Текст книги "Сломанные куклы"

Автор книги: Александр ВИН

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

– Послушай, мой кулинарный друг, не задавай дурацких вопросов под горячее. У тебя вон капуста в бороденке запуталась, зрелище со стороны не очень солидное, особенно когда ты про политику утомленного человека начинаешь расспрашивать.

– Брат, ты говоришь хорошо! – Виталик попытался гордо выпрямиться на стуле…

«Да-а, мой верный Панса, даже самые лучшие в мире и очень верные оруженосцы должны иногда отдыхать от своих забот.»

Капитан Глеб Никитин заботливо положил Виталика на кухонный диванчик и поправил у него под головой подушку с красиво вышитым Микки-Маусом.

«А пескари наши пускай еще немного поживут, поплавают. Другие забавы, кажется, в здешней приятной тишине для меня наметились…»

ПЛОХОЙ СОН

Вспомнить, как и когда появились эти ощущения, никогда не удавалось.

Блестящий самолет с ревом летел над морем, над песком и над деревьями, потом – огромный черный взрыв, взрыв настолько близкий, что даже во сне хотелось протереть глаза от попавшей сухой земли… Дым, горят деревянные веранды в детском саду, кто-то громко и непонятно кричит; много, очень много людей, …они бегут среди редких высоких сосен, потом все это как-то быстро становится далеким, без деталей, без крови, без шума, только тихая музыка…

…Иногда снились белые военные мундиры, блестящие медали, усатые ухмыляющиеся лица, холодное шампанское… потом снег, потом опять дым, от которого болела голова, ломило виски и хотелось просто долго лежать с закрытыми глазами…

Пятница. 09.10.

Берег

Глеб Никитин остановил такси у знакомой рощицы и вышел к реке.

В утреннем воздухе, застоявшемся после ночного дождя и безветрия, до него внезапно донесся запах карамели с городской кондитерской фабрики; вдалеке, выше по течению, вроде неподвижно, но с дымом над трубой, стоял на светлой воде небольшой буксир, да пока еще без пронзительных жадных криков летали низко над песком белые чайки…

Река сильно опустела за эти годы – не было видно горбатых деревянных плотов под берегом, куда-то исчезли маленькие голубые домики городских пристаней, меж которых совсем еще недавно постоянно шустрили речные трамвайчики – обычно два-три торопыги бежали по зеркалу реки в разные стороны одновременно; не тревожил сейчас прозрачную воду подъемами бревен комбинат.

В эти минуты фигура Глеба на утреннем берегу действительно была странна для любого пристального местного взгляда. Он не делал ничего по-городскому привычного, просто стоял на высоком откосе и неспешно оглядывался по сторонам.

По темному береговому песку от дальних пятиэтажек совсем недавно прошел человек с крупной и наверняка послушной собакой: две цепочки свежих ровных следов уходили далеко за поворот берега. У обрыва, на наметенном ровном участке стелилась и тут же пропадала в траве легкая цепочка мышиных отпечатков.

В больших деревьях на откосе глухо ухнуло.

«О, и вяхири еще здесь живы! Ну поздороваемся же, дикари!»

Глеб плотно сложил ладони, поднес руки ко рту, два раза подряд в ответ похоже угукнул. Крупный голубь на ольхе удивленно обернулся, услышав знакомое, переступил лапками по ветке ближе к Глебу, еще раз недоверчиво повернул головку, отозвался в ответ.

«Зачем мне опять все это? И вообще, кому-нибудь в этом городе нужны такие внезапные мысли? За прошедшие дни здесь наверняка все успокоилось, болотце только-только опять затянулось ровной тиной. Есть здравое объяснение случившемуся, никто не виноват, всем хорошо, спокойно и без моих размышлений, тем более без резких движений… И только мне кажется, что здесь что-то не так. Смогут ли они потом, пусть даже и не в эти короткие дни, меня правильно понять или обидятся и еще больше отдалятся? Или проще будет как бы нечаянно о чем-то догадаться, сказать что-нибудь вскользь и вслух, зародить сомнения – и невинно отбежать в сторонку?»

«Нет!»

Капитан Глеб выдохнул, жестко сжал губы и зашагал вдоль кромки воды. То, что с Жанкой и в этот раз случилось что-то неправильное, он понял вчера сразу, не расспрашивая подробно и без того утомленного хлопотами Виталика.

Свежий речной воздух был с утра кстати, шагалось по плотному песку в удовольствие, но Глеб изредка хмурился, вспоминая…

Их одноклассница, рыжая и большеглазая Жанка, после окончания местного текстильного института покрутилась немного около своих заботливых родителей и подалась для чего-то в Москву. Первое время до него в моря доходили слухи, что Жанка хорошо устроилась в столице, выгодно вышла замуж, живет в своем трехэтажном доме и прочее, прочее. Потом, через несколько лет, когда он вырвался в родной город повидать матушку, Виталик Панасенко подробно доложил, что вот ведь Жанка все это время обитала в хорошем особняке где-то на Рублевке (или около – никто точно тогда и не знал, да и потом они подробностей не узнали), замужем была за олигархом, хозяином известного бренда пива – «Ну, ты ведь сам понимаешь!..» Потом внезапно вернулась домой в их маленький городок («Характер-то ведь у нее с первого класса был гонористый, хлопнула дверью и все, или, может, олигарх ее сам выгнал, обменял на молодую жену?»).

Глеб Никитин еще тогда сомневался в том, чтоб Жанка сама добровольно с Рублевки – да в их поселок… Рыжая все больше таинственно молчала, смеялась, дразнила их, что, мол, не успели мужички-землячки попробовать по знакомству на халяву знаменитого пива, вроде как бы по старинной-то дружбе…

Из Москвы она привезла дочку Маришку, забавное, симпатичное и абсолютно не провинциальное существо. Капитан Глеб назвал девочку Кудряшка Мэри, и это прозвище приклеилось к ней прочно. Так звали ее и в школе, и все знакомые, да и Жанка всегда веселилась по этому поводу, обнимая ее буйные нерусские локоны…

Глеб легко шагал к перелеску, внимательно смотрел по сторонам, отмечал детали, все пока было вроде хорошо, дышалось легко, но матушка-то не зря все же охнула, увидев утром круговую темноту под его глазами…

…Когда Жанка после своей московской эпопеи вышла здесь, в их городе, замуж за Германа Данилова упитанного военпредовского сынка из параллельного класса, Глебу Никитину как-то удалось в командировке вдребезги напиться, приятно удивив принимающую норвежскую сторону. А когда через полгода после этого он прилетел на очередные пару дней в родные края и впервые за несколько лет увидал Жанку, только чудом ему удалось не напиться подобным же образом и во второй раз.

Тогда они вместе планировали ее магазин.

Жанка представила старого друга мужу, предпринимателю, только начинающему тогда свой новый бизнес по тканям; увлеченно рассказывала Глебу о своих планах открыть магазинчик элитной одежды. Она была стопроцентно уверена, что их маленькому городу крайне необходим бутик с одеждой для концертов, приемов, официальных и торжественных мероприятий.

Они сидели в почти пустом кафе и трепались. Жанка напористо требовала от Глеба удивительных решений и необычных названий, а он умиротворенно потягивал холодный джин, смотрел на нее и смеялся…

– Общая тема должна быть музыкальная, в основном строгая классика. Правильно? Как ты считаешь, Глеб?

– Ага.

– Оформлять магазин я заставлю их так: во-первых, акцент на черно-белый цвет, ну как клавиши на пианино, как ноты; у окна поставлю рояль… Чего ухмыляешься? Перетащу от даниловских стариков, им все равно инструмент уже не нужен… Слышишь?

– Ка-анешно…

– На рояле будут лежать старые бумажные выкройки, ноты там, журналы мод всякие, ну, как на полке… Девчонку, продавщицу, возьму одну, чтобы на рояле немного могла, так, изредка побренчать.

– Витрина?.. Слушай, а может, в витрине сто́ит на простых стойках развесить запчасти от классических костюмов – пиджаки, жилеты, брюки, платье пышное такое… Так-с, действительно, расставить эти вешала со смокингами вокруг музыкальных инструментов в витрине, притащить откуда-нибудь контрабас, скрипку, трубу эту деревянную, как ее правильно-то – фагот или гобой, а? Получатся вроде как абстрактные музыканты, а еще можно добавить туда черный цилиндр на вешалке, белые перчатки в рукава смокинга вставить… Классно будет! Правда?!

– Черное, белое, черное… Послушай, мой монохромный друг, ты радугу-то хоть раз в своей жизни видела? Представляешь, в мире еще и зелененькие, и красненькие цвета есть, которые, несомненно, пригодятся для твоего зеброидного магазина, а?

– Не перебивай меня, внимательно следи за женской мыслью, – Жанка нетерпеливо махнула на него рукой.

– Черно-белые тона с обязательным ярким элементом. Не спорь. Думаю, можно придумать красный цветок в лацкан смокинга или красную букву в названии над дверью, женскую перчатку бальную тоже обязательно красную, можно бросить на рояль, а?

Жанка забавно задумалась и поднесла к носу карандаш.

– Закажи мне мороженого. И сам думай тоже! Нечего…

– Хорошо. Чувствую, что задолжал тебе малую толику креативности и стыжусь, представь себе, страшно стыжусь! Короче, мэм, записывай!

Они хохотали и спорили в тот день и когда он предлагал по очереди назвать Жанкин крохотный супер-магазин «Пикколо», и «Карузо», и «Лайза»… Он помнит, как она замерла с ложечкой мороженого у рта.

– Все. Точка. В нашем городе будет магазин «Ла Скала». С меня коньяк.

Глеб вкрадчиво наклонился к ней.

– А слоган?.. Слоган у тебя есть? Утверждают, что в Сан-Франциско в этом сезоне модно слоганы специально для бизнеса придумывать. Как ты насчет этого?

– Не дури, капитан Никитин, коньяк ты уже заработал, ну вот и придумай этот… как его, слоган.

– Вни-имание! Вторую порцию замечательных мыслей – в студию! Записывай, записывай, подружка – ты рискуешь пропустить что-нибудь из шедевров.

Глеб подпер голову рукой и с улыбкой уставился на рыжую.

– «На высокой ноте любви» – р-раз! «Совершенная гамма возможностей» – два! «Белый танец, господа» – и тр-ри! Возможен вариант – «Одежды маленький оркестрик…». Хотя… Пошловато, проехали. А как ты смотришь, уважаемая магазиновладелица, на такое: «Клиентов выбирают. У нас хороший вкус». А? Ладно, не морщись, держи на закуску. Во-первых, «Звуки близкого счастья»; во-вторых, «Ни одной неправильной ноты»… Твои административные старушки должны моментально сходить с ума, переступая порог такого замечательного магазина!

Он тронул тогда Жанку за прохладную руку.

– А ты ведь уже позабыла, что я не пью коньяк…

Обогнув невысокие кривые столбы со старой колючей проволокой, Глеб поднялся на пригорок и еще раз отметил про себя, что место для костра они тогда давным-давно выбрали для своих вылазок на реку правильное, хотя вроде особенно-то и не планировали прятаться от других. Случайным в их компании людям эта травянистая площадочка казалась неинтересной и вроде как бы стратегически невыгодной. Посторонние считали, что веселиться, сидя за невзрачным бугром около «колючки» да еще и без козырного вида на реку… оно как-то, ну в общем, неподходяще.

Такое неприглядное, на первый взгляд, местечко лишних людей не привлекало, другие отдыхающие компании размещались обычно внизу, у реки, одинаково там шумели и визжали на стандартно обжитых костровых местах. Ни разу не было случая, чтобы их уголок был занят, да и приезжали они обычно в выходные на реку раньше других. С самого утра отправлялся кто-нибудь из мужиков разжечь костер, подготовить правильные угли, поставить, при случае, воду для ухи на огонь. Так что они всегда опережали остальную отдыхающую братию.

Место было на солнечной стороне взгорка, в затишке. С первых же весенних дней они здесь без особого стеснения загорали, потом, когда начали своих детей вывозить на природу, не нужно было особенно приглядывать за ними, до глубокой воды было далеко, вообще здесь всегда было потише, без воскресного шума и гама, который обычно доносился снизу, от реки. Гораздо позже, когда в их компании стали появляться личные машины, они распробовали, как удобно почти вплотную подъезжать к старому «обжитому веками» месту для пикников. Тропинка как-то сама собой за годы проложилась такая хитрая, незаметная, от дороги прямо к этому месту между кустов… Они отдыхали, а машины рядом были, под присмотром. Обычно на обратном пути с реки шоферили женщины.

…Сушняк вокруг их кострища был весь обломан, но свежие деревья совсем нетронуты. Костер они всегда разводили на одном и том же месте, кострище заботливо обкладывали речными камнями, щербатыми кирпичами, пару-тройку которых Марек обычно прихватывал со своей вечной стройки, да и бревна для сиденья сохранились еще с тех пор, только чуть позеленели, покрошились в торцах, некоторые были уже заметно тронуты снизу гнилью, яма для мусора тоже как-то непривычно обмельчала и заросла травой… Они всегда любили посидеть аккуратно.

У других обжитых мест, внизу у реки и справа, ближе к дороге, мимо которых к своему месту поднимался по береговому склону капитан Глеб, было грязно, неприбранно. Прямо в черноту бывших костров недавние отдыхающие набросали множество белых пластиковых стаканчиков и тарелок, там же блестели смятые пивные банки, томились в старых холодных угольках не сгоревшие до конца, промокшие, смятые пачки от сигарет… Некоторое тонкие деревья у реки стояли посеченные, без верхушек, некоторые были с бессмысленной жестокостью обрублены на высоте человеческих рук.

«На таганы. Так ведь их легче рубить, даже женщинам…»

Также в мокрых кострищах светились свежие очистки от вареных яиц, кожура апельсинов, валялись огромные раздавленные бутылки из-под газировки и пива, у одного выжженного места были разбросаны останки вяленой рыбы, окуневые хребты, ребра, целая куча чешуи, все это сырое, мятое, гниющее… У крайнего костра, под большой уже неживой ольхой, валялся целый моток проволок от шампанского, ворох крупных и уже подвядших зеленых веток.

«Рубили ведь не сушняк, а живые деревья, бестолочи!»

На их место, видно, с того времени никто так больше и не приходил – битые кирпичи разбросаны, а в костре нет свежего пепла и мелких угольков. Вокруг других-то кострищ была настругана свежая зеленая кора, валялись мелкие светлые щепки. А здесь… Только белеют кучкой в стороне речные ракушки. Наверно, Маришка успела тогда их принести с реки, игралась…

Глеб начал методично ходить по поляне правильными кругами, понемногу удаляясь от разбитого унылого костра. Внезапно он оглянулся, присел у своего же следа и отодвинул ногой мокрый слой на взгорке. Когда освободившийся из-под дождевого наста сухой песок сам стал осыпаться вниз по склону, в нем мелькнули и скатились в глубокий отпечаток две крохотные белые монетки…

Капитан Глеб прислонился к дереву и перевел дыхание.

«Хорошо вчера посидели с Панасом, голова что-то кружится…»

Он еще раз осмотрелся, прошел от старого кострища к бугру, потом через реденький подлесок и кусты спустился на другую его сторону, у толстой давно обломанной по верхушкам корявой ивы остановился – посмотрел на дерево внимательней…

Через взгорок от ивы, метрах в пятнадцати, хорошо просматривалось знакомое кострище. Почувствовав волнение, Глеб начал неторопливо отламывать чешуйки старой коры и тщательно ощупывать дерево на уровне своего пояса, потом попытался ковырнуть крупный завиток коры уже авторучкой, чертыхнулся, спешно достал из кармана домашний ключ и еще раз поддел им, металлическим, трескучую кору. На песок под иву выпала согнутая медная денежка.

«Десять копеек, а там, в песке, были две по пять. Ставки растут…»

Он еще раз пристально посмотрел по прямой линии в направлении кострища и направился к другим деревьям.

…Мокрый песок противно налипал на кроссовки. Было по-прежнему прохладно, но ветер с реки поднимался уже теплый, начали падать капли со стволов старых тополей, влажных с береговой стороны. Изобильная влага скопилась и на еще голых ветках ивняка, больше всего зеленых листьев было на шиповнике и на маленьких рябинках… На откосе сквозь старую серую траву пробивалась крупные ярко-зеленые побеги, пока еще без соцветий, чистотел. Торчали жесткие крупные розетки молочая.

«Кротов еще нет – рано, холодно в этом году…»

А ведь когда-то, пацанами, на майские праздники они уже купались здесь в реке, не по-настоящему, конечно, а так, окунались с головой для выпендрежа, важно было первым решиться, влететь с разбегу в ледяную воду, заорать безоглядно благим и другим матом и прибежать в мокрых трусах к костру, к своей компании, быстрей греться… Но в школе они обязательно хвастались на следующий день: «Купались, ты чего, не веришь!»

На откосе, в сыпучем песке рядом с монетами блеснула изогнутая стекляшка… Боковинка банки, с частью донышка, кривая, «в талию». Очень знакомая банка из-под кофе.

«Кто и по какому поводу баловался на здешней природе таким благородным напитком?»

Вопросов было много, а правильных ответов ни на один из них пока еще не нашлось. Каждую секунду приходилось останавливать себя и задумываться о недавних находках и догадках. Ужас предстоящих событий заставлял его низко наклонять голову и никуда в эти минуты не спешить.

…Глеб уже спускался с травяного бугра к асфальтированной дороге, когда заметил в овраге в затишке стаю дремлющих бродячих собак. Солнце к этому времени уже немного выглянуло из-за прозрачных негустых облаков, пригрело. Только один крупный серый зверь лениво приподнял голову, отмечая его шаги.

Мимо лица Глеба почти одновременно неровно пролетели пчела и бабочка-капустница. Песок на поляне и на тропе уже почти весь высох и легко осыпался с кроссовок. Глеб несколько раз топнул, отряхивая обувь.

«Понятно. Но пока не все… Еще одна неприятная загадка пинком открывает дверь в мою безмятежную личную жизнь. Печально, но говорить об этом в ближайшие дни мне придется много, а слушать – еще больше.»

Подъезжая на такси к городу, капитан Глеб Никитин отметил про себя, что, оказывается, очень обидно, если первого скворца замечаешь не в романтической березовой роще, свищющего трель-гимн новой жизни, а когда он, этот долгожданный весенний гонец, суетливо и жалко роется в недостойной его придорожной помойке.

Пятница. 12.15.

Церковь

Через прутья массивного забора Глеб наблюдал за Виталиком, провожавшим к воротам церкви жену и двух бабулек, дальних даниловских родственниц, которые приехали позже.

Антонина еще в машине заботливо предупредила его, что Жанки не будет ни здесь, ни на кладбище.

– Она и так каждый день на могилку-то дочкину ходит. А в церковь она потом одна как-нибудь придет, да и дома ей сегодня нужно за всеми присмотреть, приготовить все как надо…

Как ни уговаривала его чета Панасенко, Глеб с ними не пошел.

– Муторно мне и так, без этих завываний…

Почти сразу же из-за тяжелых дверей выскочил и Виталик.

– Ну его, темно там. Говорят, что минут на сорок вся эта процедура растянется, может, и на час.

По пронзительно голубому небу стремительно летели куда-то белые облака. Ветром пригибало вершины высоких берез, безо всякого особенного порядка и принуждения расположившихся давным-давно вокруг церквушки. Впрочем, внизу, ближе к траве, было безветренно и тихо.

Стены старого здания, единственного, которое помнил здесь Глеб, совсем недавно аккуратно выкрасили розовым цветом, резные колонны по углам и оконные наличники выбелили. Именно в этом здании, судя по потертому асфальту и расхоженным к нему тропинкам, всегда и проходили многочисленные церковные службы. Рядом возвышалась новая, белая с золотом, колокольня, нижние окна которой были заколочены рваными кусками фанеры. Около боковой двери новостройки все еще стояли большие баки с краской и остатки строительных лесов.

Какой-то мужичок неспешно и не очень аккуратно косил между памятниками и осевшими могилами неровную траву.

– Пятница, пятница, пятница-зарплатница… Покурить бы тут как поприличней, – Виталик тоскливо огляделся.

– Пошли побродим.

Они неторопливо зашагали вокруг церкви по чистым, очень ухоженным дорожкам старого кладбища.

Виталик молчал и, задрав голову, рассматривал золотые купола на голубом небе. Глеб улыбнулся, вспомнив, как в детстве они гоняли зимой через это место – тогда не было ни заборов, ни тропинок – на лыжах, правда, по нижнему краю кладбища, а летом – на рыбалку на речку Бузянку. По таинственной глухой территории они всей командой уговаривались бегать только днем! И то – черные чугунные кресты и высоченные мраморные памятники, с ангелами, со строгими глазами святых, давили, пригибали к земле, заставляли поминутно, с замиранием сердца, растерянно оглядываться; в жуткой жирной зелени гигантских лопухов и борщевика выше их роста непременно, как ему тогда казалось, таились мертвые старухи. Почему-то в эти быстрые минуты, когда они гурьбой торопились пробежать через кладбище, ему всегда хотелось подольше задержать дыхание – и не дышать! Глеб смутно помнил, что церковь была всегда заколочена. Или только ее некоторые окна? Но то, что раньше старый погост был очень неухоженным и дряхлым, он помнил точно.

Панасенко выкурил за старой березой папиросину, спрятал окурок в сорванный лопушок, зажал в руке. Покрутил головой по сторонам.

– Смотри, Глебка, какие купчины здесь лежат!

На старых черных камнях солнце удивительно чисто и ясно просветляло резные буквы: «Симеон Гордеевич… жена его Евдокия Феодоровна Гордеевы», «Корчевской купец Петр Степанович Субботин… жития 73 г. Корчевская купчиха Екатерина Ивановна Субботина, жития 96 г.».

Виталик ползал по густой траве, рассматривая очередной приземистый могильный камень. Читая вслух для Глеба, не уходившего в заросли с чистого асфальта, он с трудом разбирал непривычные буквы старых надписей.

– Юная роза… лишь развернула алый шипок…, вдруг от мороза в лоне уснула. Свянул цветок. Милой моей дочери любящий отец. Города мещанин Иван Никитин Воробьев.

Виталик заполз за оборот камня.

– Здесь покоится прах девицы Анны Ивановны Воробьевой. Родившейся 1853-го 7 ноября… скончавшейся 1869-го 11 мая. Жи… жития ей было 15 лет 6 месяцев и 5 дней.

– Смотри, смотри, Глебка! Девчонка ведь еще совсем она была, от чего же так? От чахотки, наверно, раньше-то ведь при царе чахотка вроде была распространена в России… А родители-то, небось, как убивались по дочке-то своей! Вон какую махину отгрохали и надпись такая растроганная! Чего ты там застрял? Чего-то интересное нашел?

Капитан Глеб молча стоял у высокой, в полтора роста, сильно покосившейся мраморной пирамиды. На черной полированной поверхности не было ни дат, ни фамилий, только короткая надпись. Виталик встал рядом с ним.

– Ну и чего тут?

– Смотри – «Младенец Лизонька 2 лет». Уверен, что у этих родителей горя было ничуть не меньше…

На всех могильных камнях, которые можно было рассмотреть с дорожки, не заходя на траву, были очень старые даты. Самые поздние – послевоенные. Глеб отметил про себя, что несколько надписей, сделанных в сороковые годы, расположены на неправильных гранях больших гранитных монументов. Потом понял, что первоначальные тексты на фасадах этих камней были не очень аккуратно, но начисто сбиты.

…Выходившие из дверей храма люди не обращали на них внимания, как, впрочем, не особенно-то глядели при этом и друг на друга. Прихожане суетливо проходили по асфальту дорожек мимо, смотрели себе под ноги, шептали что-то знакомому попутчику рядом, на встречных даже не подымали глаз.

Мужик-косарь отвлекся от тщательного уничтожения остатков бурьяна и направился в дальнее здание, бревенчатое, солидное, но почти безоконное. Глеб посмотрел на него еще раз тогда, когда тот возвращался с миской соленых огурцов, поверх которых лежали разнокалиберные куски черного хлеба, очищенные вареные яйца и перья зеленого лука.

– Уважаемый, а как бы нам всю эту красоту пофотографировать? Или у вас тут запрещается?

Мужичок перестал принюхиваться к содержимому своей миски и поднял равнодушные глаза на капитана Глеба.

– К батюшке, к батюшке все это… Как он благословит – и хорошо… Там их двое, батюшек-то, батюшка Алексей и этот, как его, Федор. Ага…

Мужик освободил одну ладонь от миски, мелко перекрестился, кивнул на землю и торопливо скрылся за кустами на повороте дорожки.

Виталик громко сглотнул, провожая взглядом удаляющиеся огурцы.

– Ты как? У меня трубы горят, хочется чего-нибудь полезного, холодненького…

Из больших дверей старой церкви показались знакомые.

Виталик подскочил к жене, замахал ручками, внимательно выслушал ее, кивнул головой, потом вприпрыжку подбежал к Глебу.

– Все, Глебка, Антонина моя с бабульками сейчас поедут со всеми на новое кладбище на автобусе, там места еще есть…

– Где?

Виталик в недоумении сначала раскрыл рот, потом догадался.

– В автобусе, а… Да ну тебя, Глеб, не сбивай ты меня!

– Ясней выражайся – не будешь нервничать сам и других ненароком не обидишь.

– Короче, они все едут на кладбище в Покрова, а нам с тобой Антонина велела гнать к Даниловым домой, помогать Жанке и ее старушкам расставлять столы. Они сами там с мебелью не справятся. Машину поставим в гараж – и к ним. Пошли, пока никто на хвост не сел!

– Сейчас, я на минуту.

Капитан Глеб заметил в толпе людей, сходящих с крыльца, человека в черном одеянии и двинулся к нему.

Женщины в возрасте и старушки в платочках и косынках, выходя из здания, неловко и торопливо поворачивались лицом ко входу и крестились, глядя на церковную дверь. Некоторые спешили подойти к священнику, молодому светловолосому мужчине в очках с золоченой оправой. Они кланялись ему, он привычно осенял их крестом, участливо что-то говорил каждой. Пробирающегося сквозь толпу загорелого нездешнего мужчину он цепким взглядом отметил сразу же.

Глеб остановился, ожидая окончания беседы батюшки с прихожанками, потом двинулся ближе.

– Отец…

– Батюшка, – мягко поправил его священник. – В чем нужда, сын мой?

– Всего лишь вопрос, батюшка. Удобно ли нам с коллегой фотографировать храм и старые могилы?

Собеседник деловито сверкнул стеклышками очков.

– С какой целью? С коммерческой? Какое представляете издание?

– Нет, что вы. Я частное лицо, родом из этих мест. Хочется память для себя оставить. Так благословите, батюшка?

Тот сразу как-то поскучнел ликом, засуетился.

– A-а, так вот, значит… Да, да, конечно, благословляю, безусловно, да-да…

Молодой батюшка, потеряв интерес к дальнейшей беседе, отвернулся и ловко перекинул тонкий кожаный портфель из руки под мышку. Тут же с достоинством, не нагибаясь, совершенно неуловимым движением привычно нырнул ладонью куда-то под рясу и вытащил наружу стильный мобильный телефон.

– Да, я слушаю. Нет, буду вовремя, как договорились…

Глеб Никитин нетерпеливым взмахом руки еще раз привлек его внимание.

– Кто благословил-то меня? Отец?..

– Алексей. Отец Алексей, сын мой. – Священник, не отрываясь от телефона, кивнул Глебу и простился с ним и с его проблемами усталым взглядом.

– Привет, путешественник.

Глеб обернулся. Тот, кто его окликнул, черноволосый, худощавый, начинающий лысеть мужчина, протягивал ему руку.

– А, Марек! Привет, как дела?

– Да так, потихоньку, хоть удавись… Ты надолго к нам в этот-то раз? Посидели бы, что ли… Или тебе, как всегда, некогда?

– Ну почему же – на доброе дело всегда время найдется. А ты чего такой смурной, у тебя же вроде всегда все по плану шло? Или как?

Марек вяло махнул рукой.

– Да… самочувствие хреновое, а все остальное – так себе, движется понемногу. Жизнь какая-то дурная настала: полоса черная, полоса белая…

– Не все так плохо, дружище. С точки зрения дальтоника твоя жизнь – радуга.

– A-а, брось ты, не до анекдотов мне сейчас.

– Ну, в таком случае нам с тобой действительно необходимо посидеть. Есть приятное практическое предложение – завтра в «Поплавке». А?

Азбель еще раз нерешительно отмахнулся.

– Не до этого мне сейчас. Давай как-нибудь потом. Да вот, Глеб, познакомься – это моя жена, Галина.

К Мареку подошла и встала рядом, плотно взяв его под руку, высокая молодая женщина, с хорошим макияжем и в роскошном, декольтированном совсем не траурно, платье.

– Галочка, помнишь, я тебе рассказывал про нашего знаменитого капитана-бродягу? Вот он – Глеб Никитин, у нас в городе собственной персоной.

Галина с очевидным интересом рассматривала голубоглазого незнакомца.

Крупная голова, чуть седые короткие волосы на висках, сильные покатые плечи, аккуратные ухоженные руки, рост чуть выше среднего, одет не дорого, но хорошо…

– Здравствуйте, путешественник. Вы просто обязаны прийти к нам в гости! Ну не сегодня, разумеется, но в самые ближайшие дни, правда ведь, Марк?

…Когда капитан Глеб проводил чету Азбелей к их машине и подошел к старенькому микроавтобусу, Виталик уже вылезал из-под открытого капота. Вытер руки приготовленной чистой тряпочкой и, прищурившись, спросил приятеля:

– Чего ты попа-то так долго терроризировал?

– Уточнял, можно ли с грешником-обжорой в одной автомашине по утрам ездить.

Пятница. 13.05.

В машине

В приоткрытые окна микрика врывался замечательно прохладный солнечный ветерок. Виталик бодро рулил, одновременно доставая из многочисленных карманов суконной жилетки семечки.

– Хочешь семушек, а?

– Ненавижу. Грязное, неопрятное занятие, особенно если кто-то чавкает эти… «семушки» на людях. Если уж тебе невмоготу без них – запрись на своей кухне и грызи.

– Так вкусно ведь. И вообще…

Виталик слегка обиженно хмыкнул, обтер по очереди ладони о жилетку и, перехватив поудобнее руль, присвистну.

– Послушай, Глебка, раскрой наконец мне тайну: почему это у тебя никогда не болит голова с похмелья?

Заметив, что Глеб улыбается, Виталик завертелся на своем водительском месте.

– Нет, ты скажи, ты объясни уж мне, такому неотесанному, пожалуйста! Я требую! Вместе же ведь с тобой на мероприятиях и пьем, и закусываем, а ты всегда утром как огурец! Или таблетки какие специальные зарубежные принимаешь?

– Ну, если для тебя эта информация так принципиально важна, то, конечно, мне придется все подробно объяснять. Как хорошему другу. И как приятному собутыльнику.

Небольшая пауза только подзадорила Виталика. Он нетерпеливо поглядывал на спутника, но молчал, робея спугнуть птицу удачи.

Капитан Глеб неопределенно повел в сторону рукой.

– Знаешь, когда люди хворают, они не работают, валяются дома на больничном. Правильно же? Правильно. А когда занятой человек работает – он не болеет, потому что ему некогда. Вот и моя голова всегда по утрам в действии, думает, – значит, она не может в это время болеть… Логично?

Виталик надулся.

– А мои мозги, что, по-твоему, только на следующий день начинают работать, так что ли?

Конечно, ему было вдвойне обидно. Не получить чудодейственный рецепт вечного головного здоровья да еще и слышать, как Глеб при этом хохочет!

– Ладно, ладно, не пыхти. Знаешь ведь сам, что я с детства не тренировался в успешном распитии спиртных напитков. Просто так с организмом получилось…

– Повезло, – вроде как простодушно перебил его Виталик.