останавливаясь. – Или переживаешь, что я знаю тут места поинтереснее, чем твои кафешки?

– Интереснее, это куда? – он усмехнулся. – Романтический ужин при луне? Будешь мне стихи читать?

Я фыркнула, остановилась и развернулась к нему лицом. Он замер в паре шагов, освещенный лишь тусклым светом из далека. Тени падали на его лицо, делая его резче, опаснее. И я вдруг поняла, что мы наконец одни. По-настоящему одни, без толпы, без случайных встреч в коридорах.

– Стихи? – я склонила голову. – А ты, я смотрю, любитель сладенького? Я думала, Цербер питается только мясом.

– Мясо – это по будням. – он шагнул ближе, еще ближе, так, что между нами осталось сантиметров двадцать. – А по праздникам я позволяю себе десерт. Вопрос, что ты сегодня: основное блюдо или закуска?

Я не отвела взгляд, хоть сердце колотилось где-то в горле. Вместо этого я сделала шаг к нему. САМА. Специально, сократив расстояние до неприличного. Теперь я чувствовала его запах – кожа, парфюм, холодный воздух. И это сбивало с толку.

– А может, я вообще не в меню? – сказала я тихо, глядя ему в глаза. – Может, я, это отдельная история, которую ты еще не читал?

Он смотрел на меня долго. Так долго, что я начала слышать собственное сердцебиение. А потом он вдруг поднял руку и медленно, осторожно, будто боялся спугнуть дикую птицу, пригладил мои волосы. Его пальцы скользнули по коже, и от этого прикосновения по телу пробежал разряд.

– Ты не история, Мира. – сказал он хрипло. – Ты… код, в котором я нихера не понимаю. И это меня бесит. Потому что я привык понимать все сразу.

– А я не обязана быть понятной. – я почувствовала, как губы сами расплываются в улыбке. – Привыкай.

Он усмехнулся, но в глазах осталась серьезность. Он не убрал руку. Так и стоял, касаясь кончиками пальцев моей шеи, и я чувствовала, как у меня под кожей вспыхивает тепло.

– Привыкаю, – сказал он, и его голос прозвучал почти шепотом. – а что ты будешь делать, если я не захочу отвыкать?

Вопрос повис между нами, тяжелый, как осенний воздух перед грозой. Я не знала, что на него ответить.

Потому что честный ответ звучал бы: «Я тоже не захочу».

Но говорить это вслух – значило сдаться.

А я еще была не готова.

– Идем. – я мягко отвела его руку, но не отстранилась, а взяла за пальцы и потянула за собой. – Ты обещал мне ужин, и я уже проголодалась. А разговоры о том, кто от кого не отвыкнет, оставим на потом.

Он не сопротивлялся. Даже наоборот, сжал мою ладонь, и его пальцы переплелись с моими. Он шел за мной, и я чувствовала его взгляд на затылке, и это было странно… идти с ним вот так, держась за руки, посреди вечернего парка, когда совсем недавно мы царапались словами, как два диких кота.

– А ты знаешь, что у тебя колоски смешно торчат? – сказал он вдруг, и в голосе проскочили смешливые нотки. – Как у кота, который услышал шорох и навострил уши.

Я не удивилась услышав от него верное название. У него большая семья, он наверняка знал все женские штучки.

– А ты знаешь, что у тебя наглость – это способ скрыть, что ты на самом деле милый? – парировала я, не оборачиваясь.

Он резко остановился, и я остановилась вместе с ним. Обернулась. В свете редкого фонаря я увидела, как его челюсть напряглась, а в глазах мелькнуло что-то странное. Не злость. Скорее удивление.

– Какой я? – переспросил Ян.

Внутри все сжалось от того, как он смотрел на меня. Не хищником. Не насмешливо. А так, будто я только что сказала что-то, что перевернуло в нем что-то важное, и он не знал, как на это реагировать.

– Милый. – повторила я спокойно, хотя сердце колотилось как бешеное. – Такой, который любит свою семью и готов разорвать за них. Который приглашает на свидание, а потом делает вид, что ему все равно. Но это мне не все равно, Цербер. Я вижу тебя.

Он молчал. Секунд десять, наверное, хотя казалось вечность. А потом он усмехнулся, но как-то иначе, не привычно-колко, а с теплой хрипотцой.

– Милый. – повторил он, словно пробуя слово на вкус. – Меня еще никто так не называл. Обычно – мудаком.

– Значит, я первая. – я пожала плечами, стараясь, чтобы голос звучал легкомысленно, хотя внутри все дрожало от того, каким он стал сейчас. – Привыкай, Зарецкий.

Он сделал шаг ко мне. Один. И я почувствовала, как воздух между нами стал плотным, как перед грозой.

– Ты вообще понимаешь, что со мной делаешь? – спросил он тихо, и в голосе проскользнула опасная нотка. – Я привык быть тем, кого боятся. А ты приходишь, смотришь на меня этими своими глазищами и называешь милым. И я… – он осекся, сжал челюсть.

– И ты что? – я подняла бровь, хотя внутри все перевернулось от его слов.

Смотрит на меня… глазищами.

«Он замечает, какие у меня глаза?»

– И я не знаю, что с этим делать. – сказал он почти зло, зло на самого себя, я поняла, не на меня. – Ты выбиваешь меня из колеи, Мира. А я этого не люблю.

Я сделала шаг к нему. Теперь уже между нами не осталось ничего. Я видела его дыхание, чувствовала его тепло, и от этого внутри все тянуло к нему, как магнит.

– А я не люблю, когда из меня делают загадку, которую нужно разгадать, – сказала я тихо. – я просто девушка, которая хочет есть. И которая, кажется, начинает привыкать к одному наглому Церберу, который делает вид, что ему ничего не нужно.

Он смотрел на меня долго. А потом вдруг взял мою руку, которую я уже почти забыла, что держу, и поднес к своим губам. Поцеловал костяшки… медленно, почти невесомо, не сводя с меня глаз. У меня внутри все оборвалось и полетело вниз.

– Тогда идем есть. – сказал он, и в его голосе появилась та самая ленца, от которой у меня подкашивались колени.

Я рассмеялась. Неожиданно для самой себя, легко и тепло. Он усмехнулся в ответ, и мы пошли дальше, но теперь он не отпустил мою руку. Его пальцы переплелись с моими, и это было… правильно. Странно, но правильно.

Мы вышли из парка, пересекли пару улиц, и я уже начала думать, что он вообще не знает, куда идет, когда он остановился у небольшого кирпичного здания с теплым желтым светом в окнах и вывеской, которую я раньше не замечала.

Надпись гласила просто: «Угли».

– Вот. – он кивнул на дверь. – Здесь лучшие бургеры в городе. Я проверял. Не раз.

– Проверял? – я приподняла бровь. – И часто ты водишь сюда девушек?

Он открыл дверь, пропуская меня вперед, и наклонился к моему уху так, что его дыхание обожгло кожу:

– Я сюда вообще никого не вожу, Мира. Это место я берегу для себя.

Я вошла внутрь и постаралась сделать вид, что мое сердце не пропустило удар от его слов. Внутри было уютно: деревянные столы, приглушенный свет, запах дыма и жареного мяса, который мгновенно разбудил аппетит. Он провел меня к столику в углу, откуда было видно весь зал, и я поняла, что Цербер всегда садится так, чтобы контролировать все пространство. Привычка хищника.

Мы сели друг напротив друга. Свет лампы падал на его лицо, и я могла хорошо разглядеть его черты: острые скулы, волевой подбородок, темные брови, между которыми залегла складка, будто он постоянно о чем-то думал.

Он поймал мой взгляд и усмехнулся:

– Что, разглядываешь?

– Изучаю, – поправила я. – ветеринары тоже сначала смотрят, а потом уже ставят диагноз.

– И какой у меня диагноз? – он подпер подбородок рукой, глядя на меня с ленивым интересом. – Все тот же?

– Хронический цинизм, – сказала я, улыбаясь уголками губ. – осложненный острой формой скрытного романтизма. Прогноз благоприятный при своевременном лечении.

Он запрокинул голову и рассмеялся, громко, по-настоящему. На нас обернулись, но ему было плевать. Он смотрел на меня, и в его глазах танцевали смешинки.

– Господи, Мира. Откуда ты такая взялась?

– Из общаги, – я пожала плечами. —их там много, таких как я. Просто ты не смотрел внимательно.

Он покачал головой, но в глазах осталось тепло. Подошла официантка, и я заметила, как она смутилась, глядя на Яна. Он, не глядя в меню, сказал:

– Два двойных бургера с сыром, добрый апельсиновый сок и имбирный чай без сахара. Ей.

– Откуда ты знаешь, что я люблю имбирный? – спросила я, когда официантка ушла.

– Разве не его ты нахваливала, когда вечером пила чай с мамой и сеструхой?

Я моргнула.

«Он что, правда запомнил такую мелочь»?

Я фыркнула, но удержала улыбку. Между нами в воздухе искрило, а его глаза темнели, когда он смотрел на меня. Так, будто я была самой интересной вещью, которую он видел за последние годы.

И я поняла, что этот вечер – только начало.

И я уже чувствовала, что в конце я наплюю на все нормы приличия и поцелую его так, что…

… это он забудет не только свое имя, но и все слова этого мира.

И это будет моя благодарность за свидание. Заслуженная. Если только мы не поссоримся, что тоже было вполне возможно, зная наши характеры.

Внезапно одна из официанток взвизгнула и причина была за столиком неподалеку от нас. За ним сидели трое парней, и один из них, наглый, с пивным животом ударил официантку по ягодицам, а теперь откровенно пялился на меня и даже подмигнул.

Ян заметил это раньше, чем я успела что-то сказать. Его взгляд стал холодным, темным, и я увидела, как на скулах заходили желваки. Он не сказал ни слова, просто медленно повернул голову к тому столику и посмотрел на парня.

Не агрессивно. Не угрожающе. Так, как смотрят на муху, которую собираются прихлопнуть.

Парень с пивным животом сглотнул и отвернулся. Его друзья вдруг стали очень заинтересованы в своих телефонах.

– Цербер. – позвала я тихо. – Не надо.

– Я ничего не делаю. – он невинно поднял брови, но в глазах еще плясало что-то опасное. – Просто посмотрел. У нас в городе много достопримечательностей, но лучше не глазеть на чужое.

У меня внутри все перевернулось. Чужое.

Он сказал – чужое.

Я промолчала, но щеки снова вспыхнули, и я опустила взгляд.

«Не смущайся, Мира!»

– Спасибо. – сказала я тихо.

– За что? – он сделал вид, что не понимает. – Я еще ничего не сделал.

– За то, что сделал. Пусть даже взглядом.

Он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то теплое, почти нежное, что так не вязалось с его образом грозного Цербера.

– Ты – моя заноза, Мира. – сказал он вдруг. – Ты знаешь об этом? Ты единственная, кто умудряется бесить меня и одновременно вызывать желание защищать. Это раздражает.

– Значит, я делаю что-то правильно. – я улыбнулась.

Он покачал головой, но в его глазах плясали смешинки.

Еду принесли довольно быстро, даже слишком, учитывая, что гостей не мало. Огромные бургеры, горы картошки, чай и сок. Я сглотнула голодную слюну и вдруг поняла, что действительно хочу есть. Он это заметил.

– Давай, – он кивнул на тарелку. – ешь. А то будешь смотреть на меня голодными глазами, и я опять решу, что тебе нужно что-то другое.

– Например?

– Например, чтобы я тебя покормил. – он сказал это с таким серьезным лицом, что я не сразу поняла, шутит он или нет, а потом он взял картофелину со своей тарелки и протянул ее мне. – Ешь. Я разрешаю.

Я фыркнула, но взяла картофелину. И когда он смотрел, как я жую, в его глазах появилось то самое выражение: довольное, почти кошачье. Будто я только что признала его главенство.

– Ну и кто из нас после этого милый? – спросила я с набитым ртом.

– Ты, – ответил он без раздумий. – но об этом никто не узнает. Я буду молчать. В обмен на то, что ты не будешь рассказывать, что я кормил тебя с руки, как ручную белочку.

– Договорились. – я протянула ему свою руку, а он пожал ее, серьезно, крепко, и его пальцы задержались на моей ладони чуть дольше, чем нужно.

И в этот момент я поняла, что попала.

Окончательно и бесповоротно.

Я укусила бургер и во рту случился фейерверк вкусов.

– М-м… – я облизнулась, не испытывая ни малейшего смущения за то, как ем. – Это вкусно!

– Плохого не посоветую. – Ян довольно усмехнулся и тоже сделал укус.

Но не успел он проглотить, как на его телефон поступил звонок.

– Черт, забыл про беззвучный. – он отложил бургер и полез в карман.

И изменился в лице.

– Гхм. Нужно ответить. – сказал он мне и тут же поднес телефон к уху. – Да, брат?

У него много братьев, а я не хотела подслушивать и решила рассматривать окружение, пока он говорит.

Но изменившийся голос Яна заставил повернуть голову. И изменился не только голос, но и лицо. Оно стало напряженным, ледяным и пугающим.

Но главное, он смотрел на меня и не моргал.

– Я услышал. – эти слова прозвучали угрожающе. – Жди. Давай. – он отключился.

– Дай угадаю, проблемы, да? – я как-то нервно усмехнулась.

Где-то предчувствовала, что наше свидание не пройдет спокойно. И, к сожалению, не ошиблась.

Ян сделал глубокий вдох.

И это его нетипичное нервное движение, будто бы открыло мне глаза.

Тело пронзили миллионы игл.

– Это был Ярик⁈

Ян не смотрел на меня, он что-то быстро набирал в телефон:

– Да. Я вызвал такси. Поужинаем потом. Нам нужно в больницу.

Его голоса было достаточно, чтобы в моих глазах собрались слезы.

«Маля»…

Глава 36
Белые лепестки на кафеле

Ярослав

Есть люди, которые входят в комнату и ты просто замечаешь, что кто-то вошел. А есть те, после появления которых меняется сам воздух.

Мальвина была именно такой.

Я до сих пор помню тот день, когда впервые услышал ее имя – необычное, старомодное, будто из другой эпохи, из сказки, которую забыли дочитать. Оно шло ей удивительно: в нем было что-то хрупкое и в то же время звучное, как имя героини, которую еще предстоит узнать по-настоящему.

Она двигалась по этому миру так осторожно, будто боялась его потревожить, а мир, казалось, отвечал ей взаимностью, становясь мягче в ее присутствии. Тонкие пальцы, всегда чуть прохладные. Взгляд, в котором пряталось что-то одновременно детское и невероятно взрослое, будто она видела больше, чем говорила.

Я ловил себя на мысли, что боюсь напугать ее резким словом, неосторожным движением. И так осторожничают с чем-то ценным и тонким, что легко разбить.

Нежность – вот, пожалуй, единственное подходящее слово для нее.

Она была нежностью, облеченной в человеческий облик.

Иногда мне казалось, что если я скажу вслух то, что чувствую, этого будет слишком много для одного вечера, для одной встречи. Поэтому я молчал. Смотрел, как она поправляет прядь волос, как задумчиво покусывает губу перед тем, как что-то сказать, как ее плечи чуть приподнимаются, когда она смеется… по-настоящему, а не из вежливости.

И теперь жалел о своей нерешимости.

Нерешимости, которая появилась только с ней. Ведь с своей привычной жизни я всегда был раскованный, открытым, душой компании. Именно поэтому прикроватная тумба ломилась от цветов и презентов: от семьи и друзей.

Но я чувствовал себя отвратительно, несмотря на то, что стремительно шел на поправку. Я ненавидел себя, я хотел поменяться с ней местами. Забрать на себя всю ее боль.

Потому что Мальвина стала той, кому я «отдал» свое сердце.

Время в больнице течет иначе: вязко, как мед, который никак не может вытечь из ложки. Больничная палата пахнет хлоркой и тишиной, и эта тишина самое страшное, что я слышал в жизни. Потому что она не ее. Мальвина никогда не была тихой.

Я помню тот вечер. Помню, как мы смеялись в машине, как она мягко коснулась моего плеча, когда я рассказал какую-то глупую историю. Помню ее профиль, освещенный фарами встречных машин: хрупкий, почти прозрачный в этом холодном свете. И я помню, как на долю секунды отвлекся. Всего на долю секунды. Этого хватило, чтобы мир перевернулся, заскрежетал, вспыхнул… и погас.

Когда врачи сказали, что она в коме, я не почувствовал ничего. А потом… почувствовал все сразу. Вина накрыла такой волной, что я едва не задохнулся. Это из-за меня. Из-за моей беспечности. Из-за того, что в тот момент я думал только о том, как красиво падает свет на ее лицо, а не о дороге. Я забрал у нее право выбирать. Теперь она лежала здесь, прикованная к трубкам и мониторам, а я мог только сидеть и смотреть, как едва заметно вздымается ее грудь под тонким одеялом.

И мне была понятна злость брата, поняьтны слова сожаления близких.

Но никто из них не знал ее.

А я, очнувшись, понял одно – я люблю ее.

Без тени сомнения. Не потому что она красивая, а потому что она есть. Потому что она нежный цветок, который кто-то случайно вырвал из земли, а я должен был стать тем, кто защитит ее от ветра.

Но не стал… Пока не стал.

Я уже снял деньги со своих счетов, уже внес их на счета клиники, чтобы врачи боролись и сделали все, чтобы моя Мальвина пришла в себя…

Мальвина. Мальвина. Мальвина.

Я повторяю ее имя про себя, как молитву. Я обещаю ей, что если она вернется, я буду рядом. Не потому что должен, а потому что не могу иначе. Она стала для меня той самой, единственной, ради которой хочется стать лучше, чем ты есть. И пусть она не слышит меня сейчас, пусть кома спрятала ее глубоко в себе, я буду рядом столько, сколько потребуется.

Потому что любовь, настоящая, та, что без сомнений, это не когда легко. Это когда ты готов нести на себе всю тяжесть мира, лишь бы она открыла глаза.

Я проводил у ее постели все свободное время. Но мне требовались процедуры и приходилось отлучаться.

И вот сейчас… мне пришлось отлучиться, всего на три часа. Но я спешил в ее палату не с пустыми руками, со свежим букетом, который привез курьер. Я хотел, чтобы рядом с ней всегда были свежие цветы.

Я открыл дверь палаты с улыбкой, уже приготовив ей очередную глупость, какую-нибудь историю про соседа по процедурной, который боится уколов больше, чем я боялся признаться ей в своих чувствах. Я хотел рассказать это не для того, чтобы ей стало лучше. Для того чтобы она знала: я рядом, я вернулся, я никуда не денусь.

Но дверь открылась, и мир выпал у меня из-под ног.

Кровать была застелена. И не абы как, а той идеальной, безжизненной белизной, какой застилают койки только после того, как человека больше не планируют возвращать. Подушка гладкая, без единой вмятины. Одеяло подоткнуто так ровно, будто здесь никогда никого не было. На прикроватной тумбе не осталось ни одной моей записки, ни одного цветка.

Я тупо смотрел на пустоту и слышал стук собственного сердца где-то в горле.

– Где она? – спросил я у проходившей мимо медсестры, голос осип, я не узнал самого себя.

Она потупилась, поправила шапочку.

Отвела глаза.

– Кто? – переспросила тихо.

– Мальвина. Пациентка из этой палаты. Девушка из аварии. Длинные темные волосы… Я… я должен был прийти, я только на процедуры отлучился. Где она?

Медсестра сжала губы и промолчала, но я уже все понял. По этой паузе, по тому, как она переступила с ноги на ногу, как замялась и не нашла нужных слов. Я понял глубиной, какой не хотел понимать.

Она коснулась моего плеча и сказала что-то про остановку сердца, про то, что они боролись, но не смогли. Что она ушла тихо, во сне, без боли. Что мне нужно держаться.

Я не слышал ее. Слышал только одно: ушла.

Ушла.

Мальвина… которую я любил, но так ни разу и не сказал ей этого вслух.

Я сел на край ее пустой кровати. Не заметил, как. Просто ноги подкосились. А сердце сжалось так резко, что я не мог сделать и вдоха, но не показывал этого.

Следующий полчаса прошли как в тумане.

Густом, вязком, в том самом, где легкие сжимаются и нет ни капли кислорода.

По моим щекам текли слезы. Я плакал беззвучно, по-мужски, как плачут, когда теряют не просто человека, а часть себя, которую уже никогда не вернуть.

Но мне пришлось взять себя в руки. Потому что был еще один человек, который должен был знать о случившемся. И я набрал брата.

Я набрал его номер и прижал телефон к уху, глядя на пустую кровать, которая теперь казалась мне могильной плитой. Пальцы дрожали, но я заставил себя дышать ровно. Не имел права раскисать. Не сейчас.

Ян ответил после второго гудка. Коротко, сухо, как всегда.

Он знал меня лучше любого. По голосу, по паузе, по тому, как я дышу в трубку – он считывал меня с полуслова. Мы были разными, как лед и пламя, в нас не было общей крови. Но я знал: что бы ни случилось, он будет рядом. Даже если при этом состроит свою вечную кислую мину и скажет какую-нибудь гадость.

Яна боялись всегда: соседи по улице, ребята в начальной школе и страшей, просто малышня на площадке, да и взрослые, считавшие, что ребенок должен уважать их, а не слать.

Он умел одним словом поставить человека на место так, что тот потом неделю заикался. «Пошел нахер» в его исполнении звучало не как грубость, а как приговор, как клеймо, как будто тебя публично раздавили и растерли по асфальту.

Ему не перечили. С ним не спорили. Его боялись.

А я знал другого Яна. Я воспитал его, сумел немного смягчить, и объянить основы этой жизни.

Я знал, как он, младший, несмотря на все свои колючки, прикрывал нашу семью в школе, когда над девчонками смеялись за то, что они слишком мягкие и доверчивые. Как он, еще совсем пацан, выходил вперед с крепко сжатыми кулаками и шипел: «Еще раз тронете мою семью – пожалеете». Как он забирал себе чужие тычки и удары, лишь бы наши не пострадали от задир.

Но до этого этот мальчишка был слишком гордым, слишком независимым, слишком израненным, чтобы открыться людям, даже тем, которые хотели ему добра. Он не верил никому. Кроме меня. Долгое время.

Я знал, что его характер – это броня. Что под ней прячется мальчишка, которого жизнь ломала с самого рождения. Которому в детдоме внушили, что чувства – это слабость, что слезы – для девчонок, что мир – это джунгли, где или ты хищник, или ты жертва. Он выжил. Научился рычать раньше, чем улыбаться. Научился бить раньше, чем обнимать.

Но я помнил, как он в первую ночь в приемной семье пришел в мою комнату и лег на пол рядом с кроватью, просто чтобы быть ближе.

Поэтому, когда мне нужно было сообщить Мире, я выбрал сделать это через Яна. Не потому что не хочу брать на себя эту боль. А потому что боюсь, что мой голос сорвется, и я скажу что-то не то, и сделаю еще больнее, чем уже сделал.

Я сказал ему на выдохе одно: «Приезжай. Мальвина умерла.»

И он сказал ждать…

Я потерялся во времени, меня пытались прогнать, но я продолжил сидеть у палаты. Ее палаты… И вдруг я увидел ее сестру.

Мира бежала. Она неслась по коридору так, будто за ней гналось все горе этого мира, а она пыталась обогнать его, успеть раньше, чем оно настигнет. Ян шел следом, но отставал, словно давал ей возможность добраться самой, осознать, принять.

– Мира! – крикнул я, но она не услышала.

Или услышала, но не остановилась.

Она влетела в палату раньше, чем я успел схватить ее за руку. Дверь со стуком ударилась о стену. И я услышал, как мир оборвался.

Сначала – тишина.

Такая плотная, что уши заложило.

А потом – звук, который я никогда не забуду.

Не крик. Не вопль. Нет. Это был вой. Низкий, гортанный, тягучий, как будто из нее вытягивали жилы. Так воет израненная волчица, когда находит пустое логово, где еще вчера копошились ее детеныши. Мира упала на колени, не дойдя до кровати. Упала, как подкошенная, и завыла, раскачиваясь вперед-назад, обхватив себя за плечи.

– Мальвина… Мальвина… – повторяла она сквозь вой, и это имя теперь звучало не как молитва, а как проклятие. – За что? За что, а⁈

Я замер в дверях, не в силах подойти. Я не имел права. Я был тем, кто вел машину. Тем, кто отвлекся. Тем, кто лишил ее сестры. Моя вина стояла между мной и этой воющей девушкой, как бетонная стена. Я не мог к ней прикоснуться.

Но Ян мог.

Он вошел следом. Медленно, спокойно, как входят в клетку со зверем, зная, что зверь не тронет. Подошел к ней сзади, наклонился, и я увидел, как его руки, сильные, сбитые в костяшках пальцев от вечных драк, сомкнулись вокруг нее.

Он не стал гладить ее по голове, не стал шептать успокаивающих глупостей. Он просто рванул ее вверх – резко, рывком, так, что она вскрикнула от неожиданности, и прижал к себе.

Крепко. Так крепко, что у нее перекрыло дыхание. Она попыталась вырваться, ударить его, оттолкнуть… куда там. Он держал ее, как держат самое дорогое, что есть в жизни, когда боятся потерять. Она забилась в его руках, выкрикивая что-то нечленораздельное, а он молчал. Просто стоял и держал. Принимал на себя весь этот ураган, всю ее боль, все ее слезы, чтобы хоть немного облегчить ей ношу.

Я смотрел на них и вдруг понял то, чего не замечал раньше. Ян смотрел на нее так, как никогда не смотрел ни на одну женщину. В его глазах не было ни привычной стальной пустоты, ни колючей злости. Там было что-то, от чего у меня сжалось сердце. Смесь отчаяния, нежности и боли, той самой, которую он всегда прятал под броней и которую сейчас не мог спрятать, потому что она была сильнее его.