Текст книги "Когда дует правильный ветер (ЛП)"

Автор книги: Александра Айрес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)

Игнорировать то, как его голос будто отзывается во мне в тишине кухни, невозможно. Пространство вдруг кажется слишком тесным, когда он оказывается так близко.

Я бросаю взгляд на лезвие, стараясь повторить его инструкции. – Вот так?

Он наклоняется чуть ближе. – Хм, не совсем. Смотри.

Я замираю, когда он встаёт у меня за спиной, его дыхание касается затылка, горячее, чем нужно. Его руки мягко направляют мои, чуть подправляя хватку ножа, и от этого прикосновения по коже разливается жар.

– Вот так, – тихо произносит он. – А другой рукой нужно крепко удерживать лук, прежде чем начинать резать.

Мысль предательски сворачивает не туда. Я думаю о том, как можно было бы сжать совсем другое… и это точно никак не связано с готовкой. Жар поднимается к шее, щеки заливает румянец.

Чёрт.

Это Бри влезла в мою голову со своими пошлыми мыслями?

Я пытаюсь сосредоточиться, но мозг крутит всё что угодно, кроме нужного. И когда он снова наклоняется ближе, я теряюсь окончательно. Слышу резкий вдох перед тем, как он произносит:

– Ах да, держи пальцы подальше, иначе снова поранишься.

Напоминание мне явно не требовалось, но его голос – такой низкий, такой близкий – лишает тело способности нормально функционировать. Его руки ведут мои, но то, как он стоит за моей спиной, сводит меня с ума. Его грудь касается моих лопаток – горячая, крепкая, будто вся его сила и тепло перетекают в меня.

Между нами нет ни капли расстояния. Когда его губы наклоняются ближе к моему уху, всё во мне обостряется, настраивается на его близость. Голова кружится.

Стоит мне лишь слегка повернуть голову…

– Джульетта?

Его голос прорезает туман в голове. Я моргаю, пытаясь прийти в себя.

– Прости, что ты сказал?

Он отходит в сторону, встаёт рядом. Внезапная пустота от его отсутствия кажется почти холодной.

– Я сказал, что теперь у тебя правильное положение рук. Думаю, можешь попробовать сама.

Я киваю и принимаюсь за дело. Время от времени замечаю, как он на меня смотрит. Не оценивающе, а скорее с искренним интересом – получится у меня или нет.

– Так, – начинаю я. – А как давно ты вообще готовишь?

Он улыбается, переводя взгляд на меня. – С тех пор, как был мальчишкой. Бабушка не выпускала никого из кухни, пока мы не научились нормально себя кормить.

– Это очень мило.

– Ну… что-то вроде, – отвечает он сухо. – Хотя первую попытку без её присмотра я провалил с треском.

– И что же случилось?

Он морщится, но в глазах мелькает весёлое воспоминание: – Мне лет десять было? Решил удивить маму завтраком. Думал, яйца – это просто. Только вот я скорлупу не снял, когда их взбивал.

Смех вырывается прежде, чем я успеваю сдержаться. – Да ладно!

– Угу, – он кривится. – Она откусила, услышала хруст… и просто застыла.

– Боже, это потрясающе! – я смеюсь, представляя маленького Нокса, который гордо подаёт маме хрустящую яичницу, будто это шедевр кулинарии. – Честно? Я уважаю твою уверенность.

– А у тебя? Есть трагические истории?

– О, мои не связаны с кухней, – качаю я головой. – Я росла с мамой, которая умела превратить в еду что угодно. Это был её язык любви. Домашний хлеб, супы, которые лечили всё подряд, пироги на подоконнике. С ней невозможно было соревноваться, так что я и не пыталась.

Слова даются легко, но вместе с ними приходит знакомое сжатие в груди. Тонкая боль, которая возвращается, когда я не настороже. Горе так и работает – не всегда громко. Иногда оно всего лишь тихое эхо там, где раньше был человек.

Я до сих пор вижу её в кухне – босиком, с мукой на щеке, вполголоса фальшиво напевающую под радиопесню. Всегда напевающую. Всегда дома.

Боже я скучаю по ней.

Я прочищаю горло, натягивая улыбку, потому что это острие могло бы проглотить меня целиком, если бы я позволила. А сегодня, когда Нокс стоит рядом и смотрит так, словно я не наполовину такая сложная, какой себя чувствую, – тонуть в этом совсем не хочется.

– В общем, – добавляю я, стряхивая нахлынувшее, – самая позорная история у меня связана не с кухней, а с водительским креслом.

Это тут же привлекает его внимание, ирония ситуации не ускользает от меня. Он облокачивается на столешницу, скрестив руки на груди.

– Я завалила экзамен на права, потому что сбила конус. Не просто задела – разнесла его в щепки на полной скорости. Инструктор даже не закричал. Он только тяжело вздохнул, словно видел подобное тысячу раз.

Нокс смеётся. По-настоящему смеётся – и это творит с моим сердцем нелепые вещи. – Бедняга. Сколько попыток тебе понадобилось?

– Три. На второй раз я едва не проскочила знак «Стоп». А в третий, наконец, получилось.

Он усмехается, качая головой.

Я аккуратно откладываю нож. – Может, я чем-то ещё помогу?

– Сядь. Отдохни. Я приготовлю нам что-нибудь выпить, пока тут всё доходит.

Я устраиваюсь на одном из высоких стульев у острова, ставлю ноги на перекладину и наблюдаю, как он двигается по своей кухне с уверенностью, будто всё здесь подчинено его ритму.

Если бы три месяца назад мне сказали, что я окажусь в Шотландском нагорье, в красивом доме обаятельного мужчины, который готовит для меня ужин – я бы рассмеялась прямо в лицо. Ни за что бы не поверила. Джеймс ведь даже не предлагал помочь, когда я пыталась готовить. Никогда не мыл посуду. Всё это ложилось на меня.

А сейчас? Сижу, смотрю на Нокса, слушаю, как дождь тихо барабанит по окнам, и будто нахожусь во сне. У меня абсолютно нет поводов жаловаться.

Он вытирает руки полотенцем, его глаза, цвета густого леса, цепляются за мои.

– Ну вот. Это должно немного потомиться на плите. Хочешь выпить?

– Ещё как. Ты теперь играешь роль бармена?

– У меня много ролей, – отвечает он с усмешкой. – Думал приготовить нам скотч-мист. По погоде как раз в тему.

Он достаёт два хайболла, наполняет их льдом, а затем начинает наливать, попутно объясняя: – Скотч, лимонный сок, сахарный сироп и газированная вода.

Лёд мелодично звенит, когда он помешивает напитки. Один бокал скользит по столешнице ко мне.

– Попробуй.

Я обхватываю прохладное стекло пальцами, подношу к губам. Сначала ощущаю сладко-цитрусовый аромат, затем делаю глоток. Виски мягко разливается по языку, и я уже не уверена – тепло в теле от алкоголя или от его взгляда. Скорее второе.

– Ну что ж, – произношу я с игривой улыбкой. – Кажется, бармен – моя любимая из твоих ролей.

Его взгляд скользит с моих губ к глазам. – Хорошо, да?

– Aye, очень.

– Осторожно, лесс. Если продолжишь так меня нахваливать, я могу решить, что ты ко мне неравнодушна.

Я смеюсь и прячу румянец за ещё одним глотком. – А это было бы так уж страшно?

Он качает головой, улыбаясь – и я замечаю ямочку на его щеке. – Совсем не страшно.

Каждый взгляд становится слишком насыщенным, каждое слово – слишком многозначительным. Я нервничаю. Нужно перевести дыхание. Сбросить напряжение. Вернуться к чему-то безопасному.

– Итак, – прочищаю горло. – Почему ты решил построить дом здесь, подальше от всего?

Он облокачивается о стойку, делает медленный глоток.

– Из-за тишины. После кучи лет в разъездах, гостиниц и постоянного шума мне хотелось места, которое будет только моим. – Его взгляд уходит к окну. – И потом, с таким видом трудно спорить.

– Это правда, – соглашаюсь я, следя за его взглядом. – Красота захватывающая.

– А у тебя? – его голос становится мягче. – Какое место ты считала бы идеальным?

Я задумываюсь, крутя бокал в руках. – Думаю, всегда представляла дом с большими окнами, чтобы много света, и с маленьким уголком для чтения, где можно свернуться калачиком во время дождя.

– Как тот? – он кивает на уютное сиденье у эркера между кухней и гостиной.

Сердце делает сальто. – В точку. Именно такой.

– Стоит попробовать. Оттуда идеально наблюдать за грозой.

– Звучит слишком уж как приглашение, Нокс.

Он усмехается, но потом выражение лица чуть меняется. Совсем немного, но я замечаю. Его взгляд становится мягче, голос серьёзнее.

– Может, это и было приглашением.

Я сглатываю, осознавая, как быстро колотится сердце. И, чёрт, снова краснею.

Таймер на плите звенит, спасая меня от собственных мыслей.

– Так, – говорю я, спрыгивая со стула и следуя за ним к плите. – Какой вердикт по моим навыкам резки лука? Возьмёшь меня в ученики?

Нокс поднимает крышку кастрюли, выпуская облако ароматного пара, и у меня сразу текут слюнки. – Скажем так: испытательный срок ты заслужила. Хотя на инструктаже немного отвлекалась.

А, значит, заметил.

– Интересно, что же могло меня так отвлечь?

Он помешивает содержимое кастрюли, не поднимая глаз, но я успеваю уловить ухмылку на его губах. – Не имею ни малейшего понятия.

– Виноват учитель. Слишком уж практический подход.

Он смеётся – низко, глубоко, и этот звук вибрирует прямо в груди. – Да? А ты предпочла бы только устные инструкции?

Я прикусываю губу, собираясь с храбростью. – Я этого не говорила.

Его глаза чуть темнеют, встречаясь с моими. – Учту на будущее.

На будущее.

Эти два слова звучат как обещание. И сердце тут же срывается в галоп.

– Не могла бы ты взять хлеб со стойки? – спрашивает он.

Я киваю, беру буханку и следую за ним к красивому деревянному столу, идеально поставленному под большим окном.

Он ставит миски и отодвигает для меня стул. – Ваш ужин подан.

– Какое обслуживание, – дразню я, усаживаясь. – Впечатляет.

– Стараюсь угодить, – отвечает он, занимая место рядом, во главе стола, так близко, что наши колени соприкасаются.

Суп оказывается божественным. Нежный и густой, с копчёной глубиной вкуса, он согревает меня изнутри.

– Пожалуй, это самое вкусное, что я когда-либо пробовала.

– Высокая похвала.

– Заслуженная, – утверждаю я, делая ещё глоток и невольно издавая довольный стон.

– Рад, что тебе нравится. У нас это блюдо почти национальное.

Маленький серый uile-bhèist вьётся у ног, лавируя между ножек стульев в поисках добычи. Я хихикаю, наблюдая за ним.

– Кажется, он всё-таки уловил запах рыбы. Ну что, маленький Бисти⁶ хочет рыбки?

– Бисти? – приподнимает бровь Нокс.

Я скрещиваю руки на груди. – Ты ведь не думаешь, что я стану звать его тем ужасным именем, что ты придумал? Бисти звучит куда милее.

Он выдыхает – что-то между недоверием и улыбкой, и проводит рукой по челюсти. Мы болтаем ещё немного, разговор льётся легко и неторопливо, пока постепенно не сменяется тихим, спокойным молчанием. Таким, что ощущается как уют.

Я откидываюсь на спинку стула, делаю глоток и довольно вздыхаю.

– Больше ни крошки не осилю. Спасибо тебе. Это было прекрасно.

– Всегда пожалуйста, лесс. Я серьёзно.

Я тщетно пытаюсь удержать румянец, ползущий вверх по шее. Он всё равно прорывается, и я опускаю взгляд, надеясь, что он не заметил. Хотя уверена, что заметил.

– Так… расскажи мне о Люси и Каллане. Ты упоминал, что Каллан младше.

– Ага, Люси самая младшая у нас. За неё приходилось много раз угрожать разным людям, – в его взгляде появляется нежность. – Мне всегда казалось, что ей нужна защита больше, чем Каллану. А он – просто чокнутый.

– У меня братьев и сестёр не было. Зато есть Бри. Она ближе всех к этому, и не раз выручала меня, – я замолкаю, перебирая пальцами край рукава. В памяти всплывает её образ – громкая, верная, всегда на три шага впереди. – Кстати, ты можешь её встретить. Она приезжает погостить к тёте Роуз и мне.

– Ах, тогда приводи её в винокурню, покажешь ей всё.

– Обязательно. Только не обижайся, когда она скажет, что ненавидит виски, – предупреждаю я. – А она его действительно ненавидит.

Он подмигивает, чуть откинувшись назад. – Кощунство.

Я смеюсь и качаю головой. – И не говори. Ладно, а что насчёт Каллана? – продолжаю я. – Просто поражаюсь, насколько вы с Люси похожи. А вот Каллан явно из той же семьи, но у него совсем другие глаза.

На секунду его выражение меняется. В глазах гаснет привычный огонёк, а голос звучит тише. – Мы с Люси в маму пошли. А Каллан больше похож на отца. Он погиб, когда мы были маленькие. В автокатастрофе.

Чёрт. Я не хотела задеть такую тему. У меня падает сердце, когда вижу, как в его взгляде появляется тень. Я сглатываю, желая, чтобы спросила что-то полегче, менее личное.

– Нокс, прости. Я не хотела напомнить о тяжёлом.

Он натягивает небольшую улыбку, отмахиваясь, но я чувствую тяжесть в его словах. – Всё в порядке. Мне тогда было всего восемь.

Сердце сжимается при одной мысли об этом. Потерять родителя во взрослом возрасте было тяжело. Но в детстве? Да ещё так внезапно?

– Наверное, это было ужасно тяжело для вас.

Он кивает, плечи чуть расслабляются. – Да, нелегко. Но потом мама снова вышла замуж. Пол – замечательный. По-настоящему нас принял. Многие, кто нас знают, даже не догадываются, что мы ему не родные.

Я слышу в его голосе, насколько сильно этот человек любит свою семью. – Похоже, у тебя действительно потрясающая семья.

Гордость в его голосе не спутать ни с чем: – Так и есть. Лучше, чем я мог мечтать. – Он делает паузу и добавляет: – Про твою семью я кое-что знаю от Роуз. Твоя мама ведь была её сестрой-близняшкой?

Ком встаёт в горле. Я киваю, проглатывая нахлынувшие эмоции.

– Угу. Так и есть. Её не стало, когда мне был двадцать один. Рак. – Я останавливаюсь, собирая силы, чтобы продолжить. Что-то в его взгляде – понимающем, терпеливом – делает это легче. – Мне было очень тяжело. Она была самым добрым человеком и всей моей опорой. Думаю о ней каждый день.

– Даже представить не могу, как тебе было тяжело, Джульетта, – его голос становится тише, а брови сдвигаются. В его взгляде искренняя, неподдельная эмпатия. – Роуз всегда так тепло о ней говорит. Даже по рассказам ясно, какой она была невероятной.

Его слова обрушиваются на меня сильнее, чем я ожидала.

– Спасибо, – шепчу я, сглатывая застрявший в горле ком. – С другой стороны, отец у меня есть. Только я не знаю ни кто он, ни где. В этом плане корабль уже уплыл.

На его лице мелькает смесь любопытства и лёгкого веселья. Он смеётся – спокойно, мягко. В этом есть что-то утешающее: он всё принимает легко, не лезет глубже, не жалеет, а просто понимает. – Чем ты занимаешься в Штатах?

– Я учитель второго класса, – улыбаюсь я, и слова слетают быстрее, полные энергии. – Каждый день что-то новое. Дети – те ещё непоседы, но это того стоит.

– Звучит так, будто тебе некогда скучать, – в его глазах снова вспыхивает озорной огонёк. – У тебя ведь летние каникулы, да? Думаешь остаться в Шотландии подольше?

Я замечаю это.

Ту самую нерешительность во взгляде, тот невысказанный вопрос, повисший между нами тонкой, хрупкой нитью. Он пытается понять, сколько у нас времени, сколько места остаётся для того, что может быть дальше. Я делаю медленный вдох, осознавая, что следующие слова могут изменить всё.

– Я думаю… – начинаю я, опершись подбородком на ладонь и встречая его взгляд, позволяя словам сложиться. – Я останусь здесь подольше. Настолько, насколько смогу.

На секунду мне кажется, что он выдыхает, будто до этого неосознанно задерживал дыхание.

– Джульетта? – Его голос низкий, мягкий, будто затягивает меня к себе.

Я слегка наклоняю голову, инстинктивно чувствуя, что сейчас что-то изменится, сердце ускоряет ритм, когда его взгляд скользит к моим губам. Воздух между нами искрится ожиданием.

– Я очень хочу тебя поцеловать, – говорит он. В его голосе нет ни тени сомнения, ни капли игры. Только честность, от которой у меня учащается дыхание.

Боже.

В том, как он это произносит, есть что-то особенное. Не самодовольно, не заученно, а по-настоящему, и это разбирает меня на части. Может, это и не должно казаться чем-то редким и хрупким, но именно так и ощущается. Как стоять босиком на краю утёса, а мир – широко раскинувшийся внизу. И я знаю: то, что будет дальше, перепишет всё, что я думала о себе.

Потому что меня уже целовали. Меня уже хотели.

Но это? Это похоже на то, что меня видят. Что меня выбирают – не за ту отполированную версию, которую я выставляю напоказ, а за настоящую, беспорядочную, с душой нараспашку, сидящую здесь перед ним.

Сердце будто подступило к горлу и колотится так, что о гордости уже не может быть и речи. Самое удивительное, что мне всё равно. Я хочу, чтобы он видел. Хочу, чтобы он знал, как сильно я хочу его в ответ.

Я глотаю воздух, голос едва держится.

– Да? – выходит тихо, дрожащим, крошечным, но, может быть, самым смелым словом в моей жизни.

– Да, – отвечает он, будто это самая простая истина на свете. – Но только если ты сама этого хочешь.

А я хочу.

Я делаю ещё один медленный вдох. – Тогда чего же ты ждёшь, Капитан?

Он не теряет ни секунды, подтягивает мой стул ближе – движение такое плавное и естественное, мои бёдра оказываются прямо между его. Его пальцы мягко запутываются в моих волосах, лёгкий рывок – и искра бежит по всему телу.

Когда его губы накрывают мои, это совсем не похоже на первый поцелуй.

Это как если бы все наши недосказанности, взгляды украдкой и «а что если» наконец вспыхнули.

Это всё, о чём я даже не подозревала. Нежно, но уверенно. Терпеливо, но до дрожи захватывающе. Он целует меня, как что-то, чего он ждал, как что-то, по чему он изголодался.

И, боже, я чувствую это везде.

В том, как его пальцы сжимают мои волосы, будто он не может представить, что отпустит. В том, как его губы двигаются по моим – изучая, запоминая, оставляя меня без сомнений, что это не просто что-то случайное.

Это тот поцелуй.

Тот, который переписывает всё остальные.

Прежде ни один не прокатывался по моему телу одновременно огнём и безопасностью, не заставлял чувствовать себя настолько желанной, что хочется плакать.

Я таю в нём без раздумий, обвивая руками его шею, притягивая ближе. Он стонет в ответ, и я ощущаю это до самых костей. Его язык мягко скользит по моей нижней губе, пробуя меня, молча прося большего. Губы сами приоткрываются, и в тот же миг его язык входит, медленные, дурманящие движения стирают всё вокруг.

Он наклоняет голову, углубляя поцелуй, пальцы крепче вплетаются в мои волосы. Тепло заливает кожу, я чувствую каждую его линию, каждое движение, по телу проходит дрожь.

Я не хочу, чтобы это прекращалось. Не хочу спускаться с этого жара, этой невесомой тоски, этого головокружительного, идеального падения в него.

В нас.

Глава семнадцатая

Нокс

В тот миг, когда мои пальцы скользнули в её волосы, я пропал. Это безрассудно – притянуть её ближе, но она поднимает подбородок и встречает меня, словно тоже ждала этого.

Господи, её губы. Мягкие, тёплые, прямо здесь, разбивающие вдребезги ту хрупкую унцию самоконтроля, что у меня ещё оставалась.

Я очень давно не позволял себе желать вот так, прикасаться вот так. И когда из её горла срывается этот тихий звук, он пронзает меня насквозь. Всё. Это моя гибель.

Кончики её пальцев скользят по моей шее, и я наконец отстраняюсь – ровно настолько, чтобы увидеть её, зацепиться за реальность, прежде чем забуду, кто я есть.

И вот она. С широко распахнутыми, ищущими глазами. С губами, опухшими после поцелуев. Дышит так же тяжело, как и я. Между нами остаётся только жар и притяжение – что-то, что не просто жжёт, а тянет. Грудь сжимает желание, опасно близкое к нужде.

Я не ожидал этого. Но теперь, попробовав её, я не знаю, как, чёрт возьми, вернуться к прежней жизни.

А потом она смотрит на меня так, будто я раскрыл в ней что-то важное. Будто я сижу здесь, держа в руках каждую ее хрупкую частичку, а она все еще решает, хватит ли ей смелости позволить мне удержать их.

– Джульетта, я…

– Нет. – Она быстро, умоляюще качает головой. – Нокс… пожалуйста, не останавливайся.

Её голос дрожит, переплетённый с чем-то, похожим на отчаяние. Этого достаточно, чтобы взорвать остатки моего сдерживания к чёртовой матери.

Она хочет этого. Господи, помоги мне, но я уже потерян.

Я прижимаю её к себе, как мечтал с той самой секунды, как увидел. Мои руки скользят к её бёдрам, сжимают крепко, жадно, и я поднимаю её так, словно это ничего мне не стоит, хотя на самом деле стоит всего. Её ноги обвиваются вокруг моей талии – это так естественно, так чертовски правильно.

Как-то нахожу равновесие и встаю, неся её через комнату. Мы падаем на диван, переплетаясь руками, ногами, нуждой – небрежно, как я не смел уже много лет. Её пальцы в моих волосах, губы скользят по краю рта, и я могу только держать и сдаваться. Брать. Давать. Отвечать на её голод своим.

– Джульетта… – срывается хрипом.

Она смотрит на меня. По-настоящему смотрит. И в её глазах не только жар и желание. Там что-то дикое, обнажённое.

Её сердце стучит в унисон с моим. Впервые за долгое время я не чувствую пустоты или потерянности.

Я чувствую только её.

Она двигается на моих коленях, мягкие изгибы скользят по твёрдым линиям. И, чёрт, когда она прижимается ко мне, мой член дёргается в ответ. Это трение – безумие, сладкая пытка, не дающая мыслить трезво. Я каменный, джинсы внезапно стали на два размера меньше, и скрыть это невозможно.

Мои руки сжимают её талию – держат её, держат меня самого. Она слишком хороша. Её прикосновение лёгкое, как перо, когда она проводит пальцами по линии моей челюсти, и мой пульс сбивается.

Прежде чем разум, терпение или все границы, которые я не должен переходить, успеют вернуться, наши рты снова сталкиваются.

Жадно. Отчаянно.

Я тону в ней.

В её вкусе, в её жаре, в этих мягких, ломких звуках, что она издаёт. Всё это – хаос в моих венах. Руки блуждают сами, жадные, запоминают каждый изгиб её талии, линию позвоночника, как будто завтра я проснусь, и всего этого не будет.

Её язык скользит по моему – сначала неуверенно, потом смелее, и я знаю: стоит этому поцелую завершится, я буду уже другим.

Я должен остановиться. Я это знаю. Должен отстраниться, перевести дыхание, сказать что-то – что-то, кроме её имени, шепчущегося между нами, как молитва.

Но, чёрт возьми, на вкус она как всё хорошее, что я забыл, что мне вообще позволено желать.

Сладкая и дикая. Мягкая и безрассудная.

Мне никогда не будет достаточно этого.

Ночь уже опустилась, а мы даже не заметили. Огонь в камине низкий, ленивый, мягко освещает её лицо, будто даже пламя понимает – она лучшее, что есть в этой комнате.

Мы утонули в диване, плечо к плечу, её бедро задевает моё каждый раз, когда она шевелится. Я откидываюсь назад, виски в руке, но не чувствую его вкуса. Моя голова всё ещё там, в том поцелуе, и в том, что может случиться дальше.

Я до сих пор ощущаю скольжение её губ по моим – медленное, сладкое, опасное. Словно она держала этот поцелуй в себе годами и наконец выпустила его на волю, чтобы уничтожить меня.

– Этот вечер был идеальным, – говорит она, машинально проводя пальцами по шерсти Бисти.

Я изо всех сил стараюсь не улыбнуться, и, конечно, проваливаюсь.

– Идеальным – это значит, что я могу попросить о втором свидании?

Она приподнимает бровь. – Не знаю. Ты уже снова меня приглашаешь? Есть же правила, знаешь ли.

– М-м. Я о таких правилах не слышал.

– Ну, по правилам ты должен подождать пару дней, прежде чем снова мне позвонить. Но не слишком долго, а то я решу, что ты уже не заинтересован.

Я чуть наклоняюсь вперёд, взглядом цепляю её. – К чёрту правила, лесс. Я хочу увидеть тебя снова.

Это не звучит гладко. Чёрт, я едва не на грани отчаяния, но это правда. И она даже не вздрагивает.

– Хорошо. – Она говорит это так, будто все линии, которые я клялся не переступать, только что не вылетели в грёбанное окно.

– Хорошо? – повторяю я, будто мне надо услышать это ещё раз.

Она улыбается. – Да. Я вся твоя.

Господи. Я пропал, хотя знаю, что должен держаться. Есть вещи, о которых я ей не сказал, но сейчас она смотрит на меня, как будто я – самое безопасное место, где она когда-либо была.

Я не выдерживаю. Тяну её к себе, прижимаю к груди, как будто, если держать достаточно крепко, я не успею всё испортить.

Она идеально вписывается. Тёплые руки, мягкие волосы. От неё пахнет цитрусом и солнцем, и я вдыхаю это, будто умираю с голоду.

А потом она смеётся. Легко. Совершенно.

– Даже не помню, когда в последний раз мне было так весело на свидании. Не говоря уже о первом, – признаётся она.

Это меня удивляет. Простой, спокойный вечер на двоих – всё, о чём я мог мечтать, но я не был уверен, что это её стиль.

– С кем же ты встречалась, если это тебя так впечатлило?

На её лице на секунду появляется болезненное выражение. – Думаю, ты не слышал про моего бывшего.

Как только она это произносит, я понимаю, что задел тему, которую лучше было не трогать. Откашливаюсь: – А, нет. Нам не обязательно об этом говорить.

Она тихо улыбается, взгляд с лёгкой, усталой покорностью.

– Нет, всё нормально, – мягко говорит она. – Его звали Джеймс. Мы познакомились в колледже, встречались кучу лет, обручились, съехались. Делали всё, что положено, когда думаешь, что у тебя впереди вечность.

Я молчу, давая ей пространство рассказывать так, как нужно. Её взгляд уходит к огню, глаза становятся стеклянными, с той далёкой болью, которую мне до чёртиков хочется стереть. Потом она кладёт голову мне на плечо.

– Мы должны были пожениться, – почти шёпотом говорит она. – Прямо сейчас. Но месяц назад я вернулась домой пораньше и застала его с другой. Не со мной.

Желудок сжимается, гнев вспыхивает горячо и бесполезно. Под этим что-то тяжёлое застревает в груди.

Я хочу защитить её от этих воспоминаний, от того, как эта боль мелькает у неё на лице, будто она пытается не вздрогнуть от собственной истории.

– Скажем так, – добавляет она с сухим смешком, – я вернулась в свой дом. С тех пор разбираюсь в себе.

Я качаю головой, голос звучит грубее, чем я хотел: – Мне жаль, Джульетта. Он, похоже, настоящий ублюдок.

Это вызывает у неё настоящий, короткий смешок.

– С этим, – говорит она, глядя на меня, – мы точно можем согласиться. Но сейчас со мной всё хорошо, – добавляет она. – Даже лучше, чем хорошо.

Я медленно киваю. – Я всегда верил, что ветер несёт нас туда, куда нам нужно. – Я смотрю вниз, едва касаюсь её пальцев, чтобы снова почувствовать ту искру. – Мой отец так говорил, когда жизнь казалась сплошным штормом. После пары собственных бурь я склонен с ним согласиться.

Она замолкает на секунду, смотрит мне в глаза, будто прячет мои слова куда-то глубоко. Потом на её губах появляется улыбка, немного застенчивая и такая красивая, что у меня перехватывает дыхание.

– Мне это очень нравится, – шепчет она. – Очень мудро.

И, может, это глупо, но я позволяю себе почувствовать эту крошечную гордость, будто я сделал что-то правильное, просто заставив её так улыбнуться. Но чувство тут же исчезает, уступая место чему-то тяжёлому, потому что сидеть рядом с ней, так близко, так хорошо… это имеет цену. Есть вещи, которые я похоронил глубоко не просто так, и чем дольше я сижу, делая вид, что они не рвутся наружу, тем сильнее думаю – сколько ещё смогу их удерживать.

Что, чёрт возьми, я делаю?

Она уже пережила руины мужчины, который пообещал ей вечность, а потом спалил всё это, даже не моргнув.

А теперь рядом с ней сижу я – как будто не очередной риск, который её сердце может не выдержать.

Чёрт.

Мне нужно понять, что, к дьяволу, я делаю, прежде чем это зайдёт ещё дальше.

И всё же я наклоняюсь и целую её в висок, как будто имею на это право.

– Не люблю это говорить, лесс, – шепчу я у её кожи, – но твоя тётя рассчитывает, что я доставлю тебя домой. Не хотелось бы попасть к ней в немилость завтра.

Она отстраняется, её тело напрягается, когда она поднимается, удивление скользит по лицу. – О боже. Я и не заметила, как поздно. Прости.

Я быстро качаю головой: – Не извиняйся. Это я тебя задержал дольше, чем планировал. Это на мне, Джульетта.

Я был эгоистом, впитывая каждую секунду, что была у меня с ней. И не могу заставить себя пожалеть об этом. Не по-настоящему.

Лёгкий румянец окрашивает её щёки, и я не могу удержаться от тихого смешка. У неё есть эта очаровательная привычка – смущаться в самые странные моменты, будто рефлекс. И это только сильнее подталкивает меня дразнить её, чтобы снова увидеть этот сладкий, застенчивый взгляд.

Когда мы собираемся уходить, мой взгляд снова останавливается на Джульетта – она на коленях у двери, прощается с котёнком. Голос у неё мягкий, игривый, когда она с ним разговаривает, пальцы нежно перебирают его шерсть. Котёнок урчит, наслаждаясь вниманием.

Кажется, я немного ревную к этому чёртовому коту.

Она поднимает взгляд, замечает, что я наблюдаю, и на её губах появляется лёгкая улыбка. – Он ещё тот обольститель, правда?

– Не он один.

Она приподнимает бровь, явно стараясь сдержать смех. – Ах вот как? И в чём твой секрет обольщения?

Я пожимаю плечами с ухмылкой. – Ну, я практически неотразим.

– Уверенность – ключ к успеху, да?

– Что-то вроде того, – бурчу я хрипло, облокачиваясь на дверной косяк, пытаясь ухватиться хоть за какую-то крошку контроля.

Вид её на коленях вызывает горячую волну, мгновенно скатывающуюся вниз, так что мне приходится сильнее сжимать косяк. Изгиб её шеи, открытой в мягком свете, тянет взгляд к изящной линии ключицы, чуть выглядывающей из-под свитера, сползшего ровно настолько, чтобы дразнить. Её губы, всё ещё припухшие после наших поцелуев, чуть приоткрываются, когда она встречает мой взгляд.

– Ты готова?

Она не двигается. Только остаётся так, подняв лицо вверх – всего в нескольких сантиметрах от того места, где я уже распираю джинсы.

Господи всемогущий.

Наконец она кивает, встаёт. – Веди, если уж надо.

– Не искушай меня, лесс. Я закрою дверь и оставлю тебя здесь, без вопросов.

Я жалею о словах, едва они срываются с языка. Слишком резко прозвучало. Но прежде чем успеваю что-то сказать, замечаю дрожь, пробежавшую по ней. Её зрачки расширяются, дыхание чуть сбивается.

Её грудь вздымается и опускается быстрее, и я, заворожённый, смотрю, как она прикусывает нижнюю губу.

– Нокс, – шепчет она.

Я тянусь, провожу большим пальцем по линии её челюсти. Она склоняется к моему прикосновению, будто ждала его. Под пальцами её кожа теплеет, нежно-розовый румянец расползается по щекам и вниз, к шее.

– Мне не стоило так говорить, – шепчу я.

Она качает головой. – Нет, я… – Она сглатывает, и я вижу, как это движение пробегает по её горлу. – Мне нравится, что ты это сказал.

Эта женщина будет моей погибелью.

Не говоря больше ни слова, я наклоняюсь, мягко целую её в губы. Желание остаться накрывает меня с головой, но я отстраняюсь и направляю её к двери.