Текст книги "Когда дует правильный ветер (ЛП)"
Автор книги: Александра Айрес
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 18 страниц)
Александра Айрес
Когда дует правильный ветер
Информация
Уважаемые читатели! Данный перевод предназначен исключительно в ознакомительных целях, в связи с тем, что эта книга может быть защищена авторскими правами. Просим незамедлительно удалить файл после прочтения. Особенно напоминаем, что копирование и распространение без упоминания переводчика запрещено. Спасибо за понимание.
Перевод: Даша
Вычитка: Катрин К, Анна
Всем, кто поверил в эту книгу раньше, чем я сама.
Вы – причина, по которой я её закончила.
А ещё килты. Килты тоже были отличной мотивацией.
Slàinte1, мои озорные подстрекатели.
Пролог
Джульетта
Бег никогда не должен был стать моей привычкой.
И я говорю не о хорошем беге – с дорогими кроссовками и приложением, отслеживающим каждый километр. Нет, моя «специализация» – другой бег. Спонтанный, отчаянный, с комом в горле и глупыми решениями. Та самая часть из «бей или беги», где я всегда выбираю бегство.
Всё началось семь лет назад, в выпускном классе школы. Мама усадила меня за наш старый, шаткий кухонный стол. Её руки дрожали, голос был слабее, чем я когда-либо слышала. И именно тогда я сорвалась с места впервые.
– Прости меня, Джульетта, – прошептала она тогда так тихо, словно эти слова могли разбить меня, если бы она произнесла их громче.
Мгновение назад я сидела и смотрела на женщину, которая должна была быть несокрушимой, а в следующее – меня уже не было. Ноги рванули вперёд раньше, чем мозг успел понять. Я вылетела за дверь. Сбежала по ступенькам крыльца. Подальше от дома. И как можно дальше от этих слов.
У меня не было ни плана, ни цели. И я уж точно понятия не имела, что делаю. Я лишь знала одно: остаться казалось невозможным.
Это было трусостью – бежать, когда она нуждалась во мне. Но я не знала, как быть сильной. Так что я побежала.
Я бежала, пока лёгкие не начали гореть, а ноги не подогнулись. Пока не оказалась на какой-то поляне, которую никогда раньше не видела, окружённая лишь тишиной, небом и далёким шелестом ветра в кронах.
И на минуту я почти смогла притвориться, что всё это нереально. Почти.
Как оказалось, бегать у меня получалось неплохо. Сложнее всего было останавливаться.
Глава первая
Джульетта
Я заезжаю в свой двор, во время обеденного перерыва, уже проговаривая в голове план – вбежать в дом, схватить сумку с художественными материалами и вернуться на работу, пока никто не заметил моего отсутствия. Моё обычное парковочное место занято каким-то незнакомым автомобилем.
Чёрная лаковая поверхность так сияет на солнце, что режет глаза. В нём есть что-то тревожное. Слишком безупречный, слишком идеальный.
Я не могу объяснить это беспокойство, что зарождается внутри. Может, дело в том, что машина выглядит не к месту, а может, это навязчивое чувство что что-то не так.
Последние недели я на взводе, что-то в поведении Джеймса не даёт мне покоя. Вечера вне дома, тихие телефонные разговоры, которые он любит вести в одиночестве. Всё же я отмахиваюсь: мол, глупости, просто устала, паранойя. Ничего серьёзного.
Он же не сделал бы мне больно. Правда…?
Я сглатываю, но вопрос упорно крутится в голове. Выйди из машины, Джульетта Миллер. Хватит накручивать себя.
Всего лишь сумка. Та самая, которую я оставила прямо посреди обеденного стола во время утренней суеты: кофе недопит, ключи куда-то пропали, волосы ещё влажные – я выскакивала за дверь, бормоча себе обещания «всё наладить».
А теперь я стою во дворе, и пытаюсь унять собственную тревогу, потому что мой уставший от лишних мыслей мозг забыл дурацкую сумку, с рабочими тетрадями и маркерами.
Пальцы сжимаются вокруг ручки двери, но тело словно замирает. Оно знает что-то, чего разум ещё не осознал. Я выталкиваю себя из машины, и каждый шаг даётся так тяжело, будто ноги ватные. Воздух какой-то... слишком прохладный для весны и слишком тёплый для зимы. Он пробирается сквозь свитер и оседает глубоко в коже.
Я поднимаюсь по ступенькам на автопилоте, толкаю входную дверь – и вдруг слышу это.
Смех.
Лёгкий, музыкальный, женственный и разрушительный. Он рвёт тишину и разрывает меня на части.
Время останавливается, когда я вхожу в гостиную: каждая секунда тянется, словно в вязком мёде, пока я наблюдаю сцену перед собой. Там, на нашем диване, мой жених. Развалившись, с одной рукой, небрежно закинутой за голову, он держит другую на бедре женщины. Она хихикает, проводя ногтями по его груди так естественно, что у меня в животе всё сжимается от тошноты.
Она обнажена, сияет, платиново-белые волосы растрёпаны.
Я не могу оторвать взгляда от подушек, валяющихся на полу, от бокала вина на краю стола. Все эти мелочи делают момент невыносимо реальным.
Глаза Джеймса не на мне. Они прикованы к ней, с таким выражением, что мне и не нужно больше ничего знать. Будто меня здесь и не было вовсе. В этой квартире, в этих отношениях.
Это не может быть правдой. Не может… но кольцо на моём пальце, впивающееся в сжатую ладонь, показывает обратное.
– Ты серьёзно, Джеймс? В нашем доме? Когда кольцо ещё на моём пальце? – слова разрывают уютную атмосферу. Я едва узнаю себя – будто кто-то говорит за меня, пока я смотрю на этот бардак.
Глаза женщины широко раскрываются в панике, на лице стыдливая маска. Она суетится, руки лихорадочно хватают ткань с пола.
Она красива. Длинные светлые волосы, правильные черты лица, ровная кожа. И ещё кое-что. Многое. У неё изгибы именно там, где у меня их нет, и явное, нечестное преимущество в размере груди.
Я была недостаточной для него? Недостаточно утончённой, недостаточно эффектной, недостаточно такой, чтобы он остановился и забыл обо всём?
Джеймс вздрагивает и встаёт, но он идёт не ко мне.
Он идёт к ней. Становится между нами, рука поднимается, чтобы прикрыть её, уберечь от меня, словно я угроза.
Будто его верность теперь на её стороне.
– Джульетта, я…
Он произносит моё имя так, будто забыл, что я всё ещё живу здесь. Будто ему противно от этого слова.
Его взгляд зацепился за мой лишь на секунду. Он переминается с ноги на ногу, глядя куда-угодно, лишь бы не смотреть мне в лицо.
Я смотрю на него, и на мгновение задумываюсь: вот так выглядит настоящее предательство? Оно приходит в мягком свете, в обнажённой коже и в смехе, который звучит не для тебя?
Я должна разозлиться, да? Как он смеет смотреть на меня – или не смотреть – словно я и есть причина его боли? Но вместо гнева во мне только пустота; я чувствую себя маленькой, пустой. Меня будто не видят. Как будто той Джульетта, которой он когда-то дорожил, больше не существует.
Шесть лет отношений исчезли в один миг. Просто… закончились. Я даже не хочу знать подробности того беспорядка, на который я не обращала внимания, или тех лживых историй, которые он сочинил и которые вплелись во все, что я считала реальностью.
Я не могу это починить. И не хочу.
– Не надо. – Я обрываю любую жалкую отговорку, которую он собирался произнести. – Никакие твои слова не изменят то, что я увидела.
Правда жжёт, вырываясь из моих губ, но я не позволю слезам прорваться. Я отказываюсь ломаться перед этими людьми.
Я прохожу мимо них без единого слова. Они смотрят на меня, изумлённо, шокировано, словно это я уничтожила их.
Сумка лежит ровно там, где я оставила, на краю обеденного стола. Боже, это было всего лишь утром. Кажется, целая жизнь прошла с тех пор.
Пальцы сжимаются вокруг лямки, костяшки белеют. Я надеюсь, что полотно даст хоть каплю устойчивости. Не получается. Рука всё ещё дрожит.
Я смотрю на левую руку и на кольцо, которое бездумно вертелa тысячу раз. Я носила его не снимая. Теперь оно холодное. Тяжёлое. Неправильное.
Я с силой стягиваю его. Оно соскальзывает с пальца с тревожной лёгкостью, и я позволяю ему упасть на полку у входа, направляясь к двери.
Не оглядываюсь. Не возвращаюсь.
Я просто ухожу.
За моей спиной раздаётся суматошный шорох, глухой стук ног по полу. Джеймс ругается сквозь зубы, пытаясь прийти в себя, пока гонится за мной.
– Джульетта, подожди!
Моё имя рвётся из его груди в тот момент, когда дверь распахивается, но я не оборачиваюсь. У меня нет на это сил, и всё же я замечаю его краем глаза. Взгляд у него дикий, волосы в беспорядке – я растрепала их несколько часов назад. Часов. Чёрт возьми.
Ноги сами стремительно уносят меня прочь, словно я упаду замертво, если остановлюсь. Никакого плана, только бетон под ногами, ступенька за ступенькой, пока я не вылетаю из подъезда. Мир вокруг тускнеет, всё окутано удушливым туманом, а оставшаяся часть моего сердца рассыпается на тысячу осколков.
Я прижимаю руку к груди, в надежде не дать сердцу разбиться. Но бесполезно. Картина его тела, переплетённого с её на том самом диване, где мы шептались о вечности, запечатлелась в голове как ожог, который никогда не заживет.
Его смех, когда-то тёплый и мой, теперь стал оружием, что уничтожает каждое моё воспоминание о нём.
Я распахиваю дверь машины, падаю в водительское кресло и захлопываю её за собой. Руки дрожат, я судорожно ищу ключи, слёзы текут по щекам и расплывается мир за лобовым стеклом. Автомобиль кажется тесной стальной ловушкой, которая заставляет меня остаться наедине с предательством.
Но миру всё равно. Он не дрогнет и не остановится, не накренится в сторону от того, что я больше не вижу своего будущего. Небо остаётся голубым. Ветер всё так же дует. Где-то кто-то смеётся, будто сердца не разбиваются прямо сейчас.
Я завожу мотор и вдавливаю педаль в пол, будто дорога может помочь справиться с этим. Шины визжат по асфальту, но звук быстро теряется, поглощённый размытым пейзажем – мазками зелёного и серого за окном. Руки сжаты на руле так, что ладони горят.
Как мне теперь войти в класс? Улыбнуться детям? Болтать в комнате отдыха, будто я не видела, как вся моя жизнь взрывается в моей гостиной?
Я увеличиваю скорость, выжимая газ, в надежде, что это отгонит боль, разрывающую меня изнутри. Может, если ехать достаточно быстро, я не почувствую взрыва.
К тому времени, как я въезжаю на школьную стоянку, разъярённый пожар боли догорает до тлеющего уголька. Эмоции переключаются с «всё сжечь» на «поздравляю – теперь ты пустая оболочка».
Прогресс, я полагаю.
Я глушу мотор и сижу секунду, глядя на те же треснувшие участки асфальта и выцветшие разметки стоянки, словно они могут дать ответ. Не дают.
Конечно, они не дают.
Я выдыхаю и расправляю плечи. Делай вид, пока не получится, верно? Или хотя бы до последнего звонка, после которого я смогу уползти в постель.
Один шаг за раз.
Коридоры гулко наполнены радостным хаосом школьников, их смех и болтовня отражаются от стен. Я двигаюсь сквозь толпу словно призрак – отстранённая, недосягаемая. Всё это всего лишь шум, пытающийся заглушить эхо смеха Джеймса, жестокий образ его лица и тот панический взгляд, когда он заметил меня.
Я прохожу мимо стендов, украшенных весенними поделками, мимо лёгкого запаха восковых мелков, что всё ещё витает в воздухе. Перед глазами появляется дверь моего класса, где из ярких цветных букв сложена радужная надпись: Класс мисс Миллер. Я замираю, рука зависает над дверной ручкой. Один вдох. Ещё один. Хватит тянуть. Пора натянуть улыбку и врать напропалую.
Я поворачиваю ручку и толкаю дверь, знакомый скрип разносится по пустому коридору, будто громогласно объявляя о моём приходе. Вот она, дамы и господа. Эмоционально неустойчивая, но всё же явилась на работу.
В классе тихо и странно спокойно. Но это ненадолго. У меня всего несколько минут до того, как двадцать четыре пары кроссовок влетят обратно из музыкального.
И они влетают. Их энергия – яркая, беззаботная, не ведающая о буре, что происходит внутри меня. Маленькие ноги стучат по полу, воздух наполняется невинным весельем их повседневной жизни.
Я фальшиво улыбаюсь, и надеюсь, что это сработает. Когда одна из девочек подходит ко мне с обеспокоенным видом, я начинаю сомневаться, что улыбка сыграла свою роль.
– С вами всё в порядке, мисс Миллер? – спрашивает Лили, задрав ко мне личико, словно я и правда могла знать ответы. Её бровки нахмурены, губы сжаты. Это та самая особая детская тревожность, когда они чувствуют, что что-то не так, но не могут объяснить, что именно. И сегодня этим чем-то оказалась я.
Ком подступает к горлу.
Голос её тихий, беззащитно мягкий – та самая искренняя доброта, которую дети дарят миру, пока он не научит их прятать её. И эта мягкость раскалывает меня изнутри, ослабляя железную хватку, с которой я держала своё сердце с того самого проклятого подъезда.
Я сглатываю и натягиваю улыбку.
– Всё в порядке, – отвечаю я. – Просто утро было долгим, вот и всё.
Она смотрит на меня ещё секунду, а потом кивает. И в следующий миг уже весело скачет прочь, хвостик качается за спиной, она болтает с подружками – как будто не бросила мне только что спасательный круг.
Вся жизнь как грёбаный бардак. Джеймс и его ложь. Тот момент, когда моя жизнь разорвалась посреди самой обычной среды. Но есть Лили, которая решила проверить, всё ли со мной в порядке. Доказательство, что не всё разбивает тебе сердце.
Мне удаётся продержаться на работе, но иллюзия идеального вечера дразнит меня изнутри. Воздух свеж и насыщен запахом цветущего кизила и магнолий, весь мир гудит этим настойчивым и почти надоедливым чувством надежды. Оно везде – словно заставляет меня почувствовать то же самое.
Я не чувствую.
Вместо этого я сижу в траве и смотрю на горизонт, молча умоляя хоть о минуте покоя.
Я должна была идти по проходу к алтарю, в безумно дорогом платье, ловя взгляд мужчины, которого считала своим навсегда. Осознание ранит, но едва касается моих старых шрамов. Предательство Джеймса жестоко, но это не первое разбитое сердце в моей жизни.
Я поджимаю колени к груди, сжимаюсь, пытаясь сделать себя достаточно маленькой, чтобы увернуться от следующей волны боли. На секунду мне почти удаётся убедить себя: лучше зарыть воспоминания поглубже, запихнуть всё то, с чем не хочется сейчас разбираться.
Но они уже там. Забавная штука – воспоминания. Они не спрашивают разрешения.
Я возвращаюсь к выпускному году. Почти десять лет назад. В тот день, когда маме поставили диагноз – рак – мне казалось: вот оно, дно.
Но у горя есть ловушки, которых не увидишь, пока почва под ногами не исчезнет.
Оказалось, что тот день был только началом.
После этого всё стремительно покатилось под откос. Приёмы у врачей, холодные взгляды тех, кто уже всё решил, как смолкла мамина улыбка, а мои страхи стали сильнее.
Беспомощность это ещё не всё. Нечто невообразимое – смотреть, как тот, кого любишь, сражается в битве, проигранную заранее.
Когда в моей голове становилось слишком шумно, я приходила на эту поляну. Прихожу и сейчас. Внешне ничего особенного: трава, деревья, небо. Но это моё место.
Спрятанная глубоко в холмах, за извилистым тропинками, что петляют между деревьями, она – единственное место, где меня никто не ищет. Наверное, так даже лучше, учитывая, что я сейчас полностью разваливаюсь.
Мне двадцать семь, и я сижу здесь, как королева выпускного, которой только что образно разбили сердце – в рабочем платье и на каблуках. Тушь растеклась до подбородка. Глаза опухшие. Идеальный образ она плохо себя чувствует.
Если бы кто-то наткнулся на меня, уверена, отступил бы медленно назад. Может, даже прошептал бы короткую молитву, пока уходил.
Сейчас, в тишине ветра и легком пении цикад на закате, мне не надо ни о чём думать. Здесь, в этом тихом нигде, я могу рассыпаться на части в одиночестве.
Я не сомневаюсь, что Джеймс когда-то любил меня, но понимаю: он никогда не смог бы полюбить того, кто не подходил под удобную ему форму. Оглядываясь назад, я вижу это. Мы цеплялись за надежду, что один из нас изменится, держались за разные версии того, кем могли бы быть. Мы были обречены с самого начала. Просто тогда мы этого не понимали.
Или, точнее, я.
Мы встретились во время старшего курса в колледже, когда в моей жизни была только пустота, после потери мамы. Я едва жила – просто существовала. Бродила по колледжу как призрак в леггинсах и огромных худи, питаясь кофе.
А потом появился он.
В нём была такая уверенность, которая не просто привлекала взгляды – она заставляла искать его. Он был солнцем, а мы – просто объекты, попавшие в его орбиту.
И да, я потянулась к нему. Как иначе? Та лёгкая улыбка, чёрные волосы, всегда небрежно идеальные, и тёплые карие глаза, из-за которых было так легко забыть, насколько я была разбита. У меня почти не осталось сил, но я уверяла себя: если стоять рядом – можно одолжить у него хоть немного света.
Это случилось в какой-то обычный вторник. В один из тех размытых серых дней вскоре после сессии, когда я просто пыталась вдохнуть, не распадаясь. Он подошёл ко мне, весь такой обаятельный, с ухмылкой, зная, какое впечатление производит.
– Ты что, штраф за парковку? – спросил он голосом, гладким и уверенным, и совершенно не смущаясь того, как нелепо это звучит. – Потому что на тебе написано «fine2».
Я помню, как закатила глаза, разрываясь между стыдливым смущением и смешком, который не могла себе позволить месяцы. Но я рассмеялась.
Боже, помоги мне, я обожала эту фразу.
Я влюбилась с разбега. Я позволила себе поверить в нас. Убедила себя, что это настоящее. Что мы настоящие.
Глава вторая
Джульетта
Я сижу в траве, когда за спиной раздаётся лёгкий звук шагов. Оборачиваться не нужно – я и так знаю, кто это. Есть только один человек, который всегда находит меня, когда я исчезаю. Неважно, как далеко я убегаю, она приходит за мной каждый раз.
Хотя, если честно, я сама отправила ей паническое сообщение перед уходом с работы, вывалив всё, будто она действительно могла это исправить.
Я поднимаю взгляд и встречаюсь с её тёмно-синими, грозовыми глазами.
– Хочешь, я оставлю тебя ещё ненадолго одну? – спрашивает она.
В её голосе нет осуждения, ни малейшего давления. Бри всегда знала, когда нужно остаться рядом, а когда отойти в сторону. Когда дать мне тишину и когда заполнить её словами. Она не пытается чинить меня, но, находясь рядом, делает так, что я сама хочу для себя лучшего. Её мягкие фразы сглаживают остроту мира, её плечо не дрогнет, если я опираюсь слишком сильно.
Она терпеливо ждёт, позволяя мне самой решить.
– Нет, – отвечаю я. – Мне тут больше нечего делать.
Бри поднимается и протягивает ладонь с безупречным маникюром, легко поднимая меня на ноги. С одежды осыпаются старые листья и крошки земли.
– Куда тебя отвезти? Домой? Хочешь собрать вещи?
– В дом Джеймса? Нет уж, спасибо. Всё, что я оставила, пусть там и будет.
Я стряхиваю грязь с платья слишком резко, словно пытаюсь стереть не просто засохшую пыль и траву, а целый день, прожитый зря. Каждое движение больше похоже на отчаянную попытку стереть память.
– Можно к тебе? Пока что.
Она склоняет голову набок, вглядываясь в меня:
– Конечно. Пойдём.
Я цепляюсь за её руку, позволяя её силе удерживать меня на ногах, пока мы идём к припаркованному седану. Бри была моим человеком ещё с начальной школы, когда подбежала ко мне с растрёпанными светлыми волосами и улыбкой во весь щербатый рот, спросив: «Эй, хочешь дружить?» – и с того дня стала моей лучшей подругой.
Прошло двадцать лет, а она всё так же рядом, какой бы разбитой я ни была. Она – сестра, которой у меня никогда не было. Та, что умеет собрать мои осколки и удержать их, пока я не вспомню, как дышать.
Я не знаю, кем была бы без неё. И, наверное, не хочу знать.
Мы добираемся до машины. Я открываю пассажирскую дверь и опускаюсь в кресло с тихим облегчением. Опускаю солнцезащитный козырёк – и в зеркале вижу своё отражение: покрасневшие, усталые глаза цвета лесного ореха, тёмные волосы всё ещё аккуратно заколоты, ресницы склеены тушью, местами оставившей чёрные полосы. Но впервые за несколько часов они сухие.
– Точно хочешь ко мне? – мягко спрашивает Бри. – Можешь оставаться столько, сколько нужно.
– К тебе, – киваю я. – Но ненадолго. Мне просто нужно время, чтобы снова обустроить свой старый дом.
Я откидываюсь на подголовник, глядя, как солнце медленно оседает за горизонтом, словно мир делает долгий выдох. Время ускользает сквозь пальцы, и чем сильнее я пытаюсь удержать его, тем быстрее оно уходит. Я не знаю, хочу ли я его догонять.
Бри кивает и выезжает со стоянки. Мысли расплываются, и, прежде чем я успеваю очнуться, мы уже в её гараже. Как же я так отключилась?
Щелчок рычага передач нарушает тишину. Я поворачиваю голову – она смотрит на меня, её взгляд мягкий, в нём тревога, но она ничего не говорит. Просто тянется через консоль и берёт мою ладонь в свою.
Мы выбираемся из машины. Я иду за ней по деревянным ступенькам, пока она открывает дверь в прихожую. И тут же к нам несётся вихрь на четырёх лапах.
– Привет, Наггетс, – приседаю я, поглаживая восторженную овчарку за ушами. Он тихо поскуливает, прижимаясь к моей руке.
– Кажется, он соскучился, – улыбается Бри.
С облегчением внутри, я сбрасываю туфли и иду на кухню. Кончиками пальцев провожу по прохладной поверхности кварцевой столешницы. Что-то устойчивое в моём зыбком мире.
Бри бросает свою огромную сумку на скамью у двери.
– Сегодня только мы вдвоём, – говорит она. – Диллон на смене.
Диллон – её парень уже почти десять лет. Он работает в полиции, и хотя она никогда не говорит прямо, я знаю, каждая его смена дается ей очень тяжело. Она всегда натянуто улыбается, когда речь заходит о его работе.
– Хочешь поесть? – спрашивает она, приоткрывая дверцу кладовой. – Знаешь же, у меня всегда есть вкусняшки.
Её кладовая заслуживает отдельного восхищения: забитая под завязку всем, что только можно вообразить, от закусок до ингредиентов для сложных блюд. Это хаос, но это хаос Бри – продуманный, аккуратный, чуть-чуть чрезмерный. Каждая полка рассортирована по категориям, всё на местах, банки аккуратно подписаны её ровным почерком. Корзинки выстроены рядами, каждая хранит свою особую вкусняшку.
– Пока обойдусь. Не хочу нарушать твою идеальную симметрию.
Она бросает на меня взгляд, уголки губ дрогнули. Потом мягко спрашивает:
– Хочешь поговорить? Или оставить тебя в покое? О! Может, музыку включить? Я могу и сама спеть, но ты же знаешь, мне медведь на ухо наступил.
Из груди вырывается смешок – маленький, неожиданно лёгкий, но настоящий. Впервые за… не знаю сколько времени.
– Люблю тебя, но, пожалуй, песню пропущу.
– Как хочешь, – её улыбка чуть меркнет, и на поверхности проступает тревога. В глазах десятки вопросов, которые я пока не готова услышать.
И вдруг платье становится невыносимым. Слишком тесным, слишком тяжёлым, ткань давит, напоминая об утре, когда я думала, что всё в порядке. Оно душит, царапает, и мне хочется сорвать его с себя.
– Эй, можно я возьму у тебя что-нибудь надеть? Мне нужно снять это немедленно.
А потом выбросить.
Эту часть я не произношу вслух, но желание избавиться от всего, что напоминает о сегодняшнем дне, жжёт изнутри.
– Конечно, – отвечает она, небрежно облокотившись о столешницу. – Ты же знаешь, где мои уютные пижамы. Комплекты лежат…
– В нижнем левом ящике. Я знаю, – перебиваю я с ухмылкой и направляюсь к лестнице, а она только машет рукой.
В спальне я роюсь в ящике, пока пальцы не скользят по нежной ткани голубого кашемирового костюма. Почти небеса на ощупь.
Я скидываю платье и натягиваю костюм, выдыхая так, будто впервые за день могу вдохнуть полной грудью. Мягкость ткани обволакивает меня облаком, сглаживая зажим в груди. Бри точно знает толк в вещах. Я мысленно решаю узнать, где она его купила – такой костюм мне нужен.
Бросаю взгляд в зеркало и натягиваю слабую улыбку. Она почти не скрывает пустоту в глазах. Но могло быть хуже.
Со стороны лестницы раздаётся хлопок – пробка от бутылки. Я спускаюсь вниз.
– Ты меня слишком хорошо знаешь, – говорю, увидев на кухонном острове бутылку игристого и два бокала. – Единственное, что сделало бы этот день лучше – виски.
Бри морщится.
– Ты же знаешь, я его не переношу. Но согласна, сегодняшний день требует хотя бы одной бутылки вина. Если не пяти.
Она наливает, я делаю большой глоток и утопаю в белом диване. Но едва я начинаю расслабляться, как слышится жалобный визг Наггетса. Бри не теряет ни секунды – приоткрывает дверь, и щенок пулей вылетает во двор, искрящийся радостью и свободой.
Я вздыхаю, натягивая на колени клетчатый льняной плед.
– Что мне теперь делать?
Вопрос риторический, но она отвечает.
– Продолжать жить, как ты всегда и делала, – говорит она. – Это ужасно, по-другому не скажешь. И мне так жаль, что тебе приходится через это проходить. Если кто и заслужил такое – так это не ты.
В глазах снова щиплет от слёз, но я устала плакать.
– Знаешь, я ведь чувствовала, что всё к этому идёт. Я изменила так много в себе, чтобы всё получилось. Он даже не просил, но я решила, что иначе мы не справимся.
– Я знаю, – тихо отвечает она. – Я не знала, как об этом заговорить. Просто… хотела быть рядом и поддерживать тебя, как могла.
Я смотрю в окно гостиной и улыбаюсь сквозь усталость: во дворе Наггетс скачет за бабочкой, щёлкает зубами по воздуху, совершенно беззаботный.
– Да уж, в следующий раз, когда увидишь, что я теряю голову из-за парня и его семейки снобов, дай мне пощёчину, – говорю я, полусмеясь, но вполне серьёзно. – Надо было вразумить меня ещё годы назад.
Она фыркает. – Учту. Но серьёзно, я рядом. Нужно что-то – скажи.
Я снова делаю глоток вина, позволяя теплу разлиться по венам.
– Надо будет забрать машину с работы. Я оставила её там, когда пошла в парк. И ещё заехать к себе – проверить всё, прежде чем я снова перееду.
После окончания колледжа я купила милейший маленький дом в стиле крафтсман на тихой улице, утопающей в платанах. Он был идеальным для меня. Я прожила там несколько лет, прежде чем переехать к Джеймсу после нашей помолвки. Моё жильё казалось ему слишком маленьким, его же более подходящим для будущей семьи.
Фу.
Он хотел, чтобы я его продала. Я уговорила его сдать дом в аренду, сыграв на деньгах – это была единственная карта, которая на него действовала. Правда, я так и не довела дело до конца. Я его оставила. Иногда заезжала, чтобы проверить, всё ли в порядке, всегда следя за тем, чтобы он об этом не узнал. Он и не заметил. Ему было всё равно.
– Ты хочешь всё это сделать завтра? – спрашивает Бри. – У меня выходной, могу поехать с тобой.
У неё редко бывают свободные субботы. Работая медсестрой, она обычно проводит выходные в больнице, держась на кофеине и хроническом недосыпе. Если уж ей достался свободный день, она выжимает из него всё, что можно.
– Да, – отвечаю я. – Было бы хорошо.
Мы сидим в уютной тишине – той самой, которая возможна только с человеком, знающим тебя вдоль и поперёк. В такие моменты почти забываешь, что мир рушится. Почти.
Я только закрыла глаза, выдыхая стресс дня, как голос Бри прорезал хрупкое спокойствие: – Спрошу в последний раз… Ты в порядке?
Я моргаю, открывая глаза и встречаясь с её взглядом, но она не останавливается: – Честно говоря, я ожидала неконтролируемых слёз или чего-то такого.
Я фыркаю. Если кто и знает ритуал моих срывов, так это она. Обычно всё заканчивается слезами, моим исчезновением на время и потом медленным выкарабкиванием из ямы. Но на этот раз?
– Какой смысл? – наконец говорю я. – Это же ничего не меняет. Я просто в ярости от того, что потратила на него годы своей жизни.
Если бы мы говорили о стадиях горя, я бы сказала, что перескочила отрицание и злость и сразу нырнула в безнадёжность. Сложно отрицать то, что разворачивается прямо у тебя перед глазами, как плохая мыльная опера, где каждая ложь и предательство разложены по полочкам так мастерски, будто их писал штат сценаристов, стремящихся сделать всё как можно больнее.
Бри слегка наклоняет голову, взгляд уходит в сторону, брови сдвигаются, между ними появляется морщинка – видно, что она задумалась.
– Я бы не сказала, что зря, – произносит она. – Любовь никогда не бывает напрасной, Джулс. Просто… иногда мы дарим её не тому человеку.
Она делает паузу, давая мне время на осмысление. Потом пожимает плечами, и в её глазах вспыхивает озорной огонёк: – Но, между прочим, к чёрту этого парня.
И тут меня прорывает. Я смеюсь. По-настоящему, без фильтра, смехом, который застрял во мне слишком давно.
– Боже, вот за что я тебя люблю.
У неё талант быть терапевтом в одну секунду и человеком с вилами в руках – в другую. Сердце и огонь в равной мере, всё в одной невероятно крутой женщине.
Когда я, наконец, добираюсь до гостевой спальни, уже далеко за полночь. Я падаю на матрас и смотрю в потолок, на который лунный свет отбрасывает серебряные тени.
Первые приходят воспоминания, которые я хотела бы удержать навсегда. Как его рука ложилась в мою, когда мы гуляли по центру в ленивые воскресные вечера. Как он однажды устроил мне сюрприз – уикенд в домике в лесу. Мы провели его в тумане смеха, говорили обо всём и ни о чём, о нашем будущем, о мечтах. Я тогда и не подозревала, что всё это – ложь.
Потом начинают просачиваться болезненные воспоминания, одно за другим, каждое режет глубже предыдущего. Они крутятся, рвут изнутри, пока слёзы, которые я сдерживала, не прорываются. Я плачу, пока не начинаю задыхаться, пока мои рыдания не становятся всё слабее. В груди пусто. В руках пусто. В сердце пусто. Пустота.
Усталость накрывает, опуская меня всё глубже, пока не остаётся ничего, кроме той онемелости, что приходит после хорошего, долгого плача. Сон не приходит легко, но постепенно подбирается – медленный, неизбежный. Я позволяю себе скользнуть в то странное промежуточное состояние, где мир кажется далеко и ничто не может причинить боль. Хоть ненадолго.
