Текст книги "Сломанные куклы"

Автор книги: Александр ВИН

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Асфальт на неширокой проезжей части тоже был хорош. Не бросало. Гладкая тротуарная плитка перед магазинами и ларьками, принадлежащих «льняным мальчуганам», иногда внезапно обрывалась классическими лужами перед Домом быта, муниципальной часовой мастерской и у некрашеных щелястых дверей Совета ветеранов Партизанского льнозавода. На некоторых свежих фасадах чернели корявые аэрозольные надписи: «Федор ушел на фронт. Май 2005 года», «Костяна проводили в армию. 14.09.2006», «Пыжу унесли в военкомат…»

Как-то странно уменьшился за эти годы непререкаемо доминантный прежде памятник вождю Ленину. Он казался сейчас незначительным и даже несколько смущенным своим соседством с гигантской рекламой какого-то суперпитательного майонеза… В робкой листвяной зелени другого скверика, справа по ходу, неожиданно выскочил на солнце, блистая шикарной купеческой бородой, чей-то незнакомый бронзовый бюст. Два года назад его вроде, здесь не было…

Автобус «с братвой» на борту был хоть и старенький, потрепанный, но все равно иностранный. Даже значительная пассажирская толпа внутри него нисколько не мешала атмосфере быть пока по-утреннему хорошей и прохладной. Крупные электронные часы над перегородкой водителя мелькали зелеными полосками. Технические цифры неуклонно менялись, напоминая далекие царские времена: 17.01, 17.14, 17.21.

«Как петровскую историю отмеряет гансовский будильник…»

Барсетки, льняные костюмы, типовые пацанские разговоры на солнечном уличном припеке незаметно закончились. Автобус повернул к поселку.

– Дядя Глеб, я устала.

Эмма с мольбой смотрела на него снизу, ее крохотная потная ладошечка уже выскальзывала из его жесткой руки.

Еще раз капитан Глеб внимательно и тщательно осмотрел салон. Народу стало поменьше, в проходе стояли только они с Эммой и прочная толстая тетка. Все сидящие или мирно дремали, или пристально смотрели в окна. Некоторые мужики, встречая его недвусмысленный взгляд, начинали одинаково лениво зевать и быстро отворачиваться.

– Вот что, Эмка, потерпи одну минутку. Потерпишь? Ни во что не вмешивайся. Мы с тобой сейчас немного поиграем. Просто поиграем с некоторыми неучтивыми дядями. Не пугайся и не смущайся, ведь наше дело правое, да?

Глеб Никитин подошел к парню, на вид студенту, который ворвался в автобус на одной с ними городской остановке. Тот уютно устроился на отдельном сиденье у средних дверей, мирно покачиваясь на поворотах.

– Послушай, приятель, если ты сейчас уступишь место вот той маленькой девочке, я дам тебе доллар.

Учащийся сначала не понял смысл неожиданных слов Глеба, но в считаные секунды сориентировался в их коварстве, еще больше отвернул к окну нестриженую голову и поджал ноги, стараясь не видеть рядом с собой собеседника.

– Два доллара! Пять! Если уступишь место.

Капитан Глеб наклонялся к студенту все ниже и говорил все громче. В автобусе начали стихать посторонние разговоры.

– Слушай, я предлагаю тебе неплохую сделку. Десять долларов за одно место. Тебе же деньги нужны? Ведь для хорошей успеваемости вам учебники нужно покупать и циркули, а? Решайся!

Парень сжался еще больше, страшно покраснел и затравленно задышал в автобусное стекло, ни за что не решаясь каким-либо практическим образом отреагировать на предложение Глеба.

Тупо и громко, с интонацией знаменитого переводчика голливудских фильмов, капитан Глеб продолжал:

– Га-аспада! Вы-ни-амание! Только вы и только сейчас имеете возможность наблюдать за бескорыстным молодым человеком, который ни за что не соглашается взять пятьдесят долларов за дерьмовое место в этом дерьмовом автобусе!

Защитники Родины на задних сиденьях отреагировали одинаково громко:

– Ого! Во дает мужик!

– Семьдесят долларов!

На зеленой остановке около автоколонны студент молча, совершенно неожиданно для всех, вскочил на ноги и, вжав плечи, выпрыгнул из автобуса.

Поддатый пожилой дядька в задних рядах щедро расхохотался:

– Дак ему же до дому-то своего еще пять остановок шкандыбать!.. Сосед ведь это мой, Артурчик, ага!

Глеб ободряюще шепнул девочке.

– Теперь, Э, ты будешь тут славно сидеть и прочно держать нашу сумку.

Запыленный солнечными лучами салон автобуса снова начал потихоньку гудеть удивленными пассажирскими голосами.

– … А если бы этот мужчина согласился бы только на сто долларов, дядя Глеб, ты бы дал ему столько денег?

– Да, обязательно бы дал, ведь я же ему обещал, при всех, а честные слова должны держать не только маленькие девочки-школьницы, но и их взрослые знакомые.

– Это же дорого – ему одному столько денег за одно место! Нужно было вам, дядя Глеб, сказать всему автобусу: «Кто согласен освободить место для девочки? Дам тому человеку сто рублей!» Так ведь проще и дешевле.

– Ошибаешься, малыш. Я как-то пробовал такой аукцион устраивать. Все пассажиры тогда стали как каменные, каждый делал вид, что, мол, этот сумасшедший не про него орет. В таких случаях, Эмка, всегда нужно работать ин-ди-ви-дуально! Поняла тактику?!

Порозовевшая от удовольствия Эмма гордо рассматривала быстро мелькающий заоконный пейзаж.

Основные улицы городка уже почти закончились. Потянулись лесополосы, перемежаемые гаражами и новыми стройками. Вокруг одной из них работяги вкапывали деревянные стойки для забора. Целый ряд одинаково наклоненных конструкций блестел свежими досками. Начальные пролеты бесконечного забора были уже зашиты рифлеными листами белого железа, а те, что были ближе к дороге, сливались в перспективе в одинаковый силуэт.

– Похоже на виселицы…

«В наше время второклассник сказал бы, что это много букв Г…».

На остановке «Птицефабрика» в полупустой уже автобус вошло несколько девушек в возрасте. Две из них расположились около капитана Глеба, и некоторое время продолжали громко, по-уличному, щебетать о своем, о заветном. Наконец одна из них, чья ладонь как-то совершенно случайно оказалась на поручне в тесном соседстве с рукой Глеба, начала активно демонстрировать статному мужчине с веселыми голубыми глазами упругость своего бедра, не отрываясь при этом от увлекательного разговора с подругой.

– Я в шоке!

– Он ей и говорит… а она, вся такая, пошла как раз ксерить…

– Меня аж бесит…

– А меня ее помада прямо раздражает!

Глеб еще раз хмыкнул, покосился на фабричных подружек. На плече у «активной» покачивалась громадная сумка с роскошной надписью NAF-NAF, на вышивку которой у местной цыганской мастерицы ушло, как минимум, килограмм пластмассовых стразов. Не только ему, но и ближайшим пассажирам было заметно, что девушки уже порядочно «приняли» после смены и именно поэтому вели беседу довольно-таки визгливо.

Владелица сумки пошла в атаку первой. Не замечая Эмму, вернее, никак не связывая ее с Глебом, она загадочно, правда, чуть покачнувшись на повороте, начала:

– А чего это молодой человек на таких интересных девушек никакого внимания не обращает? Неужто его в них прям-таки ничего и не заинтересовало?

Эмма тихонько прыснула в кулачок и заговорщически незаметно подмигнула снизу Глебу.

– Что вы, мадмуазель, как можно не заметить вас, таких… – капитан Глеб доброжелательно и подробно посмотрел на подруг. – Я просто обязан обратить внимание на вашу сумочку и на ваш голос.

– Ну и как? Вам понравилось?

«Активная» очень игриво – по ее мнению «процесс уже пошел!» – всем фасадом повернулась к Глебу и доверительно придвинулась к нему вплотную.

– Ну?

– Сумка лучше.

Суббота. 17.55.

Прогулка

Не расслышав до конца все, что о них думают честные труженицы, Глеб и Эмма с хохотом вывалились из автобуса на своей остановке.

– Дай отдышаться, не смеши… Людмила, мы пришли, да, уже около вашего дома. A-а… Ты еще долго? Ладно, не суетись, занимайся делом, мы тут чего-нибудь сами придумаем.

Глеб выключил телефон:

– Вот такая обстановка, подружка. Твоя мама еще в больнице, кормит папу супчиком. Он много чего уже скушал и просит добавки. Это хорошо. Ключей от квартиры, как я понимаю, у тебя нет. Правильно?

Эмма помотала головой.

– Таким образом, нам ничего не остается, как в ожидании мамы продолжать прожигать жизнь. Где тут у вас приезжих путешественников кормят волшебным мороженым?

…Эмма с наслаждением болтала ногами на просторном пластмассовом кресле.

– А мне сладкого много нельзя.

– А мороженое не сладкое, а холодное.

– А мне его все равно нельзя!

– А мы его с горьким шоколадом будем есть!

Низко наклонясь к столику, Эмма продолжала баловаться, пуская через трубочку пузырьки в высокий стакан с «Фантой». На стакане была изображена веселая семейка пингвинов.

– А Маришка тоже любила пингвинов. Она их собирала. Она никогда не болела от холодного мороженого и от колы. И я, когда был взрыв, ну, в тот день, тоже не болела. Это меня мама нарочно уложила в постель, говорила, что никуда нам ехать не нужно. Она еще почему-то кричала тогда на меня и плакала.

Дядя Глеб, мама говорит про вас, что вы крутой.

Глеб Никитин поперхнулся мороженым:

– Композитор, что ли?

Эмма нетерпеливо покрутила ложечкой у него под носом:

– Не-ет же… Она говорила папе, что вы крутой и что вы всегда делаете, что хотите.

Глеб уморительно сложил ладони:

– Тише, дитя мое! Обо мне просто составилось мнение, что я великий волшебник.

– А на самом деле вы кто?

– На самом деле… увы, на самом деле я обыкновенный человек, дитя мое!

– Я не ваше дитя, не обзывайтесь… А у вас у самого есть дети?

Опустив голову на руки, Глеб с нежностью смотрел на Эмму.

– Да, Эмка, ты права, спасибо, что напомнила мне про собственного сына.

– А как его звать? В какой он школе учится? В гимназии?

– Да нет, что ты! Он уже взрослый, студент. А звать его… Друзья зовут его Сашка.

– Сашка? Здорово!

– …Ну, а то что я крутой… Твоя мама ошибается – я не стремлюсь делать то, что мне нравится, просто я люблю не делать того, что не хочу, а это совсем другая история.

Не совсем понимая сложное объяснение, Эмма поморщилась в стаканчик.

– В зверинце сегодня, наверно, тоже хорошо… А когда вы в следующий раз к нам прилетите, куда мы гулять пойдем?

– Ну уж нет! Давай-ка ты становись лучшей ученицей в своей школе и собирайся на каникулах ко мне в гости. Обещаю – сходим на красивую-прекрасивую ярмарку! Вот только представь – прилетаешь ты ко мне вот в таком волшебном летающем фургоне-самолете и путешествуем мы с тобой и на ярмарку, и в настоящий зоопарк, где маленькие мишки бегают по полянке. Согласна?

Эмма устало и рассеянно кивнула головой.

– А вы Глюкозу когда-нибудь видели? С собакой?

– Глюкозу? Да, видел ее как-то в аэропорту. Она там стояла у стойки регистрации, рядом с кучей разных музыкальных ящиков и свертков. Ее барабанщики оставили охранять имущество, а сами, наверно, пиво пить ушли…

Перед глазами Глеба всплыла яркая картинка. Одинокая маленькая девчушка стоит среди громоздких ящиков, как маленький испуганный суслик. Стоит, глазенками хлопает…

Он продолжил:

– А собаки рядом не было, не заметил.

Внезапно Эмма вскочила на ноги и захлопала в ладоши.

– О, смотрите, негр, негр идет! Дядя Глеб, это вы, что ли, его с собой из-за границы сюда привезли? Вот здорово! У нас в поселке таких еще не было!

Закрывая за собой новенькую деревянную калитку поселкового кафе, Глеб Никитин легко занозил палец.

– Эм, у тебя нет какой-нибудь шпильки или булавки?

– Дай копеечку – дам булавочку!

У Глеба опять перехватило дыхание, он еще раз закашлялся:

– Что-о?! Какая еще копейка? Чего это ты про деньги вспомнила?

– А меня мама всегда учила, что острые вещи нельзя просто так другим людям отдавать, их нужно за копеечку продавать, даже друзьям и одноклассникам.

ПРОКЛЯТИЕ

Я убью, убью, убью!!..!

Огромное, уходящее вдаль одеяло… За другой его угол держится бледный, неразличимо маленький человечек… Мы вместе с ним встряхиваем одеяло, еще раз, еще… Мягкая огромная тяжесть рвется из рук, бессильная злоба душит, пальцы немеют… Но почему-у-у!?! Почему они могут, почему у них есть все, а я…

Огонь быстро бежит по одеялу от далекого уродца, сильно жжет мне руки, ногти… Нужно закрыть от жара ребенка, обязательно, его лицо, светлые волосы…

…Они еще пожалеют, все пожалеют… Я им всем…

Суббота. 18.15.

Дачное общество

Дед железные ворота открывать не стал. Уперся, пристально смотрел рыбьими глазами на капитана Глеба и тихим гнусавым голосом повторял: «Нельзя в общество на такси ездить, не положено. Нельзя в наше общество на такси…»

Глеб разозлился, решительно отверг обтрепанные инструкции, подписанные председателем правления с/о «Ромашка», которые настойчиво протягивал ему дедок, и по жирной садоводческой грязи пошел пешком искать на дальних дачных линиях домик Серовых.

Низкие тучи продолжали угрожать земле очередным ливнем, но пропускали при этом света достаточно, чтобы рассмотреть под ногами частые лужи на грунтовых дорожках и слизисто-размытые кучки угольного шлака в особо топких пешеходных местах.

На стук никто не ответил. Ни в одном из окошек не было света, не вился и дымок из маленькой печной трубы.

Глеб досадливо сплюнул, зябко поправил воротник куртки.

«Стоило через весь город ехать, чтобы уткнуться в запертую дверь.»

Потом не спеша обошел домик вокруг, стараясь, по возможности, в некоторых местах вытирать испачканные кроссовки о подсохшую траву.

На раскисшей тропинке были только его следы. После дневного дождя в фазенду никто не заходил и не выходил оттуда.

Капитан Глеб остановился у крыльца и, стоя спиной к коричневому домику, начал заботливо отряхивать заляпанные джинсы, не забывая при этом сокрушенно покачивать головой.

Внезапно и резко он обернулся.

Цветная занавеска в дальнем окне суетливо дернулась.

– Серега, открывай! Не валяй дурака, это же я, Глеб! Впускай, а то я промок до костей! В гости к тебе приехал, поговорить надо, Серый!

Стараясь держаться ближе к окнам, Глеб орал и одновременно продвигался вдоль фасада, всматриваясь в темноту дома сквозь занавески.

Чуть щелкнул замок и дверь дачного домика медленно приоткрылась, образовав узкую щель, через которую сначала были видны только желтые скулы и крупные черные пуговицы.

Человек в телогрейке тихо произнес:

– Это ты… А я ведь не поверил… – и, прислоняясь к косяку, так же негромко, как и говорил, заплакал.

– Ну, Серега, бросай ты это мокрое дело! Все, все, хватит… Я же здесь, с тобой, в гости вот к тебе собрался, а ты грустишь так сразу… Прекращай! Давай лучше чайком побалуемся, а то ведь я, действительно, пока до твоей плантации добрался, все ноги по вашим лужам промочил.

– Глеб…

Маленькая кирпичная печурка сиротливо и неряшливо пряталась в углу нижней комнаты, рассеянно зевая холодным, небрежно приоткрытым поддувалом. Тропинки на пыльном полу миновали ее, соединяя только дверь с диваном и столом.

– Дрова у тебя где? Давай я печкой займусь, прохладно ведь здесь после дождика.

Серов сидел, нахохлившись, на стуле у окна и странным взглядом следил за быстрыми уверенными движениями Глеба.

– Эй, домовенок, дрова, говорю, у тебя есть?!

– Вон там, за дверью, около погреба, ветки лежат. Я на той неделе старую вишню опиливал…

Темная комнатка была обжита ровно по необходимости. Три окошка, выходившие на противоположные стороны дома, небрежно занавесились давно пожелтевшим тюлем и разномастными сморщенными тряпочками. На столе около печки приютилась двухконфорочная газовая плитка. В углу стояло эмалированное ведро. На ближнем к столу подоконнике, в стакане, застыли в ожидании одинокой трапезы алюминиевые ложка и вилка. Подоконник в изголовье дивана служил полочкой для очков в толстой оправе и для нескольких книг. У дверей скучали немытые резиновые сапоги мутно-зеленого цвета. Над ними так же уныло свисал с гвоздика старый брезентовый плащ.

Единственным ярким пятном во всей дачной обстановке была маленькая эмалированная кастрюлька, оранжевая в белый горошек, стоявшая на серой клеенке стола.

– Ну вот, ставь, хозяин, чай! Или, может, кофейку где-нибудь у тебя в берлоге малость завалялось?

Слабая тихая улыбка появилась на лице Серова.

– А ты все такой же… Как пил раньше только кофе, так и сейчас… Давай и я с тобой, что ли, горяченького хряпну, чаю-то все равно у меня нет.

Он прошаркал к столу, неуклюже нагнулся к ведру, снял крышку, зачерпнул ковшиком воду и медленно перелил ее в чайник. Потом также неуверенно поставил его на конфорку, подержал в руках коробок спичек, и, не зажигая газ, переставил чайник на печную плиту.

Глеб наблюдал за Серовым. Тот, казалось, не очень-то и замечал присутствие на своей территории постороннего. Кустистые брови, согнутая спина и застегнутая до горла телогрейка невероятно старили Сергея.

– Чего так смотришь? Не нравлюсь? Не ты один от меня нос-то воротишь. Торчу вот тут, потому что и жена моя, Маргарита, и тещенька родная моя сюда ногой уж который день ни-ни; заявляют, что воняет здесь… Ну а как не вонять-то, если свалку за ближним забором господа-то наши, городские правители, в прошлом году еще запланировали. Вон, за окном, дымит куча какая полюбуйся… Когда еще картошку по осени-то вместе копали, так они на пару все мне верещали, что я и такой, и сякой, мол, не спросясь их, купил участок с домиком у самой свалки. Ну купил… Так они же сами на меня навалились, когда еще были деньги-то после морей: «Покупай дачу, покупай! Хотим, как у людей!» Тогда им не воняло…

Доставая из шкафчика второй стакан, Серов монотонно бурчал, разговаривая, скорее, сам с собой, чем с Глебом:

– Не-е, я уже три месяца просыпаюсь рано… Как самосвалы на карьер ездить стали, так и начался мой нынешний режим. Да и птиц рядом много, начинают каркать с утра – не уснешь…

Глеб приложил руки к белому боку печурки:

– Электричество тебе еще не отрубили?

Серый презрительно хмыкнул:

– Ну, что же я, совсем, что ли…

– Тогда включай освещение, а то я тебя на ощупь плохо слышу.

– А я привык…

Маленькая лампочка в оранжевом абажуре мгновенно разогнала незаметно наступившие сумерки и сразу же отеплила комнатку. Серый взял чашку и отодвинулся из светлого круга.

– Лежу я тут как-то, в потолок уставился и думаю: «А ведь самые засиженные мухами лампочки – они ведь самые качественные! Дольше других горят».

– А чего ты здесь в потолок смотришь, а не дома?

– Да ну их…

Серый поерзал на диване:

– После морей, когда контора моя развалилась, ну ты же знаешь про эти дела… Радистов-то на берегу никуда особо сейчас не берут… Теща поныла, поныла и пристроила меня в свой зверосовхоз экспедитором. Возить отходы от рыбацких бригад с водохранилища в кормоцех; песцов-то этих, чернобурок, ханориков разных у нас в зверосовхозе рыбными кишками кормят и всякой такой дребеденью… Особенно когда они щенные, то им кровь замороженную из Дании, из Финляндии рефрижераторами привозят, в кормоцехе с рыбной мукой и потрохами эту кровищу перемешивают, а потом в котлах варят… С кормами-то вообще выгодно там работать! Теща уже лет двадцать заведующая холодильником в этом зверосовхозе, кишки импортные морозит. Все учила меня, как перевесы, недовесы делать по потрохам-то… Потом чем-то я начальству ихнему не угодил, не знаю, может, денег мало им от рыбаков привозил или чего другое… Там же откаты денежные на каждом углу, а я особо-то этого не умею… Ну, теща пару раз наорала на меня дома, потом сказала, что директор меня уволил, чтобы я не совался больше в совхоз. В вытрезвитель меня даже сдала, чтобы я по этому поводу-то и не думал рыпаться. Ну, напился я тогда, после увольнения, она этих вызвала, мне ласты скрутили, в «воронок» засунули… Говорят, что я там орал, буянил, колотился, дай бог!

– Били?

– Что ты! Только раз старшина, пожилой такой дядька, зашел в камеру, прижал меня в угол, а другой дежурный ботинки с меня снял и за дверь выставил. Я потом босыми ногами потукал, потукал – больно. Ну я и перестал. Не знаю… Директор-то зверьковый вроде ничего мужик был, может, и не он это придумал, может, теща сама меня сплавила? Да ну ее вообще… Вот такая тряхомудия со мной тогда и приключилась.

Закашлявшись, Серега сильно отхаркался, встал к печке, сплюнул на дрова.

– Пробовал я после этого «бизьнесом» заниматься, но как-то опять не удалось, и ведь все как надо делал, по уму, на мази такое хорошее дело было! Эх… Не повезло, понимаешь… Да чего я тебе тут толкую, небось тебе уже про все это раньше меня доложили.

– Чем сейчас живешь?

Серов внезапно сунулся под абажур, блеснул навстречу сумасшедшими глазами.

– Во! Смотри, Глеб! «Пикалка», кормилица моя ненаглядная!

Неожиданно он вскочил, опять подбежал к печке, резво вытащил из угла неуклюжую металлическую рамку, укрепленную на короткой, толстой, похожей на черенок лопаты, палке. Так же сноровисто Серый достал из шкафа противогазную сумку, обмотанную тонким проводом, и лихо напялил на голову большие черные наушники.

– Мне мужики знакомые на заводе генератор подобрали, остальное я сам по журналу сделал, откалибровал как надо, работает дай боже!

Капитан Глеб почувствовал неприятное волнение.

– Послушай, а для чего тебе все эти дурацкие причиндалы? В войнушку, что ли, с тем дедком на воротах играете?

– Не, что ты! Тут другое… На реке, ну на Стрелке, знаешь же, раньше, в царские-то времена, баржи стояли, разгружались, купцов там всегда было видимо-невидимо, бурлаки пьянствовали, весь берег кабаками был тогда заставлен. Вот я с моей «пикалкой» и брожу там иногда. Монеты нахожу старинные, пуговицы с орлами, крестики разные под берегом-то иногда вымывает. Всяко бывает… Москвичи приезжают иногда за этими вещичками, вот я им, что найду, выгодно и толкаю. Но знаешь, это пока все мелочь, я верное место знаю, где не такими редкостями можно разжиться, крупняк там точно есть; если правильно ухватить, то на всю жизнь хватит!

Увлеченно размахивающий под абажуром длинными руками, весь опутанный проводами, с неуклюжими наушниками на лохматой, нечесаной голове, Серега был страшен.

– Прикинь – покопаешься в обрыве полдня, скинешь по-быстрому, что нарыл, перекупщикам, чекушечку возьмешь, согреешься! И так хорошо становится! И с другими мужиками можно душевно поговорить, и выпить за компанию, там много кто чего путевого рассказывает, роются там по-разному, и с завода приезжают в выходные, из зверушника моего тоже есть несколько ребят. Там у нас своя такая команда организовалась!

Давай, прячь вон под коврик у печки, ну под любой его угол, какую-нибудь мелочугу, медную или беленькую, все равно, угадаю где! Я отвернусь.

Капитан Глеб порылся в карманах. Вытащил монетку, наклонился к домотканому тряпичному половичку.

– Все? Готово?

Сверкая глазами из-под косматых бровей, Серов начал кружить с палкой по комнатке, вслух комментируя свои действия:

– Нет, нету, не здесь… Стоп!

Он застыл на месте и наклонился к полу вместе со своим сооружением.

– Эх, нет! Это гвоздь в половице свистит. Сейчас я твою монету найду, сейчас… Во, здесь!

Торжествующе поднял руку:

– Скорей всего медяк. Пятьдесят копеек. Под правым углом. Точно?

Не дожидаясь ответа Глеба, который как завороженный наблюдал за этим поразительным и диковатым танцем, Серега бросился к половичку:

– А! Что я говорил?! Моя родная все насквозь видит! Знаешь, на берегу с этим агрегатом дробину можно найти! А летом я на курганы планирую походить, там вообще такое! Слушай, а давай вместе! Как тогда, в школе, на велосипедах, на весь день…

Внезапно Серега замолчал, словно потух.

– Это самое… Зачем ты ко мне-то приехал?

Глеб подошел к нему вплотную, тронул за плечо:

– Бросай свое шаманство, давай-ка лучше за жизнь поговорим. Садись.

Волоча по полу палку с рамкой, Серов дошел до дивана и, усталый, опустошенно плюхнулся на свое скрипучее лежбище.

– Хоть ты здесь и замуровался, но наверняка лучше меня знаешь, что там с нашими-то происходит. Какое-то мутное настроение у всех, пересобачились, злятся друг на друга. В чем дело, не объясняют толком, кто не может, кто не хочет. Может, ты что знаешь, а, кладоискатель? Из-за чего это все началось? Ведь перед Новым годом, когда я приезжал, вы ведь все так мирно жили!

Серый почти лежал на диване, разбросав по сторонам безвольные руки, смешно вылезающие из коротких рукавов телогрейки.

– Чего ты от меня-то хочешь?.. Ради бога, оставь меня, ничего мне не надо.

Он приподнялся на локте:

– Тебе-то зачем все это, Глеб?

Едва не сбив абажурчик головой, капитан Глеб Никитин резко наклонился над Серовым:

– Затем, что мы вместе столько лет дружили, вместе пацанами на реке и тонули, и спасали друг друга, а сейчас вы тут как в змеюшнике, готовы друг другу головы открутить…

Шагая вокруг стола, Глеб пнул сбившийся половичок.

– В Назара сегодня утром стреляли. В больнице он сейчас. По-твоему, это добрый боженька вразумляет его так утиной дробью, а? И я при этом должен сопли распустить и с тобой вместе на этом вонючем диване с горя завалиться?

– Ка-ак стреляли? – Серый бестелесно, почти без усилий выпрямился и нараспев, будто задыхаясь, начал говорить.

– Ты не врешь, Глеб? Честно? А кто это с Вадиком-то так?

– Не вру. Сегодня, пока мы с ним яхту к выходу готовили, какая-то сволочь пальнула в него – он на палубе один тогда был. А вчера вечером, в парке, молодняк нас с Панасом вздумал из города кулаками прогонять, причем по-свойски, будто мы с ними тыщу лет знакомы… Ты вот спрашиваешь, что мне здесь от всех вас надо? Ни-че-го! От вас – ничего. Просто сам, лично, хочу перестать удивляться, глядя на вас. Но пока не получается. То Данилов про Назара загадками говорит, то Марек тоже странно так от рыбалки с нами отказался, чего-то темнит. Отчего же это все? Не подскажешь, Сереня?

Серега встрепенулся, перебил:

– Ну что ты, Марек-то добрый! Он просто нервничает иногда. А так он добрый…

– Назар тоже добрый?

Что-то похожее на улыбку осветило лицо Серова.

– Вадик ко мне в гости приезжал. Они с Жанной вместе приезжали, колбасы всегда привозили и рыбы копченой. Жанна тоже хорошая, добрая. Они когда первый-то раз ко мне заехали, так я еще здоровый образ жизни вел. Жанна только вроде как из Москвы вернулась…

Серега быстро смахнул слезу корявыми пальцами:

– По выходным я тут все ходил на лыжах до насосной станции. С утра как-то тоже пробежался, переборщил малость, устал почему-то. Наверно, снег тогда был еще мокрый, не знаю… Обычно-то ведь и внимания не обращал на это. Иду, ноги гудят, считаю про себя: «Осталось до поворота два километра… После кустов – километр. До развилки двести метров». Только и мыслей, чтобы добраться до дачи. Думаю, вот перейду дорогу, открою замок на двери – и в люлю! Доплелся до места, поставил лыжи у дверей в сторонку, шнурки на ботинках даже до конца не стал развязывать, так стянул. Носки тоже все мокрые были, только пар от них валил. Лениво так было чего-то тогда, наверно, от усталости. Дрова-то у меня в печке уже заранее были приготовлены, а в ведерке уголька немного еще оставалось. Солярки плеснул на дрова-то, враз занялось… Ну, пока чай кипятился, я носки сухие одел. Хлебанул горяченького и, не раздеваясь особо-то, завалился на диван. Хорошо было! Только начал сон видеть, как кто-то в дверь заколотил. Вот, думаю, ешкин кот, принесло ведь неприятеля!

Открываю – на крыльце Вадим с Жанной! Он руки трет с холода, дует на них, улыбается. Говорит мне: «Понимаешь, мы тут проезжали мимо тебя… Думаем, дай зайдем в гости». А Жанночка смеется, снежки лепит перед крыльцом… Ну, пока я чухался, Назар втащил меня за дверь, припер к стенке, стал уговаривать: «Серый, понимаешь, край как нужно! Шанс подвернулся! Давай оставь нас тут, ага…».

Ну, я как дурак стою. Никуда не хочется идти, устал как собака, но ребята-то ведь хорошие, да и историю их знаю уже не первый год… Я Назару кулак за спиной показал, а сам так, как швейцар в отеле каком заграничном, улыбаюсь: «Пра-а-ходите! А я как раз на лыжах собрался походить, все уже приготовил, а вы в гости тут некстати!» Жанна тогда все поняла, на Вадика рассердилась даже немного. Я быстренько лыжи напялил, говорю ей: «Нет, нет, что ты, Жанна! Я тут каждое воскресенье хожу на лыжах, и сегодня мне по режиму надо. Вы тут пока без меня печку протопите, чайку попейте, а я пробегусь в удовольствие». Назар мне за дверью шепнул тогда еще: «Полтора часа, понял?!» Я ему тоже: «Ага, большущее спасибо!». Хорошо хоть, что часы с собой тогда успел захватить. Сначала плелся сорок пять минут прямиком в открытое поле. Голова тогда стонала, ужас просто! Ботинки мокрые с утра, тяжелые, глаза слипаются. Холодно уже вроде как стало после обеда-то, знобило меня тогда, да и смеркаться уже начало. Я все на часы смотрел. Потом быстренько повернул за досаафовским аэродромом. Как я ни старался тогда идти помедленней – все никак не получалось. Удивлялся еще, что шаг прибавляется сам по себе. Ну, я останавливался частенько, ждал три-пять минут, потом снова топал. Короче, через час тридцать две минуты я вошел в дом. Представляешь, а голуби как сидели на диванчике, так и сидят, за руки держатся, даже чаю не заварили… Думаю, тьфу, черт возьми! И стоило мне так тогда страдать… Но все равно, ребята-то душевные.

Робкая улыбка еще раз разгладила лицо Сереги.

– Они еще после встречались у меня тут иногда. Вадик приезжал заранее, предупреждал… Даже шмотки свои походные оставил у меня, когда зимой с женой погавкался. Летом-то он на своей яхте, если у них что в семье происходит, отсиживается.

А вчера вот Жанна ко мне приезжала, вся такая взъерошенная, спешила, видно, какую-то сумку схватила из кучи назаровских вещей. Еще накричала на меня, говорила, чтоб я скорей ей открывал, что ей срочно надо, шарила потом еще в его рюкзаке, ну, так, по мелочи…

– А что было из вещей-то? Чего Назар здесь у тебя оставлял?

– Рыбацкое все его хранилось, это точно; одежда, ружье охотничье, удочки всякие, патроны. Вроде все…

– Патроны, говоришь? Слушай, погляди-ка, где они у него там, покопайся в вещах повнимательней.

Серов приподнялся со скрипучего дивана и прошаркал за дверь. Слышно было, как щелкнул выключатель и затрещали половицы. Пока еще прозрачная темнота за окошками заставила капитана Глеба посмотреть на свои часы.

В комнату вошел растерянный Серов.

– Нет… Ни ружья, ни патронов. Ружье-то всегда в чехле было, и патронташ такой, кожаный… А сейчас там ничего. Жанна-то вчера еще выпить у меня просила, вся тряслась так. Ну, я налил ей водки полстакана… Она ведь злая такая была, взвинченная, может, на Вадика чего взъелась, может, разбежаться надумали, мне она не говорила. Черт их знает!

– Кто из наших мужиков у тебя был еще недавно?

– Ну, Вадик…

– Знаю, знаю! Кроме него, кто?

Серов задумался, вцепился пальцами в волосы:

– Данилов как-то на той неделе заезжал. Спрашивал, как тут у меня с комнаткой свободной, поднялся наверх, светелку посмотрел, в ту вон еще комнату зашел. Не знаю даже, для чего ему это и понадобилось. Марек тоже, обычно, как прилетит, быстренько накопает себе червей и сматывается.