Текст книги "Сломанные куклы"

Автор книги: Александр ВИН

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

А Вадим-то с Жанной, когда приезжали, так они и поговорят всегда со мной, и почаевничаем вместе. Она-то всегда на веранде, в той кухоньке, приготовит нам чего-нибудь перекусить, на стол все так красиво поставит…

Махнув рукой, капитан Глеб прервал Серегу. В его голосе появились неожиданные и поэтому неприятные для Серова жесткие, «допросные» интонации.

– И все-таки, когда Азбеляна-то ты в последний раз видел?

Серов разом притих и, смущенно подергивая в руках какую-то подобранную с пола веревочку, исподлобья посмотрел на Глеба. И не прежний он был сейчас, в гостях-то, и не школьный… Глубоко загорелое лицо, резкие скулы, пристальные, совсем не добрые глаза. «Строгий он сегодня какой-то… Неужели обо всем сможет догадаться? Лучше бы коньяк в своей загранице пил, чем у нас тут копаться… Не может же он так вот, просто…»

– Ну… Сегодня он приезжал. Рано утром. Суетился тоже, улыбался весь… Поговорили немного. Ну так, по нашей с ним теме. Все. И он уехал.

– Поговорили, ладно, понятно. Что он у тебя еще делал? В дальнюю комнату не заходил?

– Я ему червяков накопал, для какого-то знакомого ему срочно нужно было, на рыбалку, вроде тот приехал неожиданно, из Москвы. А у меня выползки-то всегда есть, даже по холодку, около навоза… Ну я и набрал ему банку. Марек-то сам в это время искал гвоздодер в той комнате, попросил его у меня на время.

– Во сколько он здесь был? Долго?

– Рассвело уже, как он приехал, солнце было уже хорошее. Часов в восемь-девять, может —, пораньше. Банку-то я ему неполную выползков набрал, он все торопил, не стал дожидаться, пока я еще навозниками банку-то ему доберу. Ну, сразу же и уехал. Обнялись, попрощались, он и уехал. Смеялся еще, что на лето ко мне переедет, витамины, говорит, килограммами теперь есть будет. Ну, вот так. Вроде все.

– Ты почему тогда на шашлыках со всеми не был?

Глеб Никитин вовремя взял Серова за плечи. Тот внезапно обмяк и начал валиться мимо дивана.

– Воды дать? Серега, воды, говорю, принести?

Серов помотал головой. Сам сделал неуверенный шаг до дивана и привычно опустился на него.

– Я… – его голос прерывался. – Меня… Они…

– Говори громче, внятно. Почему в тот раз не поехал со всеми?

– Я… обиделся тогда, понимаешь. Гера говорил, что они планировали крупно поговорить там между собой, на шашлыках-то, а я им буду вроде как мешать. Ну, они ведь все деловые, а я кто сейчас для них…

Не входя в круг абажура, несмотря на то, что Серега с жалкой надеждой и тщательностью пытался рассматривать его лицо, Глеб продолжил:

– А почему ты считаешь, что спрашиваю именно про тот раз? Может, я о чем другом? А, дружок? Про что именно я у тебя интересуюсь?

Серый задыхался.

– Когда взрыв… Меня там не было, поверь! Я вечером, перед всей этой бедой, нажрался с мужиками в городе, мы праздник отмечали, я тогда еще полтинник серебряный на обрыве нашел… Дома я тогда был, дома, понимаешь! Бухой я был, не взяли они меня тогда с собой! Кому я такой там был нужен… У них ведь свои дела, у них все по жизни получается!

Истерика, тщательно сдерживаемая Серовым с самого начала разговора, прорвалась в полумрак маленькой неухоженной комнаты. Он одновременно тер глаза и сморкался, некрепко зажимая розовый мокрый нос грязноватыми пальцами.

– Ладно тебе. Хватит, – Глеб тронул Серова за плечо. – Рогатка-то тебе зачем?

– Чего?

Серый старался понять, о чем его спрашивает Глеб.

– Говорю, рогатка чья на стене висит? Ты что, с ней на местных помойных хищников охотишься?

Нестрашная, хоть и неуклюжая шутка заставила Серегу хлюпать носом пореже.

– Да это Женька мой, сын, прибегает иногда сюда, редиски в парнике выдернуть, морковки, ну, все такое. Когда захочет, стреляет по яблокам, по воронам, дома-то ему рогатку не разрешают… Тогда, ну, когда это все было, он мне и рассказал про девочку-то… Они же в одном классе учились.

– Перед тем случаем ты только с Даниловым разговаривал? Он тебя тогда отшил?

– Да. Кричал сильно, говорил про то, что я пьяный, чего-то еще, не помню…

Марек тогда тоже приезжал, за день до этого. Он тоже тогда червей копал, сам выбирал, каких ему нужно было. У меня же и навоз есть, я всегда из коровников привожу, и компост, его-то мадам не позволяет ему навоз держать около особняка. Он-то хотел тогда первым поехать на место, часа за два-три. Ну, как всегда, говорил, что приготовит все там для костра, а потом донки поставит, порыбачит немного, пока все не подъехали. Я с ним еще поговорить тогда хотел, по личному вопросу…

– Что это за интим такой у вас с ним случился, объясни, пожалуйста?

Сглотнув и плотно утершись рукавом телогрейки, Серов помедлил с ответом.

– Денег я у него попросил. Помнишь, я тебе давно как-то говорил, что у моего Женьки малокровие? Ну вот, подтвердилось, серьезно у него с кровью-то. Операция нужна срочно, типа переливания что-то. Можно и у нас в стационаре сделать, но, говорят, лучше в Москву свозить.

Вот я набрался наглости, у Марека денег-то и попросил. Он тогда червяков копал, не особо отвлекался-то, по ходу мне объяснял, что деньги вроде как ему самому на здоровье скоро понадобятся, что да, есть у него финансы, но на другие цели, на дела важные приготовлены и все такое.

Марек тогда еще деньги вытаскивал из кармана, показывал мне. Четыре пачки евро у него с собой были, десятками. В банковских упаковках, все чин по чину, проверенные, с печатями. Смешные такие деньги… Пачки все такие толстенькие были, покороче, чем доллары, и бумажки не совсем новые, потертые. Но не дал он мне в тот день ничего. А я, говорю же, пьяный был, разозлился на него тогда страшно.

– Понятно. А кто обычно с костром у вас на пикниках возился?

– Так ведь по-разному бывало, когда как. Кто раньше смог приехать, тот и разжигал, дрова готовил. Когда мы еще вместе на шашлыки-то ходили, я всегда костер прибирал. Любил, чтобы все аккуратно было. За сезон раза три-четыре холодную золу выгребал, выбрасывал в сторону, в кусты. За зиму-то пепел обычно сам проседал, да и ветром его сдувало…

– Аккуратно, говоришь? Это хорошо. Теперь послушай меня.

Капитан Глеб переломил о колено несколько некрупных веток и засунул их в жерло печурки. Огонь ярко и четко осветил его решительное лицо.

– Кто-то этот взрыв устроил. Нарочно. Я в этом уверен. Человек вздумал попугать наших мужиков или кого-то искалечить, машины их попортить… Всякое может быть. Но дело не смешное, криминальное. Значит, результат этого фокуса кому-то был очень нужен. Повод должен быть достаточно серьезным, чтобы на такое решиться.

Бизнес, личная неприязнь, скорее ненависть. Обида. Месть. И этот «кто-то» знал про наше место, прекрасно был осведомлен о порядке действий, когда мы, скорее вы, приезжали в последние годы на пикники. Кто куда ходил, где ставили машины… Значит, свой.

Не обращая внимания на протестующий жест Серова, Глеб Никитин уверенно и методично продолжал выкладывать свои резоны.

– Кто мог подложить в наш костер снаряд? Кто из наших общих знакомых имел в последнее время серьезные конфликты по бизнесу? Кого не было в момент взрыва у костра? Кто никак не пострадал при взрыве? Кто не остановился на этом и продолжает мстить? Кто сегодня утром имел возможность стрелять в Назара? Может, это все наш любимый Марек Азбель, а?

Серов раскачивался на диване, обхватив опущенную голову руками.

– А что? Банка из-под кофе в костре его любимого сорта. Факт. С Назаром он без меня уже по этим злополучным рыболовным участкам сцепился. Тоже факт. Кстати, тебе лучше и не знать, сколько этот бизнес стоит. Приехал он тогда на место раньше всех. Костер разжег и убежал рыбачить. А?

Глеб дошел до окна, потом вернулся к столу.

– Марк во многих местах на реке бывает, мог где-нибудь на размыве мину выкопать. Допустим, он вечером приехал на наш берег, спрятал в кострище снаряд. Ладно. Утром дождался, когда приедет Назар, разжег дрова и ушел в затон, наказав тому поддерживать огонь…

– Вот только не пойму – откуда в том костре взялась мелочь? Посмотри-ка на меня, Серега! Да не так! В глаза смотри, внимательно, как тогда, в школе. Ты случайно не видел у Марека в магазине кофейную банку с мелочью…?

Слабо держа голову на уровне наклоненного к нему лица Глеба, Серов пробовал протестовать.

– Не мог так Марек поступить, не такой он… Марек хороший. Ты вот ведь не знаешь, а он мне денег обещал! На операцию Женьке! Как я у него и просил тогда… Сегодня-то он как раз и приезжал ко мне насчет этих денег. Обещаю, говорит, дружбан, вместе вылечим твоего пацана… Про здоровье еще говорил, что оно для всех важная штука, да. Еще потом дать обещал. Вот, денежки-то, считай, у меня теперь есть! И своих немного…

Серега сполз с дивана на пол и, стоя на коленях, стал копаться под одеялом.

– Вот, смотри! А ты на Марека так.!.. Не надо так на него! Теперь я сыну деньги отвезу, теперь он живой и здоровый будет! Я снова работать пойду, тещу упрошу снова на зверюшник меня взять, теперь-то я сдравлюсь, умею же, не хуже ведь… А ты!.. Я ведь тебя так ждал, Глеб…

– Лучше этому подонку признаться во всем самому. Если нагадил что по глупости – имей мужество сказать об этом вслух, объясниться перед всеми. Улик достаточно, чтобы ему не поздоровилось. Судить гада будут, с милицией приедут!

– А Марека-то тебе зачем касаться?

– Ты для начала успокойся. Умойся как следует. Посмотрись в зеркало. Ты часто подходишь к зеркалу, Серега? Может, стоит почаще, а? Никто твоего любимого Азбеля пока трогать не собирается. Над тем, что ты сейчас мне рассказал, я подумаю. Крепко подумаю. Обещаю.

Капитан Глеб сел напротив Серова и положил руки ему на колени.

– А теперь, огородный мой Робинзон, когда я тебя покину, приводи себя окончательно в порядок, будь на месте. Кстати, завтра вечерком у Виталика Панасенко мы все вместе посидеть собираемся. Я думаю, что стоит поговорить нам по-свойски, прояснить общий горизонт, а то непорядок какой-то получается. Приезжай и ты обязательно. Будем ждать. И чтобы больше никаких соплей, никаких комплексов! Никого не слушай – тебя приглашаю я. Лично. Понял?

Продолжая глядеть на Глеба блестящими от слез глазами, Серов покорно кивнул.

– Лады. Тогда я потопал.

– Давай провожу тебя до ворот-то… У меня же керосинка здесь есть, посвечу под ноги, темно ведь уже.

– Не надо, обойдусь. Собак у вас тут на ночь в свободный поиск не выпускают?

– Да не, не выпускают… У нас на дачах-то дежурит один омоновец, с доберманом, подрабатывает иногда, но он только во вторник будет. А сегодня нет, сегодня сторож без собак. Ну, прощай…

Безразлично и невнимательно перешагивая через блестевшие лужи, капитан Глеб Никитин зябко сжимал кулаки в карманах. Вспоминалась так и не выпитая водка на грязном столе.

«Так и есть! Ты промедлил, светло-серый…»

Звонок мобильника застал Глеба уже за воротами дачного общества, на остановке, где он минут пятнадцать с поднятой рукой жмурился на яркий свет фар и уворачивался от брызг пролетавших мимо него по окружной дороге грузовиков.

– Алло… Кто? Галина? А, ну да, узнал конечно. Что? Какая машина? Сбила машина? Кого? Марека?! Где? Нет, где он сейчас?! Дома? Хорошо. Нормально, говорю. Давайте завтра, в гостинице. Да, у меня в гостинице. Часов в одиннадцать вам удобно будет? До завтра. До свидания.

Капитан Глеб невольно отшатнулся, когда около него притормозила фиолетовая «девятка».

– Куда тебе, парень?

ОЖИДАНИЕ

…Долгожданная громкая музыка, одновременно грохочут медные трубы и пищат маленькие скрипки… много света вверху и вокруг, скрип паркета под шагами крупных мужчин, тонкий стук каблучков изящных женщин, разноцветные блики бриллиантовых украшений переливаются по близким блестящим колоннам… Странные почтительные слова, медленные поклоны и твердые руки.

Пробел. Промежуток без слов и событий. Мокрая улица, сильный дождь, глухие выстрелы. Кто-то пробежал рядом, визг машины на повороте… Все это вдали, смутно и ненужно… Потом подробности – кожаная сумка в кустах – деньги, много денег, ровные пачки долларов!!! Сколько же в такой сумке может быть денег? Миллион долларов? Нет, лучше два! Пусть будет ровно два миллиона четыреста тысяч… А сколько это все весит? Килограммов двадцать, тридцать… Ничего, пусть так… Не очень тяжело… Как унести, где спрятать?.. Лучше в лесу… дома не надо. Хорошо, что под руками есть большой прочный пакет, – часть денег переложить в него, никто и не запомнит – без сумки ведь, вроде как с цветным пакетом, за продуктами… за остальными деньгами нужно будет приехать потом… Нет, потом их брать опасно – могут выставить засаду. Унести сразу… Ничего, и не очень-то и тяжело, вроде бы и не тридцать, а всего двадцать, от силы двадцать два килограмма… Да и пакет должен выдержать, с ручками… Вы-ы-держит! Так, а сколько пачек-то всего? Если конкретно пересчитывать… нет, не здесь, здесь могут заметить, быстрее унести домой, никто не должен… там пересчитать… потом упаковать плотно – и в лес. Не все, конечно, часть оставить, менять понемногу на рубли в мелких уличных конторках… Опасно – могут быть меченые или переписанные номера. Выследят… Изредка ездить в Москву, там обменивать… Какой размер пачек-то? Сантиметров двенадцать? За один раз можно будет безопасно взять…

И утром опять снились деньги. Если бы это все получилось – можно было бы сделать такое!.. Деньги, большие деньги, настоящие деньги, а не эти медяки…

Внизу, глубоко, блестит золото… Тяжело, много не поднять, не хватает воздуха, сзади, из-за плеча, подплывает страшная черная рыба…

Суббота. Поздний вечер.

Улица Фурманова, дом 11а

– Борщ будешь? Я поставлю, подогреется быстро… Майонез-то, представляешь, как подорожал в последнее время, масло растительное тоже вон куда поперло?!

Маленькая кудрявая старушка мягко и неслышно протопала мягкими вязаными тапочками по чистеньким половичкам в кухню, почти сразу же выглянула из-за неприкрытой двери веселым личиком.

– Откуда ты, милый мой, такой изгвазданный-то появился?

Действительно, кроссовки Глеба, все в подсохших кляксах садоводческой грязи и городских луж, уж очень сильно и заметно нарушали аккуратное пространство крохотной прихожей.

– С задания. С боевого подвига.

– Вона чего! Когда приехал, говорил ведь, что на диване нынче все дни лежать будешь, да за пескарями поедешь на Бузянку, а сам-то по ночам не пойми чем занимаешься. Подвиги он двигает…

Старушка иронически удивилась.

– Мам, ты только не переживай.

– А чего переживать-то! Живой, не выпивши, – и то ведь хорошо. Давай ванну наберу, погреешься, или как? Рубашку снимай, простирну тоже, чтобы второй-то день не носить…

– Мам, брось! Не надо ничего мне стирать! Я в гостинице отдам в прачечную, так удобней.

– Ну вот, удумал еще! Удобней! Нешто там чужие-то люди хорошо сделают! Рукава-то все растреплют, а ворот таким же грязным, непростиранным и останется! И носки снимай, быстро…

Силу и волю у человека отнимают в большей степени не холод, не голод и не страшные лишения, а то, когда вокруг него все долгожданно становится мягким, теплым и чистым.

Капитан Глеб, посмеиваясь, сдался без особых встречных условий, быстренько нырнул в старый спортивный костюм, который матушка сохраняла к его приездам чистым и глаженым уже долгие годы, и босиком прошлепал в ванную.

Через дверь донеслось опять ласково:

– Коврик положи под ноги-то, чтобы не холодно было на пол мокрому вставать… Селедочки-то тебе почистить? У меня картошка еще с обеда осталась.

– Согласен.

Горячая вода была действительно хороша. Но ванна, их чудесная домашняя ванна, когда-то в детстве просторная, как океан, опять оказалась маленькой… Пришлось в истоме плавно согнуть ноги в коленках.

Стукоток ножей и вилок на кухне был мил и неспешен. Там же еще бормотало местным негромким голосом радио.

Зная, что нет рядом никаких забот и неприятностей, Глеб уснул.

И пробуждение его было таким же плавным и несерьезным.

– Эй, мореходец! Жив ли ты там? Не потонул?

– Не, мам, у тебя здесь погибнуть никак нельзя! Глубины не те.

– Выходи, выходи, давай! Почти час уж как без ответа бултыхаешься! Хватит. Давай быстро за стол, остывает уже все!

Тридцатилетние табуреточки поскрипывали, знакомый рисунок потертых фаянсовых тарелок обещал привычные вкусы и запахи.

– Селедочки сейчас тебе положить?

– Мам, давай-ка я лучше начну с борща.

Старушка села напротив и, опять просияв тихой усталой улыбкой, поставила бледные руки под свое морщинистое лицо:

– Кушай, кушай…

Здесь не нужно было что-то изображать или притворяться. Глеб просто плотно и вкусно поел.

– Похоронили-то они Маришку где?

И траур в эти минуты был тоже неуместен. Прожевав, Глеб нахмурился, желая быть точным.

– Не знаю, мам, забыл уже здесь многое… Виталик говорит, что на каком-то новом кладбище, в Покровах вроде. Про остальное не знаю.

Совсем было пригорюнившись, матушка вдруг легко взмахнула ладошкой:

– Дак это же хорошо! В Покровах-то и храм от новых могилок недалеко, видно его через березки, и от дороги совсем рядом, идти если. Автобус туда тоже хорошо ездит, утром и вечером по два раза. В прошлый-то раз, когда дядьку Васю Сизова хоронили, там глины по осени было много, с ближнего-то краю, а сейчас уже, небось, песку все больше на могилках-то, если к деревьям будут дальше копать… А кто на сороковинах-то у них был?

– Много людей. Знакомых человек пять-шесть.

– Ну и ладно.

Железный чайник потихоньку начинал бренчать на электрической плите тонкой помятой крышкой. Глеб ждал еще вопросов. Чудесная и долгая ванна помогла сосредоточиться, как всегда. Он уже знал, что будет отвечать. Лгать матушке было неправильным, да и не хотелось.

– Что-то там у ребят-то твоих, не ладится, что ли, если ты переживаешь так сильно?

– Да, мам, нехорошая история произошла. Вдобавок и у Назарова с женой немного не так получается, и Жанна никак в себя после всего этого не придет… Еще и Марек интересную супругу себе выбрал.

– Ты бы лучше сначала со своей семейной жизнью разобрался… – матушка поднялась переставить тарелки. Горячую мисочку с отварной картошкой и намасленную селедку поставила перед Глебом. – Решил бы сначала свои непонятности, а потом бы уж и чужим людям помогать бросался.

– Чего ты встреваешь-то? Сами бы меж собой понемногу и разобрались, небось, не маленькие… А что, если не получится у тебя помочь-то им?

– Очень хочу, мама, чтобы получилось. Очень.

Все шло по плану. Все было вкусно и знакомо. Глеб улыбался про себя, чувствуя легкость и силу в чистом и теплом теле. Матушка, шурша вязаными тапочками, взялась наливать себе чай.

– Виталик один и остался путный-то у вас. Хороший мужичок, хозяйственный. Он все так же на производстве-то и трудится, да?

– Ага.

– Что ж ты теперь, из-за этих забот-то, на рыбалку свою никак и не выберешься? А ведь отдыхать домой приехал… Не забудь, нам с тобой еще к тете Тоне в гости сходить бы надо, она завтра возвращается, за котами-то своими любимыми ко мне придет, все равно про тебя спросит, обязательно ведь захочет увидеть. Тортик купить какой бы надо.

– В прошлый-то раз… – добрая старушка опять удивительно славно просияла лицом, – перед отъездом, за день, по-моему… да, за день, вспомнила! Собрались мы тогда у меня, подруги наши еще из «каскадника» пришли, провожать-то ее… Вот и стали в лото играть. Так она, Тонька-то, шесть рублей у всех у нас выиграла! Представляешь, еще и смеется над нами, жухало еще то! Мы ее проверять два раза хотели, так она ка-ак смахнет все поставки с карт-то своих и кричит сразу же: «Все, все, я выиграла!»

– Ты чай или кофе свой будешь, на ночь-то глядя?

– Чайку, мам, вместе с тобой.

– Сейчас чашку твою любимую достану.

И чашка, и тишина…

Как будто за стенами этой маленькой квартирки не было ничего страшного и неправильного; не злились друг на друга неплохие знакомые люди; не скрежетали по близким душам глупые и грязные деньги…

– Вот, смотри, какие я шкарпетки Тонькиной внучке из старой-то шерсти связала! Скоро два исполнится, такая шустрая пампушка бегает!

Глеб с удовольствием подержал в руках крохотные пушистые башмачки:

– Молодец ты, мам.

– А то не молодец! Тонька-то сроду вязать ничего не умела, вот я и придумала ей для внучки-то подарок такой сделать. Тонька же ее только чупсами да сникерсами все время пичкает, а вещицу какую-никакую ребенку никак не догадается купить!

Потом они пили чай молча. Матушка немного похрустела карамелькой, Глеб же просто наслаждался вкусом крепкого напитка.

– Ты вот приехал, отдыхаешь тут, а работа твоя как? Не в отпуске же, небось, числишься? Кто-то тебя подменяет там или как?

– Секретарь у меня есть, мам, хороший. Со всем справляется.

– Секретарь?! Мужик, что ли?

– Нет, что ты! – Глеб белозубо расхохотался. – До этого я еще не дошел. С моими делами в мое отсутствие справляется женщина. Хорошая… Звать ее Наталья Павловна.

Старушка сверкнула на него по-над чашкой зорким взглядом.

– Наталья, говоришь… Молодая? У вас с ней что, отношения?

Смеяться от души было и приятно, и интересно. Глеб ликовал, наслаждаясь домашним уютом.

– У Натальи Павловны со своими детьми отношения и с мужем-майором. А мне она просто помогает.

– Просто, просто… Знаю я тебя, зимогора этакого!

– Не гневайся так, о лучезарный микроскоп души моей!

Не в силах терпеть дальше свою напускную серьезность, матушка хихикнула сквозь тонкие морщинистые пальцы.

Ради этой улыбки он был готов на многое.

– В гостиницу сейчас-то? Или как? Поздно ведь…

Почему-то пряча глаза от кухонного света, Глеб, помедлив, ответил.

– У тебя я сегодня останусь. У тебя, моя родная, здесь, дома. Не волнуйся.

– А котята как же? Опять ведь придут тебя беспокоить, как в прошлый раз…

С беспомощной надеждой матушка теребила в руках небольшую кухонную тряпочку.

– Этих злобных и рычащих по ночам котов я выброшу в прихожую! – подняв двумя пальцами младшего котенка за шкирку, Глеб сделал для него грозные брови:

– Кто, в конце концов, в этом доме хозяин?!

Матушка славно и звонко засмеялась, опять прикрывая рот морщинистой ладошкой.

– Кто, кто… Знамо дело – я. Опусти животинку-то, не мучай лишний раз. Ну, раз ты так решил, то я постелю тебе, поздно уже…

– Мам, я завтра ухожу в шесть.

– Чего ж так рано-то?

– Дела.

– Какие такие еще спозаранку-то у тебя дела?

– Семейные.

Воскресенье. Утро.

Гостиница

Все щели гостиничных окон по-домашнему уютно желтели полосками тщательно наклеенной в ноябре бумаги. Тянуться до высокой форточки через широкий подоконник было лениво, и Глеб Никитин, поднявшись с улицы в свой номер, уже целый час стоял перед окном, не слыша всех звуков наступавшего городского утра.

Слева во всю ширину уже видимого неба протянулась хорошая летняя синь. Совсем скоро из-за новой кирпичной девятиэтажки должно было показаться и солнце.

Выходной день привычно отменил ранние трудовые потоки в направлении заводских проходных, и редкие прохожие тянулись одинаково неспешно на рынок, на автовокзал и в сторону железнодорожной станции.

На стоянке напротив гостиницы с ночи оставались дремать в своих машинах два таксиста. Вот один решительно очнулся, перебрался в машину соседа, сел на переднее пассажирское место, начал потягиваться. Протянул зажигалку второму. Подъехала еще одна желтая «Волга». Ее водитель подошел к машине, где сидели его коллеги.

«А, знакомец!»

Именно этому, в коричневой куртке из кожзаменителя, Глеб посоветовал позавчера хорошенько проветривать машину. Наверно, у парня давняя механизаторская привычка хлебать суп-лапшу за рулем.

Из остановившейся у газетного киоска «газели» выскочил кругленький дядечка в приятном плотном комбинезоне, открыл своим ключом ящик в синей боковой стенке, забросил туда две обернутые в коричневую бумагу пачки и умчался.

Через двенадцать минут прибыла на рабочее место и сама киоскерша, молодая, но сильно толстая женщина с зонтиком; сквозь витринное стекло было видно, как она переобувалась за прилавком, потом с привычным тщанием разрезала ножницами упаковку коричневых пачек.

«Так, по выходным дням в маленьких городках свежих газет не бывает… Наверно, гороскопы сегодня привезли. Или расчески.»

С интервалом в двадцать секунд с разных сторон подошли к киоску два пенсионера. Тот, что в шляпе, кивнул первым и поклонился другому. Молодуха расторопно выдала им какие-то цветные газеты, поочередно что-то сказав каждому, и опять закрыла окошечко. Одинаково засунув прессу в карманы похожих плащей, пенсионеры постояли около киоска еще минут десять, вежливо подвигали в приятной субботней дискуссии руками и мирно разошлись.

К тротуару подрулил и остановился «Москвич». Глеб не различил водителя, но киоскерша приветливо покивала тому через стекло. «Москвичок» газанул дальше.

Неопрятный таксист подошел к киоску, наклонился. Не открывая «амбразуры», женщина сердито замахала на него ладошкой.

«Прогнала… Наверно, и ей этот тип чем-нибудь не глянулся.»

Снизу, из гостиничного буфета, потянуло теплым столовским запахом.

«Как обычно, разогревают остатки вчерашнего ужина на сегодняшний завтрак…»

У подъезда гостиницы, прямо под окном, плотно встал под погрузку белый фургончик. С непривычной утренней резвостью странно одетые люди начали быстро выносить из фойе к грузовичку какие-то специальные ящики. Одетый не по-местному высокий лысоватый мужчина все равно гневался на суетящихся людей и тряс пачкой разрозненных бумаг.

«Артисты. Сегодня же у них съемки на Горелой Гряде…»

Капитан Глеб вспомнил объявление на внутренней двери гостиницы, строго призывающее членов группы фильма «Черный пилигрим» не опаздывать к раннему отъезду на съемки.

В центр проехал шестой, нет, седьмой с утра троллейбус. Хлопнула дальняя дверь в коридоре.

«Ла-адно, начнем готовиться…»

Когда-то Глеб пытался гадать, почему во всех провинциальных гостиницах такие одинаково короткие полотенца, но потом отказался от мысли найти этому феномену достойное технологическое объяснение. Дешевое мыло тоже пахло невкусно, но горячая вода была действительно горяча и булькала из душа исправно.

В комнате зазвонил гостиничный телефон. Чертыхаясь и оставляя на скрипучем паркетном полу мокрые следы, Глеб Никитин проскакал на одной ноге к столу и поднял тяжелую черную трубку.

– Привет, послушай, ты до рынка не прогуляешься со мной сейчас? Я тут хочу купить кой-чего для Назарова да съездить с утра к нему в больницу, проведать.

– Срочно гулять-то?

– Потом мне не до этого будет. Поговорить надо прямо сейчас.

– Я обнажен и беззащитен. То есть нахожусь в душе, объят мыльной пеной и прозрачными водными струями.

– Ладно, не трепись ты, все равно буду проходить сейчас мимо гостиницы. Как кончишь прихорашиваться – выходи. Подожду.

Единственной женщиной, которая никогда не называла его по имени, была Людмила Назарова.

С коммунистической настойчивостью часы в холле гостиницы пробили утренние девять ударов.

Спускаясь по лестнице на первый этаж, капитан Глеб едва не столкнулся с маленькой хорошенькой официанткой, которую он приметил в здешнем ресторане еще с позапрошлого вечера. Девушка несла по коридору кухонное ведро с инвентарным номером и на минуту остановилась, чтобы передохнуть.

– Не помочь, сударыня?

– Что вы, уже не надо…

Глеб с удовольствием смотрел на ее разрумянившуюся мордашку.

– В таком случае… А мороженое у вас есть?

Недоумевающая официантка не стала даже приподнимать свою нелегкую ношу. К тому факту, что гостиничные постояльцы обычно требовали у нее с утра коньяка или, как минимум, пива, она уже привыкла. Но чтобы такой интересный мужчина – и мороженое…

– Развесное есть, клубничное, малиновое, йогуртовое. Вам зачем?

– Мороженое обычно едят. Принесите, пожалуйста, две порции любого на улицу, к столикам.

– А я тебя узнала по походке.

Людмила достала из большой хозяйственной сумки плотно сложенное старенькое полотенце и внимательно протерла им стулья и столик.

– Знаешь, я как-то никогда не задумывался о том, что и у меня, оказывается, есть своя походка. За другими да, часто приходится наблюдать, как они ходят, как едят, разговаривают. А вот как это получается у меня самого? Ты ведь первая, кто заметил, что у меня есть особенная походка… Какая она у меня, а?

Людмила улыбнулась золотыми зубами.

– Не скажу…

Статная грудастая дивчина, появившаяся в ту зиму в их школьной столовой, сразу же привлекла тогда внимание всех пацанов. Всего-то на два года старше их, выпускников, Людмила переехала в город с отцом-строителем откуда-то из Казахстана и стала жить на соседней улице. Вадик Назаров именно тогда на нее и запал.

Ясноглазая хохлушка всегда была среди их общих знакомых главной чистюлей и аккуратисткой.

– Чего таращишься-то?

– Любуюсь.

Людмила тоже внимательно смотрела на Глеба, отмечая про себя, что его крупные черты лица за время отсутствия стали еще жестче. «Поймет или нет? Захочет помогать, нашими мелочами заниматься?»

– Какой ты стал… после зимы-то. Все хорошеешь?

– Так ведь не для себя стараюсь, дорогая.

– А для кого же еще?

– Для окружающих.

– Кому какое?

Малышка-официантка строго посмотрела на Глеба Никитина и протянула в его сторону поднос.

– Ух ты! Тысячу лет не ела мороженого из вазочки! Жаль, Эмки со мной нет, она это дело любит! Привет тебе от нее, большой-пребольшой, как она наказывала! Весь вечер вчера рассказывала мне про ваши похождения. Почему-то часто повторяла, что ты озорной. Умеешь ты, бродяга, с детишками ладить, получается у тебя с ними.

Пока Людмила по-хозяйски заботливо пристраивала свою сумку на соседнем стуле, Глеб с любопытством и недоумением повертел доставшуюся ему щербатую алюминиевую ложечку и улыбнулся.

– Чего зубы-то свои красивые скалишь? Клыки-то как у волка́! Волчара, так и есть. Все бирюком живешь? – Людмила ласково набросилась на Глеба с привычными упреками.

– Ладно, не гневайся! Как там дела на твоем-то финансовом фронте?

В свою очередь заразительно расхохоталась и Людмила.

То, что эта сильная женщина с крупными парикмахерскими кудрями уже который год работает кассиршей в студенческой столовой, Глеб прекрасно знал. Знала о том, что он осведомлен и Людмила, поэтому ответила машинально, не задумываясь:

– Да брось ты подначивать, мелочная ведь у меня работа-то! Пока все эти пятаки да гривенники пересчитаешь после смены – удавиться хочется… У тебя-то небось, все интересней, в бизнесе-то?

– Мне про работу скучно сейчас вспоминать. Давай я тебе лучше про кита расскажу. Только честно предупреждаю – история у меня сегодня про дохлого кита. Рассказывать, а?

– Тьфу на тебя! – Людмила замахнулась ложечкой. – Весь аппетит испортил!

Капитан Глеб шутливо поднял руки.

– Все, все! Не стреляй! Про что еще хочешь услышать?

– Ты вот говоришь, что работа у тебя скучная. И все у тебя в жизни происходит правильно, по закону, без всякого такого бандитского форсу, да?