Текст книги "Когда дует правильный ветер (ЛП)"

Автор книги: Александра Айрес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)

Глава третья

Джульетта

На следующее утро я спускаюсь вниз, ощущая тяжесть ночи в каждом движении. Бри сидит на диване, а Диллон стоит на кухне, опершись локтями о столешницу.

– Доброе утро, Солнышко, – поёт она слишком уж бодро для такого часа.

– Привет, – киваю я обоим, принимая кружку, которую протягивает Диллон, и тихо благодарю. Его взгляд задерживается на Бри на долю секунды дольше, чем нужно, прежде чем переключиться на меня.

– Спала нормально? – спрашивает он.

– Вполне, – отвечаю я. Это почти правда.

Повисает пауза. Тишина тянется, становится неловкой. Пальцы Бри нервно барабанят по кружке. Диллон смотрит на неё странным взглядом. Не мягким, не жёстким – скорее… застывшим.

– Какие планы на сегодня? – наконец произносит он.

– Забрать её машину, – отвечает Бри, не глядя на него.

Опять пауза.

Класс.

Никто ничего не говорит, и атмосфера начинает напоминать «мама с папой поссорились».

Я прочищаю горло, надеясь разорвать напряжение. Диллон наконец отводит взгляд от Бри и тяжело вздыхает, хотя ощущение остаётся скорее как пауза в споре, чем как примирение.

– Ладно, – произносит Бри слишком бодро, вскакивая слишком резко. – Берём кофе и пошли переодеваться.

Наверху, подальше от взгляда Диллона, тишина не исчезает – она тянется за нами, как нежданная тень. Бри протягивает мне охапку одежды, не поднимая глаз.

– У тебя с Диллоном всё в порядке? – осторожно спрашиваю я.

Она пожимает плечами: – Да, всё нормально. Обычный день.

Из уст Бри это звучит как совсем не нормально. Я ей не верю. Они никогда не были такими напряжёнными друг с другом. Всегда – картинка идеальной пары, заставляющей поверить в любовь даже тогда, когда твоё собственное сердце разбито.

– Спущусь вниз, – тихо говорит она, сжимая мою руку, а потом выходит.

Я натягиваю джинсы и свитер и возвращаюсь. Бри уже ждёт у лестницы, её светлые кудри собраны в один из тех раздражающе идеальных хвостов, которые выглядят легко и естественно, но ты никогда не сможешь сделать такой же. Она одаривает меня яркой, но явно натянутой улыбкой.

– Готова?

Я киваю, и мы выходим к машине. Мой мозг, как назло, начинает составлять список продуктов, состоящий в основном из еды для утешения и сомнительных решений. Чипсы. Мороженое. Дешёвое вино. Всё, что поможет пережить этот день.

Когда мы подъезжаем к школьной парковке, я замечаю свой чёрный внедорожник, стоящий посреди.

– Хочешь, я с тобой поеду, если нужно будет заехать по делам? – предлагает Бри.

Я качаю головой: – Знаешь что? Всё в порядке. Побудь с Диллоном. У вас редко бывают совместные выходные.

Мгновение она молчит. Лишь прикусывает ноготь – привычка, которую я всё чаще за ней замечаю. Поймав мой взгляд, она тут же роняет руку и прижимает ладонь к джинсам, будто ничего не было.

– Ты меня ранишь. Цыпочки важнее членов. Сестры важнее мужчин. Я хочу поехать, если ты хочешь, чтобы я была рядом.

И тут до меня доходит. Я не могу вспомнить, когда в последний раз Бри говорила о Диллоне так, как раньше. Что-то явно не так.

– Но если серьёзно, – продолжает она. – Я знаю, тебе иногда нужно побыть одной. Я не буду мешать, решай сама.

Я смотрю на неё и понимаю, как сильно она меня чувствует – даже в те моменты, когда я сама себя не понимаю. Улыбаюсь ей с благодарностью, надеясь, что она осознаёт, насколько я её ценю.

– Честно, я хочу сначала домой, разобрать вещи и прибраться. Позвоню тебе позже, когда обустроюсь, ладно?

Как по сигналу, мой телефон начинает звонить прямо в руке. Сердце замирает, когда я вижу имя на экране. Джеймс. И как будто имени мало, появляется ещё и наше фото. Удар в самое сердце.

Наши улыбки сияют, его карие глаза ещё ярче чем я их помню. Я подавляю стон и быстро смахиваю вызов, мысленно добавляя заблокировать номер в свой список дел.

Бри кривится вместе со мной: – Планируешь с ним поговорить?

Я пожимаю плечами. – Не знаю. Думаю, стоит. Мои вещи всё ещё у него.

– Сначала подумай, чего именно ты хочешь от этого разговора. Если речь только о вещах – я могу сама их забрать. Надену свои самые страшные каблуки и посмотрю на него так, что он всё вынесет. Я очень страшна в гневе. Спроси у бедного бариста, который однажды налил мне цельное молоко.

Я улыбаюсь от этой картинки, но улыбка быстро гаснет.

– Дело не только в вещах.

Её голос становится мягче. – Я так и думала.

– Я хочу знать почему, – признаюсь я едва слышно. – Почему он изменил. Почему решил, что я недостаточно хороша.

Глаза Бри теплеют от понимания, она сжимает мою руку: – Джулс, его измена никак не связана с тем, что ты недостаточно хороша. То, что он пытался так это выставить, не делает это правдой.

– Но тогда почему...

– Потому что некоторые люди так устроены, и это никак не связано с теми, кто их любит, – перебивает она. – Джеймс изменил не потому, что тебе чего-то не хватало. Он изменил потому, что ему самому чего-то не хватает.

Иногда я искренне задаюсь вопросом, где она хранит всю эту мудрость. Есть ли у неё тайный запас эмоциональной ясности где-то рядом с сухим шампунем и бесконечными запасами снеков? Она всегда выдаёт её словно из ниоткуда – и это обрушивается, как товарный поезд.

Я обдумываю её слова, пока тишина тянется между нами. Она права. У неё удивительный талант отсекать всё лишнее и сразу попадать в самую суть.

– Всё равно, – наконец говорю я. – Думаю, мне нужно услышать это от него. Для завершения, или как там это называется.

Она кивает, губы сжаты в тонкую линию, глаза чуть прищурены, будто она тщательно взвешивает каждое слово. – Просто пообещай, что, когда будешь с ним говорить, ты не забудешь свою ценность. Не позволяй ему всё перевернуть.

– Не позволю, – отвечаю я, хотя сама не до конца верю, что смогу сдержать это обещание.

Я наклоняюсь и крепко её обнимаю.

– Спасибо за всё, Бри. Серьёзно.

– Всегда, – улыбается она, отстраняясь. – Ладно. Люблю тебя. Звони, если что-то понадобится.

– И я тебя. До связи, – говорю я, захлопывая дверцу машины.

Дорога домой занимает всего несколько минут, но последний поворот на мою улицу будто замедляет время. Район хранит в себе старинное очарование – дома с верандами по периметру и кривыми почтовыми ящиками, которые только добавляют уюта.

Я въезжаю во двор и задерживаю взгляд на бирюзовых стенах, тёмной дубовой двери и уютной веранде с качелями. Всё осталось таким же, как я помню, но, сидя за рулём и глядя на дом сквозь лобовое стекло, я понимаю, как сильно скучала. Не только по дому – по той версии себя, которая когда-то здесь жила.

Доски ступеней жалобно скрипят под ногами. Цветочные клумбы, когда-то яркие и живые, теперь сухие и ломкие. Вздохнув, я поворачиваю ключ в замке и захожу внутрь.

Я столько сил вложила, чтобы сделать это место своим. Красила стены в нежно-зелёный, выбирала тёмно-коричневую мебель и расставляла солнечные жёлтые акценты, которые можно было менять местами. Книжные полки напротив камина ломятся от перечитанных романов. Теперь же всё покрыто тонкой пылью забвения.

Я закатываю рукава и принимаюсь за уборку. Дом нельзя назвать катастрофой, но желание навести порядок похоже на инстинкт выживания. Отмывать грязь и стирать пыль – это всегда срабатывало. Контролируй, что можешь. Стирая пыль – стирай и то, что не под силу изменить.

Я протираю столешницы так, будто они меня оскорбили, и думаю о Джеймсе. Не столько о предательстве, сколько о мелочах, из которых я годами складывала собственное самоуничижение. О том, как трижды проверяла его расписание, чтобы он случайно не был стеснён моими планами. Как перестала покупать чеснок – только потому, что он говорил, будто это добавляет блюдам вкус потных ног. Хотя я обожаю чеснок.

Я тру сильнее.

Вспоминаю, как подстраивала свои желания под его настроение и считала это нормой. Думала, если всё будет идеально – я, дом, вино на ужин, это что-то да будет значить.

Телефон вибрирует где-то вдали. Я не обращаю внимания. Если это Джеймс – я не готова. Если Бри – она и так поймёт, что я занята.

Я не замечаю, как пролетает время, и осознаю, что ничего не ела с самого утра только когда желудок урчит.

Я окидываю взглядом комнату в последний раз. Теперь она всё меньше похожа на заброшенный дом и всё больше – на жизнь, которую я узнаю. Надеваю балетки, беру ключи и выхожу.

Я ожидала, что меня накроет по дороге в магазин, когда я перестану отвлекаться. Сердце разорвётся, злость накроет с головой. Но вместо этого я чувствую… пустоту.

Это не покой. Даже близко не он. Но это – тишина. И после того, как вчерашний день разнёс в щепки весь мой мир вместе со всеми уродливыми истинами, которые я не хотела видеть, эта тишина кажется почти милосердием.

Перемещаясь с тележкой вдоль полок с вредной для фигуры едой, я замечаю пакетик шотландского печенья – и сразу думаю о тёте Роуз. Она теперь единственная семья, что у меня осталась. Близняшка моей мамы, с той же солнечной улыбкой и глазами, которые видят тебя насквозь, но на этом сходство заканчивается. Мама была человеком с сердцем наизнанку, люди тянулись к её доброте. Тётя Роуз одна сплошная сталь, прячет чувства под слоями сухого юмора и упрямой гордости.

Впрочем, мне нравится думать, что я унаследовала ту же улыбку и тепло, несмотря на то, что никогда не знала, как выглядит мой отец. Мама о нём почти не говорила. Лишь однажды сказала, что он не заслуживает меня. Мне этого хватило. Её молчание рассказало больше, чем любая история.

Скорее всего, моя тётя сейчас сидит в своём уютном коттедже где-то в горах шотландской глубинки. Там уже вечер, значит, она, наверное, налила себе чего-то крепкого.

Я набираю её номер одной рукой и роюсь по полкам в поисках всего, что набито солью, сахаром или обоими сразу. Сейчас мне очень нужны её неприлично честные советы.

Она отвечает как раз в тот момент, когда я закидываю в тележку огромный пакет чипсов со вкусом сметаны и лука.

– Джульетта, детка! Как ты там?

– О, знаешь, живу мечтой. Если о измене и голоде можно мечтать, – произношу я с лёгкостью, которой не чувствую. Только так могу выговорить это, не развалившись посреди пятого ряда.

Тишина на другом конце звона – оглушительная. Редкость для неё. Потом шёпот:

– Подожди… что?

Я делаю неглубокий вдох, пытаясь казаться невозмутимой, хотя внутри всё ещё кипит гнев.

– Коротко? Вчера застукала Джеймса с любовницей. – Швыряю пачку печенья в тележку. – И ещё не обедала.

Пауза. Я успеваю приготовиться. Потом слышу тот самый резкий вдох – она делает так только перед тем, как включить на полную «режим тёти».

– Вот же мерзавец…

– Не переживай, я справляюсь. В основном стресс-шопингом и покупкой чеснока, но всё же, – обрываю я её, прежде чем она развернёт весь арсенал.

Я бросаю взгляд на отдел с овощами. Нужно добавить в корзину что-то полезное, чтобы потом себя не ненавидеть. Пара яблок, салат… может, пару бананов. На том конце слышно шорох, будто она перекладывает телефон с плеча. Потом звучит низкий мужской голос с лёгким шотландским акцентом. Кто это?

– Прости, – быстро говорит она. – Я всё ещё на работе, помогаю боссу.

– У тебя босс подозрительно горячий, – вырывается у меня прежде, чем я успеваю остановиться, в попытке разрядить тишину. Не то чтобы это неправда: в его голосе сквозит обаяние, замаскированное под беду.

Она смеётся:

– Думаешь? Передам ему, что у него есть поклонница.

– Я не говорила, что поклонница, – протестую. – Я просто… ценю хорошие мужские голоса.

Может, мужчины у меня сейчас и под запретом из-за Джеймса, но я же не умерла. Я вполне могу оценить красивый низкий тембр голоса, особенно когда он однозначно горяч и намекает на мужественную небритую челюсть

– Ладно, ладно. Вернёмся к тебе, – говорит она, прежде чем я успеваю снова съехать с темы. – Джеймс совсем рехнулся? Ты в порядке? Что тебе нужно? Хочешь, я приеду? Надо надрать ему зад? Спрятать тело? Я насмотрелась true crime, помогу инсценировать несчастный случай.

Поток её вопросов вызывает у меня улыбку.

– Полегче. Он не стоит сложных схем. Но последние предложения я буду иметь в виду. Сейчас я держусь, но спроси меня через час – возможно, буду рыдать. Но билеты пока не бронируй.

Она резко выдыхает:

– Хорошо, не буду. Но мне нужно знать, что ты реально в порядке. Мне очень жаль, Джульетта.

– Честно, я… справляюсь. Стараюсь отвлечься. Я звонила, не для того, чтобы тебя расстроить, – успокаиваю её. – Просто хотела услышать твой голос.

– Ох, дорогая. Ты сильная, как твоя мама. Жизнь идёт, но ты и так это знаешь, – мягко говорит она. – Слушай, почему бы тебе не приехать ко мне? Ты ведь ещё ни разу здесь не была.

Я на секунду замираю, зажав телефон плечом, пока перерываю сумку в поиске кошелька. До Шотландии я так и не добралась – Джеймс и его семья занимали всё моё время.

– Через пару недель у меня летние каникулы – привилегии работы учителем. Дашь мне подумать?

– Конечно! Ты же знаешь, я буду только рада. Скажи когда и мы всё решим.

Мы болтаем ещё несколько минут легко, почти непринуждённо – редкая передышка от хаоса в моей голове. К тому моменту, как я загружаю последние пакеты в багажник, мне уже чуть спокойнее. Может, я и не развалюсь сегодня.

В машине я не включаю радио. Моих собственных мыслей хватает с головой, и добавлять к ним саундтрек ни к чему. Вместо этого я прислушиваюсь к мягкому шороху из багажника – гора импульсивных покупок жила своей жизнью на каждом повороте. Надо было поесть до магазина. Сейчас я даже не уверена, что именно купила. Бананы? Огурцы? Хаотичный набор из сожалений и отчаяния?

И тут звонит телефон. И почему-то я точно знаю: это Джеймс.

Глава четвёртая

Нокс

Дистиллятор работает на полную мощность, в воздухе витает сильный запах солода и дуба, а Каллан ходит туда-сюда, явно планируя испортить мне утро.

– Поставка опять опаздывает, – ноет он, размахивая телефоном в мою сторону. – Уже третий раз за месяц. Клянусь...

– Каллан, – перебиваю его спокойно. – Дыши. Сейчас восемь утра, чёрт тебя дери.

Мой брат бросает на меня взгляд, который имел бы больше силы, не знай я его так хорошо. Из-за глубоких морщин между бровей он выглядел старше в свои двадцать семь лет. В обычные дни он настолько беспечен, что граничит с безрассудством. Всегда первым готов прыгнуть, рискнуть, проявить инициативу. Но когда дело касается семейного бизнеса, он напрягается и заботится обо всём слишком чрезмерно.

Он проводит рукой по своим растрёпанным волосам, оттягивая пряди в разные стороны. Утренний свет льётся через окна винокурни, играя на медных перегонных аппаратах и рядах дегустационных бокалов. Обычно меня эта сцена бы умиротворяла, но сегодня она напоминает, как сильно мы отстаём с подготовкой к фестивалю.

Мой телефон завибрировал в кармане, и я не хочу смотреть. Я уже знаю, кто звонит, но рука всё равно двигается.

Хейли.

У неё всегда был талант выбирать момент, пока я по уши в работе и еле дышу из-за дедлайнов. А затем – ударить.

Я смотрю на экран секунду больше, чем следовало, потом швыряю чёртов телефон экраном вниз на прилавок – словно это сможет её остановить.

Но не помогает.

– Не собираешься отвечать? – спрашивает Каллан, его раздражение на время прекращается.

Я качаю головой. – Нечего и слушать.

Телефон замолкает, затем сразу же начинает снова. Упрямая, как всегда.

– Снова Хейли? – Его тон становится мягче. При всём своём дерзком облике мой брат знает, когда стоит действовать осторожно.

Я киваю и поднимаю телефон, тыча по экрану, чтобы отключить звук.

– Два года. – Он качает головой. – Похоже, она ещё не нашла кого-то другого, кого можно мучить. Она и так уже забрала у тебя достаточно денег, чтобы жить как королева. Чего ещё нужно?

– Доля в винокурне, – отвечаю сухо.

Его голова резко поворачивается в мою сторону, глаза округляются. – Она бы не стала.

– Стала бы. Она кружит вокруг этого места с тех пор, как я произнёс слово развод.

Он матерится себе под нос и снова начинает ходить по цеху. Если ей когда-то удастся пустить сюда свои когти, это разрушит не только меня. Это разрушит и его. Я не позволю этому случиться.

– Это место, наше имя – это что-то значит, – говорю тише. – Это единственное, что оставил нам папа. Я не позволю ей забрать и это.

Он перестаёт ходить, услышав железный тон в моём голосе, и говорит: – Ты сначала всё сожжёшь дотла, да?

Я провожу рукой по затылку и позволяю взгляду блуждать по пространству, в которое папа вкладывал свою жизнь. Потёртые деревянные балки тянутся над головой, медное оборудование блестит в свете, а вдоль дальней стены стоят бочки, готовые убаюкать наш виски на годы. Это место – больше, чем бизнес. Это наше наследие. Наш дом.

– Я отстрою всё снова своими руками, если придётся, – наконец говорю я.

– Ты отлично с этим справился, а? – тихо произносит Каллан. – Он бы гордился.

Я мельком смотрю на него, чуть ошарашенный. Он никогда не был сентиментальным, но на его лице тот самый серьёзный вид, который он носил ещё в три года, вбегая в папин кабинет в грязных резиновых сапогах и объявляя себя боссом. Маленький бандит едва доставал до стола, но всё равно шлёпал крошечной ладонью по поверхности и отдавал приказы так, будто управлял чёртовой империей.

Даже тогда в нём жили огонь и упрямство. Полон задора, горяч и с большим сердцем – не всегда в своё благо.

– Не только я, – говорю я. – Без твоей помощи не обошлось.

Он фыркает. – И не давал тебе швырять телефон в стену каждый раз, когда звонила Хейли.

Из груди вырывается сухой смех. – Лишь пару звонков.

– Преуменьшение века.

Глава пятая

Джульетта

Я жалею о своём решении принять звонок от Джеймса.

Я сказала ему, что мне нужно время, прежде чем мы встретимся. И вот теперь, спустя пару дней, мы договорились, что он придёт ко мне домой. В тот самый дом, который он ещё не успел осквернить своим присутствием.

Я сказала, что он может привезти мои вещи. Только самое необходимое. Надо было уточнить, потому что теперь я накручиваю себя и думаю, привезёт ли он тот свитер, который я оставила у него в ящике. Тот, что всегда пах им. Тёплый, мускусный, слишком знакомый запах, которого я больше не хочу.

Я разглаживаю плед на диване, потом тут же снова его мну. Взбиваю подушку. Потом наоборот расправляю. Глупо, конечно, но рукам нужно чем-то заняться, иначе я просто прокушу губу до крови. Я не хочу его возвращать, боже упаси. И извинений его тоже не хочу. Хочу только свои вещи, своё пространство и, может быть, остатки достоинства.

Я медленно вдыхаю, натягиваю рукава на руки и напоминаю себе, что худшее я уже пережила. Я поймала его. Я ушла.

Сегодня – просто логистика. Чистый обмен. Закрытие гештальта, если повезёт. Мигрень если нет.

Звонок в дверь заставляет меня вздрогнуть так, что сердце подпрыгивает к горлу. Я делаю ещё один глубокий вдох и иду открывать.

Джеймс стоит на пороге с картонной коробкой на бедре. И выглядит чертовски хорошо. Проклятье. Волосы недавно подстрижены, подбородок гладко выбрит, и на нём та самая голубая рубашка, которую я всегда любила. Она подчёркивает янтарные искры в его глазах.

Я молча отхожу в сторону, позволяя ему войти, и стараюсь не поморщиться, когда мимо скользит его запах. Одеколон бьёт в память, подавая воспоминания, которых я не просила. Вечера с фильмами. Воскресные утра. Ложь.

Я следую за ним в гостиную, где он ставит коробку на журнальный столик.

Нет. Я передумала. Я не хочу разговаривать. Не хочу закрытия или извинений, или какой-нибудь исповеди, которая позволит ему спать спокойно. Я просто хочу, чтобы он ушёл, потому что я не могу.

Это мой дом. Моя гостиная. Моё убежище. Он украл моё доверие, разрушил мой покой, но это пространство – моё. Чем дольше он стоит здесь, тем сильнее ощущение, что он крадёт и это тоже. Да, он выглядит хорошо. И, может быть, какая-то побитая часть меня всё ещё ноет при его виде, но я не хочу ощущать его здесь.

Я хочу, чтобы он ушёл. Сейчас же.

Он прочищает горло. – Я не знал, нужны ли тебе старые свитера, так что я всё равно их привёз.

Я уставилась на него. Вот с этого он начинает? Не с прости или я был трусом? Просто отчёт о худи?

– Я подумал, что просто… оставлю это и дам тебе продолжить день, – произносит он так, словно делает мне одолжение.

Я киваю. – Было бы здорово.

Но, конечно, он не уходит. Руки в карманах, покачивается на пятках.

– Слушай, Джульетта… – начинает он, и у меня внутри всё сжимается. Вот оно. – Я не хотел, чтобы всё так усложнилось.

Горький смешок подступает к горлу, но я его давлю. – Усложнилось? Это теперь так называется?

Его челюсть напрягается.

– Ты понимаешь, о чём я.

– О да. Я помню, как слышала ту же фразу, когда твоя мать впервые встретила меня и не смогла скрыть, что я не дотягиваю до уровня семьи Монтгомери.

Щёки у него заливаются краской. – Это несправедливо.

– Несправедливо? – мой голос остаётся спокойным. – Джеймс, я познакомилась с твоими родителями только через год. И когда наконец встретила их, твоя мать открыла дверь своего особняка – извини, поместья – в жемчугах, успев осудить мои дешёвые туфли ещё до того, как я поздоровалась.

С гневом у меня всегда было плохо. Он грязный, неэффективный, и я совсем не из тех, кто кричит.

Но этот гнев заслуженный. Даже если я ненавижу, что чувствую его. Ненавижу, что вынуждена его чувствовать. Я никогда не выбирала конфронтацию как оружие. Предпочитала отступить, сложиться и переждать, как погоду.

Но не в этот раз.

Он вздрагивает, вероятно, поражённый моей прямотой, но я ещё не закончила.

– Ты стоял рядом и позволил мне войти в тот дом совершенно неподготовленной. Ни предупреждения, ни намёка. Только вежливое: «У моей мамы есть определённые ожидания» – уже после.

Между нами всегда зияла пропасть. Его мир состоял из конных ферм и загородных клубов, мягкого белья и хрустальных бокалов. Мой – из бутербродов с арахисовым маслом и вещей из секонд-хенда. И правда в том, что я больше старалась вписаться в его жизнь, чем когда-либо ощущала себя в ней своей.

Первый раз, переступив порог его роскошного особняка, я будто попала на съёмочную площадку. Всё отполировано до блеска. Мраморные полы. Картины, вероятно стоившие больше моей учёбы. И голос его матери – холодный, отточенный, словно она владела каждым атомом воздуха вокруг.

Я должна была понять тогда, что никогда туда не впишусь.

Но я любила его.

– Я пытался защитить тебя, – бормочет он.

– От чего? От правды? Делать всё, чтобы я почувствовала себя ничтожной и не заметила, как много жертвую, чтобы просто стоять рядом с тобой?

Слова срываются прежде, чем я успеваю их остановить. Не из-за ярости, а от усталости. Глубокой до костей усталости от того, что слишком долго притворялась. Худшее в этой истории даже не измена. Худшее в том, что я изогнулась в дугу ради человека, который так и не оценил этого.

– Я изменила всё ради тебя, Джеймс. Потеряла куски самой себя, пытаясь втиснуться в жизнь, где для меня никогда не было места. И ты всё равно изменил.

Он отводит взгляд.

– Разве я была недостаточно несчастна для тебя? – говорю я с печальным, безрадостным смешком. – Или в этом и была проблема?

Тишина повисает между нами – густая и тяжёлая.

– Джульетта…

– Не надо. – Я поднимаю руку. – Мне не нужно объяснение. Я просто хочу, чтобы ты ушёл.

Он и так забрал у меня слишком много, а я только начинаю осознавать, как сильно хочу всё это вернуть.

Он стоит, смотря на меня, будто я заговорила на непонятном ему языке. Его губы открываются, потом смыкаются. Впервые за всё время наших отношений Джеймс Монтгомери лишился дара речи.

– Я напишу тебе, если чего-то будет не хватать, – говорю я, кивая на дверь.

Его плечи чуть опускаются, и он кивает в ответ. Резко. Механически. Побеждённо.

– Да. Мне стоит… – он замолкает на полуслове.

Он переступает порог медленными шагами, его осанку больше не держит гордость или притворство. Это первое настоящее, что я вижу в нём за долгое время.

Потом он замирает, спиной ко мне, и, обернувшись через плечо, говорит: – Как бы то ни было, Джулс… – Его голос ниже и грубее, чем прежде. – Я действительно любил тебя.

Это прозвище выбивает меня из равновесия. Джулс. Из его уст оно больше не звучит правильно.

– Я знаю, – мягко отвечаю я.

Он не просит прощения и не пытается объясниться. Может быть, он наконец понял, что спасать уже нечего.

И он уходит.

Дыхание застревает в груди. Горло жжёт от того усилия, с которым пришлось сказать всё, что нужно было сказать.

Я никогда так не делала.

Всегда сглаживала углы, прикусывала язык, лишь бы другим не было неловко. А теперь я стояла, с прямой спиной и ровным голосом, и сказала ему правду. Жаль только, что это так чертовски больно.

Мои колени слегка подгибаются, когда я закрываю дверь и прижимаюсь к ней лбом. Сначала лишь щипает нос, но затем горячие слёзы катятся по щекам. Без рыданий, без всхлипов.

Это тоска по любви. Любви, которую я отдавала Джеймсу. Но ещё я чувствую гордость.

Я вытираю лицо рукавом толстовки, всхлипываю и выпускаю короткий безрадостный смешок. Впервые за долгое время я не делаю себя удобной для кого-то.

Только я начинаю успокаиваться, как раздаётся стук в дверь. Надеюсь, это не Джеймс вернулся, чтобы тянуть момент ещё дольше.

Но, открыв дверь, я вижу не Джеймса.

На пороге стоит одна из моих соседок, миссис Бун, будто ждавшая именно этого момента, с бутылкой вина в руках. Она живёт в нескольких дверях отсюда и в курсе всего, что растёт, вянет или шалит на этой улице. Ей принадлежит садовый центр. Когда я только переехала сюда, она появилась у моего порога с горшочком суккулента и с такой улыбкой, что я сразу почувствовала себя дома.

– Привет, дорогая, – говорит она своим громким, бесцеремонным голосом, заполняя собой дверной проём. – Я подумала, тебе это может пригодиться.

– Я рада, что вы зашли, – отвечаю я, отходя в сторону, пропуская её внутрь.

– Я решила, что тебе сейчас жизненно необходима хорошая гидратация и старомодная порция непрошеных советов, – заявляет она. – Ты ведь не сидела тут последний час, ожидая его и выглядя, как увядающий папоротник?

– Я не выглядела, как увядающий папоротник, – возражаю я, но в её словах есть правда. Я выжата и вымотана.

Она всовывает бутылку вина мне в руки, потом указывает на угол комнаты, где стоит одно из её разросшихся растений монстеры.

– Видишь? Эта монстера стоит на этом месте уже годы. Тот же горшок, тот же свет, то же пространство. Думаешь, ей там хорошо? Чёрта с два. Она не процветает, она выживает. Тебе надо переставить это растение. Дать ему новую землю, новый свет. Оно может закричать, может повиснуть, может немного завянуть, но потом зацветёт. Так же и ты. Ты слишком долго стоишь на месте, дорогая.

Она идёт на кухню, отодвигает стул и садится.

– Иногда нужно вырвать корни, выбросить их и найти себе новый кусок земли. Не бойся оставить что-то позади, если это значит, что ты наконец сможешь расти. Может, ты слишком боялась сделать шаг. Я понимаю. Но поверь, ты не хочешь быть забитой, застрявшей на старом месте девушкой.

Я стою, сжимая бутылку вина в руках и глядя на неё. Не ожидала лекции по уходу за растениями, тем более – по жизни.

– Ты была так занята заботой о чужих нуждах, что забыла о своих. С этим пора закончить. Прямо сейчас ты сделаешь глубокий вдох и спросишь себя… хочу я сидеть тут и хандрить или хочу жить?

Я моргаю, застигнутая врасплох её резкой мудростью, обёрнутой в заботу, и опускаюсь на стул напротив.

– Ты что-то с чем-то, – выдыхаю я.

– Ещё бы, – говорит она. – И ты мне спасибо скажешь, когда найдёшь себе новый горшок, чтобы в нём укорениться.