Текст книги "Сломанные куклы"

Автор книги: Александр ВИН

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Александр Вин
Сломанные куклы

«Это плохо, когда много денег, но очень мало традиций»

В. Пикуль

Куклы и их хозяйки, маленькие девочки, так часто бывают похожи!

Прелестные живые существа иногда даже падают на землю совсем как куклы – молча, навзничь, с потухшим блеском в ясных глазах.

Одинаково при этом пачкаются о грязную землю их нарядные платьица, дрожью на последнем вздохе колышутся пушистые неживые ресницы, такими же «ах!» – тревожными волнами взлетают выше головы небрежно расплетенные косички. Улыбки кукол и девочек очень милы и удивительно хороши, именно поэтому и тех, и других, падающих, всегда жалко! До чего же они в тот момент напоминают друг дружку…

Но никогда ни одна кукла, падая случайно назад, не закрывает испуганно свою игрушечную голову руками.

Она не успела быстро заплакать.

Внезапно все вокруг и рядом с ней стало совсем не таким, каким было до этого… Сначала возник яркий свет, потом сразу же под всей одеждой стало тепло, даже жарко… Тяжелый шум со всех сторон одновременно ударил по голове, как будто где-то близко резко заработала большая черная машина. Сильным ветром подуло прямо в лицо… Высокие деревья подпрыгнули, упали вниз и замерли. В носу гадко защекотало от шипящих и дымных звуков. Закружилось вокруг нее много звезд – маленьких, блестящих, желтых, прозрачных… Очень хотелось спросить кого-нибудь из взрослых, обязательно знакомого, доброго и спокойного человека, что же сейчас нужно делать, как правильно себя здесь вести, а потом, после ответных ласковых слов, непременно стесняясь, быстро подняться, отряхнуть платьице, обязательно встать при этом прямо на ноги… И еще сказать всем, что ей совсем, ну ни капельки, не было больно, что она в этом не виновата, и чтобы ее никто сильно не ругал.

«Ай!..» – таким было ее последнее слово. И она умерла.

На мутных оконных стеклах даже капли прозрачного летнего дождя становились неопрятными. Вкусный кофе остыл.

СМЯТЕНИЕ

Почему-то раньше эти мелкие деньги были всем нужны, на них всегда обращали внимание, они были частью жизни обыкновенных людей…

С неярким ровным блеском, обтертые карманной пылью и разным житейским мусором, монетки и прочая мелочь почему-то казались им теплыми, мягкими… Большие монеты, особенно если удавалось сложить их в стопочку, приятно тяжелили детскую ладошку… Люди, конечно, и тогда предпочитали деньги поярче, поновее. Мальчишки в школе натирали тусклые пятаки рукавами суконных курток, пальтишек, или, не жалея медных гербов и колосьев, – о подошвы ботинок. Какое-то время подновленные монетки сияли, потом опять тускнели; по надобности отдаваемые другим людям, они годами ходили по разным рукам, но их не выбрасывали, уважали, складывали в определенные места. Во всех знакомых семьях на подоконниках и комодах стояли привычные копилки, смешные кошки и поросята…

Уже потом довелось узнать значение не очень ходовых тогда слов «купюра», «ассигнация», «валюта»… В их детстве деньги просто делились на мелочь и бумажные.

Ценность мелких денег в те далекие годы принципиально точно определялась с самого начала монетной жизни: копейка – это всего лишь коробок спичек, кури, и больше ни на что не годишься; «двушка» – уже можно позвонить из уличного телефона-автомата, правда, только по городу; пятак давал возможность куда-то ехать, с кем-то встречаться…

Для каждой монеты мудрым государственным решением был определен свой вес, точно в граммах, чтобы и это их дополнительное свойство могло пригодиться стране, например, в случае, если завтра война… Раньше у медяков была строгая иерархия даже по размеру, а сейчас – пять копеек почему-то крупнее и увесистее десяти…

Нынешняя мелочь стала блестящей и жесткой. Холодные монетки не успевают стареть – их меняют поспешными реформами и равнодушно удаляют из жизни либо просто выбрасывают за ненадобностью…

Четверг. 01.14.

Москва

Загорелый мужчина наклонился и негромко переспросил. Молоденькая кассирша с любопытством глянула на него через стекло. Куртка и короткие волосы ночного пассажира блестели каплями дождя.

– Этот поезд ушел в двадцать три двадцать.

– Это точно, вы не ошибаетесь? Я месяцев пять назад на нем ехал, отправление тогда было в час тридцать.

Глуховатый, с хрипотцой, голос. Медленные и четкие слова.

«А глаза-то!..»

– Сейчас уже летнее расписание, он теперь раньше ходит.

– А когда ближайший?

– Утром, в семь пятьдесят. Билеты на него еще есть. Вам купейный?

– Нет, благодарю! Я до рассвета на вашем уютном вокзале не доживу. Скажите, пожалуйста, а электричек туда еще не придумали, ну в связи с летним расписанием?

– И вечерняя электричка тоже ушла, теперь вам нужно первую ждать.

Благодаря значительному транзитному опыту и пониманию подобных конопатых существ капитан Глеб Никитин сделал вывод, что железная дорога в ближайшие ночные часы вряд ли принесет ему какие-либо радости.

– А вы на площадь выйдите, там всегда автобусы стоят, они берут обычно по несколько человек в ту сторону.

Девчонка за стеклом явно старалась облегчить жизнь симпатичному, хоть и в возрасте, пассажиру.

Глеб вскинул сумку на плечо и зашагал к выходу, удовлетворенно признаваясь себе, что воздушный поцелуй в этот раз ему явно удался.

Незаметный на первый взгляд мелкий ночной дождик превратил поиски попутного транспорта на привокзальной площади в неприятное занятие. Успокаивая себя привычной штурманской заповедью, что лучший способ определить свое место на чужом берегу – это опрос аборигенов, Глеб направился к темной стае таксистов, бодро гогочущих под навесом киоска.

– …Нэт, командир, и автобусов уже не будет, окончились на сегодня все автобусы. Слушай, садись в машину, через три часа дома будешь! Давай садись, чего ты! Не нужно мокнуть, чего ждать! Вон гляди, земляк твой уже час ждет, весь мокрый, холодный, никак не хочет ехать! Сам плачет, что жена рассердится, что домой ему срочно надо, а денег совсем нэт! Слушай, едем, а?

Капитан Глеб перекинул сумку с плеча на плечо.

«Да, тяжеловато. Наверно, и кофе в вокзальном буфете уже приобрел к ночи нечеловеческий вкус…»

– Ладно, открывай багажник.

Из-под навеса к черной «Волге» бодро стартовал длинный таксист. Держась за приоткрытую дверцу машины, Глеб оглянулся на темную фигуру у столба.

– Земляк, говоришь, из Песочного? Давай быстро садись… Да не причитай ты, не скули, поехали. Будем совместными усилиями беречь твою ячейку общества.

Он всегда наслаждался видом знакомых когда-то мест.

Вот четырнадцатый километр, на мотоциклах гоняли сюда после школы, дорога в те годы была широченная, гладкая, сейчас вроде бы поуже почему-то стала…

Вот здесь, в лесу, на трассе, ему в грудь, в вырез расстегнутой школьной рубашки на полной скорости ударился тугой шмель – восторг и ужас!

Для них, тогдашних мальчишек, здесь всегда была весна и свобода. А на этом элеваторе с пацанами из класса в выходные подрабатывали, мешки с мукой таскали, по-мужицки надрывались…

До Города оставалось всего ничего.

Глеб Никитин в дороге так и не уснул, зная, что с водителем на ночной дороге, да еще и в дождь, лучше поговорить о чем-нибудь, посмеяться, поспрашивать о пустяках, отвлекая того от дремоты. На заднем сиденье похрапывал попутчик, он благополучно отключился после того, как Глеб остановил машину, и они все вместе перекусили в ресторанчике где-то за Москвой. От горячей еды земляк отказался, жадно выпил только сто граммов водочки, водитель же с благодарностью принял большую чашку горячего кофе.

«За здоровье хороших пассажиров, а!»

Впрочем, и немного помолчать в долгом пути было тоже хорошо.

Капитан Глеб Никитин возвращался в этот маленький старинный мир, расположившийся в центре большой и медленной страны, с особым чувством.

После чужих городов, после суетливых людей и густых тропических запахов он всегда, даже заранее, даже в предвкушении, был благодарен своему Городу за неминуемые и странно свежие волны детских воспоминаний, за возможность тихо, по-доброму, улыбаться, прогуливаясь по давно знакомым местам, сохранившимся для него на этих узких улочках.

Он возвращался в свой Город всегда. И после того как зареванным мальчиком непривычно надолго расстался с ним впервые, и в следующие годы, когда в двадцать неполных лет успел повидать без малого половину огромного мира, и потом, каждый раз желая неспешно остыть от страшных жизненных обид и ран в его ласковой лиственной прохладе…

И все-таки иллюзии не могли сохраняться так долго.

Что-то удивительное постепенно исчезало. Люди, населявшие Город еще до Глеба, потом дышавшие тем же просторным воздухом вместе с ним и даже те, кто приезжал сюда позже в его многочисленные и долгие отсутствия, люди совсем незнакомые, иногда юные, изредка злые и крикливые, давно уже становились странными для него.

Нередко капитан Глеб печально признавался себе, что отвык жить такой жизнью, такими мелкими делами и незначительными интересами, какие все еще были по-настоящему важны для его прежних друзей и знакомых. Но и отдаляясь, они все равно оставались для него частью чистого и доброго детства, и не их вина была по его сердечному убеждению в том, что они совсем не замечали, как часто, грубо и грязно ругаются, как много пьют, бывают бездумно жестокими и злыми. Другие люди с такими привычками давно стали бы для Глеба попросту неинтересны, и он легко сумел бы вычеркнуть их из своей жизни, но с жителями Города именно так, окончательно, он расстаться не мог и поэтому до сих пор старался при каждом случае понимать своих старых друзей, их поступки, и прощать землякам кое-что, давно уже нелюбимое им самим.

Улыбаясь иногда в тишине размышлений, Глеб Никитин соглашался со своими неожиданными выводами о том, что гораздо более загадочным и непривычным был для своих однокашников он сам, внезапно и редко появляясь в провинциальной тягучей суете. Все меньше и меньше их заботы и желания оставались интересными и радостными для него, а его жизнь в постоянном отдалении от привычного Города была для них какой-то подозрительно другой, невозможной и даже ненужной…

Никто никого не осуждал и не стремился исправить. Зачем? В минуты встреч они без слов признавались себе и понимали, что не будет уже в их жизни таких перемен, какие случились и происходят так часто с ним, а он твердо знал, что никогда не вернется сюда надолго или, тем более, навсегда. Это было совсем ненужным – для спокойствия ему хватало и прозрачных хороших воспоминаний о прежних замечательных днях.

Когда палуба его корабля вставала дыбом в океанских волнах, а он командовал с капитанского мостика хохочущими морскими людьми, глядел в их глаза и побеждал; когда случалось ему жадно пить холодную воду в аэропорту Браззавиль или с усталостью вдыхать густую пыль арахисовых причалов Луанды, именно тогда и происходили с ним те славные мгновения предчувствий скользких шляпок оранжевых подосиновиков, тихой рыбалки на Бузянке и деревянных резных окраин своего Города…

Попрощались в центре, около универмага.

Светало. После душного автомобильного нутра и под последними каплями ночного дождика на улице было прохладно, парень мялся около водителя, открывавшего багажник машины, наверно, сомневался в том, что Глеб сказал ему еще в Москве, на вокзале.

– Дак вот, это… денег-то у меня всего «пятихатка», как разрулим-то?

– Не суетись, спрячь свою негустую наличность. Считай, что это внезапная гуманитарная помощь. Топай к жене и теще, они тебя уже у дверей квартиры с блинами ждут, сейчас угощать будут в особо циничной, думаю, форме.

Повеселев, молодой попутчик загудел поуверенней.

– Слышь, мужик, тебя хоть звать-то как? Я подъехал бы как-нибудь по случаю, отблагодарил, ну там чуток посидели бы, а?

– Звать меня сегодня Гудвин. Пока ты спал, я самым чудесным образом доставил твою задницу в наш волшебный населенный пункт. Так что при личных встречах, приятель, обращайся ко мне именно так.

– Прикольно, Гудвин! Чо, это кликуха такая? Или молдаванин?

Капитан Глеб сверкнул зубами.

– В детстве сказки на ночь нужно было читать, а не пивные этикетки. Ладно все, земляк, топай к жене. Удачи в личной жизни!

Четверг. 19.18.

Встреча

Дверь осторожно приоткрылась.

Черные глазки внимательно посмотрели на Глеба снизу через цепочку, человек улыбнулся.

– Ну наконец-то, дождались! Приветик, капитан!

Глеб стал протискиваться в коридор, одновременно пытаясь в тесноте обнять невысокого пузатенького человечка.

Тот суетился, одной рукой закрывал прочную дверь, одновременно стремился сочно целоваться, хватал вошедшего за рукава куртки и радостно при этом тараторил.

– Ну, Глебка, ты как всегда, как с неба к нам сюда свалился! Не звонил тыщу лет, ничего… Дай хоть я подпрыгну, обниму тебя, охламон ты мой дорогой! Ты в этот-то раз надолго или опять проездом? Вон синие тапочки там, внизу, возьми, они мягкие, проходи, проходи, давай быстрей!

Гость чуть неловко и смущенно расставался со своими ботинками.

– Ладно, Виталик, успокойся, я же с тобой рядом, вот, можешь еще раз потрогать. Никуда в ближайшее время от тебя не исчезну. Не суетись, не устраивай в твоей малогабаритной прихожей сеансов бесплатного головокружения.

Обладатель небольшой лысинки радостно хохотнул.

– Долгонько же ты с поселка-то к нам добирался. Как сегодня утром от мамаши-то мне позвонил, так я уж и готовиться-то начал. Весь день тут тебя, понимаешь ждал, соскучился, грустил один-то, покушал уже немножко. Пошли, пошли, давай на кухню!

Виталик бегал от холодильника к плите, ласково посматривая на Глеба.

– Ну говори, говори – нынче-то надолго?

Отыскав привычно удобное положение, Глеб откинулся на вышитые подушки на угловом диванчике и счастливо улыбался.

– Отдохну от всего здесь пару дней, отосплюсь у матушки… Там посмотрим.

И, не вставая, рукой притормозил хозяина на невеликом кухонном пространстве.

– Виталь, как у тебя с работой в ближайшие дни? Давай на выходные куда-нибудь за пескарями махнем, а? Ну прошу тебя, поедем, давай не ленись! Я подремлю хоть на травке, птичек знакомых послушаю, потом ты меня своей ухой угостишь. Правда, хороший план?!

Хозяин не успел ответить, задумчиво пробуя что-то вкусное с кончика ножа.

– Послушай, а чего ты бороду-то завел на склоне лет? На Новый год вроде ни одной пушинки не было на физиономии, а стоило только мне отлучиться ненадолго, как он, видите ли, начал прихорашиваться!

Виталик остановился, засмущался.

– Моя Антонина говорит, что мне так солиднее, ну типа сильнее я так выгляжу, мужественнее с бородой-то. Правда ведь, Глеб?

Нежно и одновременно торжественно трогая обеими руками небольшую черную бородку Виталика, капитан Глеб захохотал.

– Да брось ты, твоя солидность уже давно через брючный ремень переваливается! И никакой растительностью доказывать никому ничего не нужно. Кстати, а где твои домашние, Антонина, дочки?

Опустившись на корточки у открытой духовки, Виталик сосредоточенно сморщился, отворачиваясь от жара.

– Дак как ты утром позвонил, я Антонине и говорю, мол, завтра пятница – попроси на пару дней отгулы, съезди к маме, девчонок отвези на выходные, пусть помогут бабушке на огороде, редиски пощиплют, все такое. Она у меня дисциплинированная, сегодня прямо с завода забежала, сумки уже приготовила с утра, девчонки-то ее ждали. Они сейчас, небось, у самовара в деревне сидят, чаевничают.

Виталик довольно закряхтел, выпрямился.

– Кстати, о теще… Дружок, а как ты смотришь на то, чтобы для начала грибков-рыжиков попробовать, мы их с мамашей в Борках в этом году собирали? Давай я тебе вот из этой банки положу, они здесь ровненькие, один к одному, как рублики! Специально зимой никому не дал съесть, берег к твоему долгожданному приезду! А я сейчас курочку разогрею, женушка перед отъездом потушила, говорит, ну вас, мужиков, вам не приготовишь – вы только огурцами и будете закусывать.

– Ну давай! У тебя рука тверже – наливай холодненькую!

Мужчины бережно чокнулись гранеными рюмками.

– С приездом, дружище!

– За встречу!

Ранний летний вечер постепенно приглушал звуки за окном. Большой матерчатый абажур заботливо убирал от стола лишний свет, приятно расслабляя. Капитан Глеб окончательно прилег на маленькие, вышитые лебедями подушки, слушал и наблюдал милую домашнюю суету Виталика.

Тот, не переставая радостно поглядывать на Глеба, продолжал споро перемещаться по кухне.

– Капустка нынче для тебя с брусничкой приготовлена, не обессудь, простого засола у меня уже не осталось, так что угощайся, не брезгуй. Слушай, а давай еще по рюмашке – под капустку-то, а?!

– …Ну, а вот еще блюдо знатное, попробуешь потом, не отказывайся, леща я тебе цельного запек, с чесночком – это по нашему обычаю, помню же, что речную-то рыбку ты не часто кушаешь.

Красно-белый фартук задорно приподнимался на плотном брюшке Виталика. Размахивая большим кухонным ножом, он продолжал убеждать Глеба.

– А вот печенкой-то налимьей тебя в твоих заграницах, наверно, ни один капиталист не угощал! Я тут в календаре вычитал, оказывается, если живого налима высечь ивовыми прутьями, то от огорчения у него печень вроде бы становится в два раза больше и нежнее! Не врут они, Глебка, как ты думаешь?

Виталик кинул умилительный и одновременно пристальный взгляд на друга, вкусно облизнул пальцы.

– Это же твой налимчик-то был, помнишь, крупнягу ты тогда зимой вытащил?! Глеб, ты всегда под Рождество приезжай, ну хоть на пару-тройку деньков прилети, с твоей-то удачей мы всегда с налимами будем.

– Чтобы я опять с твоих саней на лед свалился, как тогда? Спасибо.

– Да нет, что ты! Я моему «дрынолету» левую лыжу поменял и полозья на санках расставил, теперь они, милый мой друг, по одной колее катят, не мотаются! Теперь у меня, как в лимузине – водку можно сзади в прицепе на ходу разливать!

Он опять внимательно посмотрел на Глеба. Хорошей фигурой друга Виталик гордился всегда. В ожидании каждой встречи он не хотел разочароваться, но Глеб, к счастью, его пока не подводил.

Темные джинсы из тонкой ткани, белая рубашка в синюю полоску. Рукава рубашки закатаны, видны сильные загорелые руки. Небольшие морщинки вокруг лучистых глаз, короткая стрижка с проседью, сильная шея… Его Глебка! Не изменился!

– Глаза-то те же, славные! А шрамов вроде побольше у тебя стало… Вот справа, на лбу, не было же зимой этой отметины?! Ошибаюсь, или как? А зуб-то чего поприличней не вставишь? Улыбаешься ты так хорошо, зубы все белые, на загляденье, а вот этот передний… На таком видном месте, да со щербиной! Деньги-то, чай, на кармане есть?

Глеб Никитин с улыбкой потянулся на диванчике, широко зевнул.

– Боюсь только, как вставлю себе новый прелестный зуб, так его сразу же и выбьют. Врагов-то у прогрессивного человечества хватает.

– А чего с Нового года не звонил, далеко где-нибудь был?

– Далеко. Настолько, Виталь, далеко, что паровозы в ту сторону так до сих пор и не ходят. Телефоны тоже не звонят, одни верблюды там и труба нефтяная посреди местности протянута, дли-инная такая, как макаронина, лежит. Но люди там на мою удачу водятся добрые и богатые… Вот такая забавная поездка на эти полгода у меня образовалась, что и позвонить тебе не было никакой возможности. Наши-то как здесь живут? Назар. Марек. Даниловы.

– … Ох, екарный бабай, ты же ведь и не знаешь!

Виталик отошел от кухонной раковины и, виновато комкая в маленьких плотных ручках посудную тряпку, подсел на краешек дивана к Глебу.

– У Жанки дочку-то убило. На майские. Завтра сорок дней уже будет.

Глеб напрягся, оперся кулаками на стол.

– Ты что, серьезно? Маришка… Маришки нет?.. Как это?

Опустив глаза и вздыхая, Виталик начал разглаживать пальцами скатерть на краю стола.

– Дак они все поехали на шашлыки на майские, второго числа. Мы-то с Антониной были в деревне у матушки, там праздновали. А из наших мужиков поехали-то тогда Назар, Данилов Герка, Марек. Они мне все потом про это и рассказывали, и каждый, да и так в компаниях не раз вспоминали это происшествие. Ну вот собрались-то они на наше место, где, помнишь, еще осенью были в позапрошлом году, когда ты на юбилей-то прилетал? Бабы с детьми должны были позже подтянуться, к обеду, они всей кучей еще в магазин заезжали, за приправами там за всякими, за зеленью. Марек примчался первый, как всегда, костер разжечь, дров приготовить, ну все такое… Потом вроде Вадик Назаров с мясом подъехал, он мариновал дома с вечера баранину для шашлыков, в кефире вроде, не знаю… Как так получилось, что Герка сам с дочкой, с Маришкой-то, у костра так рано появился, никто толком-то и не понял. Она ведь должна была быть с матерью, та предупреждала, что попозже на берег ко всем подрулит. Хорошо, что еще Людмила Назарова тогда не приехала, планировала-то ведь вроде вместе со всеми, да у нее самой дочка неожиданно приболела. Ну вот когда у костра были Маришка, Назар и Данилов, тут этот старый снаряд и грохнул в огне-то.

Хмурый Глеб встал, неспокойно заходил от окна к двери по маленькой квадратной кухоньке. Виталик убедился, что пространства вокруг стола для двоих вдруг стало не хватать, и уныло сидел на краешке диванчика.

– Ну чего ты, Глебка? Чего задумался-то так сильно? Давай выпьем за упокой, что ли…

Виталик страдальчески смотрел на друга. Потом потихоньку привстал, неловко, но настойчиво, подталкивая животиком, отодвинул Глеба от плиты, усадил его ласково на диван, негромко начал снова говорить.

– Марек-то, Азбель, все продает свои спиннинг и да грузила, магазин-то рыболовный свой расширяет, пристройку делает из соседней квартиры, с пенсионером за стенкой договорился, другую квартиру деду подыскал, оплатил вроде уже все ему полностью… Чего-то он еще с рыбной инспекцией областной затевает по участкам на речке, какое-то выгодное спортивное рыболовство там организовывает…

– А у Марека свояк-то есть, помнишь? – Виталик осторожно наклонился к Глебу. – Ну помнишь, свояк еще у него – милиционер, сейчас числится каким-то вроде оперативником. A-а, так себе у мужика службочка… Раньше-то этот свояк работал в приемнике-распределителе для малолеток, дак он там начал книжки писать, детективы для газет! На дежурстве-то скучает, вызывает к себе в кабинет, будто на допрос, пацана, распиши, говорит, мне свою историю, любезный. Имена, фамилии, если хочешь, измени, ну еще там названия выдумай какие. Мальчишке надоест до чертиков в камере, а тут – светло, музыка, дядька сигарету разрешил… Все малолетки у свояка-то писали в охотку, кто как умел. А он потом чуть подкумекает, нужную направленность придаст этим каракулям – и в газету. Держите, мол, страшную правду милицейских будней! Свояк-то, Бендриков, доволен – ужас! Хвастался сам, у него, говорит, за время работы с шантрапой таких историй штук сто накопилось!..

Капитан Глеб молчал. Оторвал взгляд от тарелки.

– Слушай, пошли подышим, а, Виталик?

– Ага, пошли! А я курну заодно немного!

Виталик бросился открывать дверь на застекленный балкон.

Во дворе в сумрачном квадрате высоких домов под окнами шумела разноцветная детвора, только-только привыкая к первым дням каникул. Теплый вечер во дворе собрал немало людей. У соседнего подъезда на тротуаре стояли в беспорядке пианино, холодильник, разнокалиберные ящики; в доме напротив стучал молоток, над верхними балконами вилась, осваиваясь в наступающем погодном тепле, мелкая мошкара.

Из гаражей какой-то мужик приветливо и громко, через всю детскую площадку, окликнул Виталика. Тот, виновато покосившись на Глеба, ничего соседу не ответил и только слабо махнул в ответ рукой. Его друг решительно оперся на балконные перила и молчал.

С тоской в неуверенном голосе Виталик продолжил рассказывать ему о старых знакомых, изо всех сил стараясь отвлечь Глеба от грустных мыслей.

– Серега-то Серов с зимы уже живет на даче. Жена его совсем достала, вроде бы как на развод подала, он квартиру ей с тещей оставил, там у него сын больной, а сам в дачном домике так и живет, и ночует, копается понемногу в огороде…

– Давай я тебе еще компотику вишневого подолью, а?

– …Серый-то, он аккуратный, у него на дачке все чистенько, прибрано. Я после снега у него был там, сам видел, как он пожар тушил, трава старая с краю около забора горела, так он чуть не прибил из-за этого соседского мальчишку, все орал на него, что, мол, птицы там, в траве, птенцы… Перелетные вроде… Он там, на своей фазенде, совсем в одиночку-то одичал. Прошлым летом даже кошку в клетке цеплял на яблоню.

Глеб с удивлением повернулся к приятелю.

– Зачем?

– Говорит, чтобы скворцов от урожая отваживать…

Виталик осторожно, стараясь не спугнуть возвращающееся к другу настроение, тронул Глеба за плечи.

– Давай еще по одной? Чего мы тут, как в театре, в воздух-то уставились?! Пошли, пошли, давай за стол.

Отчаявшись отвлечь Глеба нейтральными разговорами, толстячок деловито вздохнул, сел рядом с ним на диван и отважно вернулся к главному.

– Жанка-то после взрыва совсем каменная стала, на себя не похожая. Антонина моя часто заходит к ней, говорит, что та сидит дома молча, даже и не плачет. В магазине-то ихнем девки-продавщицы вроде сами со всеми делами сейчас справляются, да как там они без нее полностью-то разберутся, она же ведь такая умница… Сейчас в их магазине Гера все больше бывает, если не в отъезде по бизнесу.

Аккуратно разливая водку по рюмкам, Виталик рассудительно продолжал.

– Назар все на своем мотоцикле носится, от баб оторваться никак не может. Санька Косачев «сундучить» пошел, в армию, там все как-никак у прапорщика паек, на контракте деньги сейчас вовремя платят…

Внезапно он замолчал, в сердцах бросил вилку на стол.

– Все, Глебка, я больше так не могу! Ты грустишь, а я все треплюсь и треплюсь. Не могу я так больше, говори чего-нибудь и ты. Понимаю, что ты к Жанке чувствуешь, но не молчи же так долго, пожалуйста, а?!

Глеб тряхнул головой, внимательно посмотрел на Виталика.

– Ладно, ты прав. Чего-то я не к столу задумался. Плесни-ка нам для начала еще по рюмашке холодненькой, выпьем, а потом… После того как мы закусим твоей волшебной капусткой, ты, гражданин Панасенко, честно ответишь мне на несколько каверзных вопросов. Пойдет?

Виталик просиял.

– …Милиционер-то этот, ну свояк азбелевский, там при том деле с самого начала был, все сведения Мареку потихоньку о следствии рассказывал.

Раскопали милиционеры в костре остатки снаряда, или мины, не знаю точно, ну такая железная штуковина с ребрышками… Старый снаряд, военный, не очень большой – недалеко от костра нашли хвост от него и корпус разорванный, проржавевший. Потом еще следователь говорил, что хорошо, что так удачно снаряд грохнул, не всех наших накрыл, да и мужики были не у самого костра, вроде как всем повезло, ну, конечно, кроме Маришки… Никакого дела уголовного вроде тогда особенного-то и не было, признали, что несчастный случай, ну типа, как эхо войны…

Покачивая в руке рюмку и глядя на ее блестящий ободок, Виталик добросовестно добавил.

– Вадик-то Назаров потом бегал по нам, трясся весь. Это он, сам говорил, высыпал в костер всякое барахло вначале, бумажки с работы притащил туда, на берег, в пакете мусор из конторы собрал, ну и привез в выходные в костре сжечь. И милиционеры его сколько раз по этому поводу спрашивали…

Не заходя на кухню с балкона, Глеб спросил.

– Чего это он сам пакет с мусором собирал? У него в конторе секретарши нет, некому прибраться что ли?

– Не заработал он еще на секретарш-то. Да они ему и без надобности. Для него, ты ж помнишь, любая баба поприличней – уже секретарша.

Хлебосольный и радушный хозяин вовсю пользовался возможностью потчевать друга в полное свое удовольствие. Незаметно как-то под милый их разговор исчез со стола запеченный лещик, закончилась картошечка и грибки, затем, облизывая поминутно пухлые пальчики, Виталик поставил на скатерть ближе к другу полное блюдо маленьких бутербродов с жирной налимьей печенкой.

– Ого, магазинный-то напиток мы уже с тобой весь израсходовали!

Загадочно просмотрев на свет пустую водочную бутылку и очень хитро при этом хихикнув, Виталик рысцой сбегал в спальню, притащил из расположенного там приватного холодильника литровую пластиковую емкость.

– А у нас на этот случай вот что имеется! Самодельная, деревенская!

После очередного тоста Глебу пришлось уступить хозяину и, как это обычно бывало при их редких застольных встречах, подробно, с комментариями, просмотреть знакомые два альбома его семейных фотографий.

…Виталик обнял капитана Глеба за плечи, посмотрел снизу вверх.

– Давай-ка, дружок, завтра приходи к нам пораньше. Антонина моя часов в восемь уже из деревни подъедет, ждать будет обязательно, любит она тебя, бродягу! Перекусим у нас немного и поедем к Жанке на сороковины. Жалко бабу, девчонку тоже Несчастье-то ведь какое! У Жанки сердце после того каждый день, считай, прихватывает… А потом ко мне в гараж смотаемся с мужиками! Я тебе вещь покажу! Снегоход посмотришь мой отремонтированный и нож охотничий мне подарили знакомые омоновцы… Ладно, завтра помянем Маришку как следует, такая вот гадость получилась, фиговинка маленькая в висок девчонке… Ра-аз! И нету пацанки! Монетка перегнутая вся такая, ну копейка новенькая, ра-аз – и прямо в голову!..

Глеб вздрогнул.

Он рывком освободился из дружеских объятий, схватил Виталика за мягкую руку, резко тряхнул и, глядя ему прямо в лицо, медленно произнес:

– Что? Какие еще, к черту, монеты?!! Подробнее можешь? Чего с девчонкой сделали? Ее из-за денег убили?

Виталик от боли ойкнул, еще больше округлил глаза.

– Да нет, что ты, бог с тобой, Глебка, какое ж тут у нас убийство-то, брось… Говорю же – несчастный случай, военное эхо, не в первый же раз у нас в городе такое, до сих пор в земле всякого дерьма военного много находят… Следователь нам сказал, что по весне железяки сами из земли наверх по каким-то физическим законам вылазят, а вы, мол, не поглядели, развели над ней огонь – вот и получилось… Когда там, в костре-то, грохнуло, мужиков наших посекло, конечно тоже, камни разные, мусор, стекло разбитое, а ей, вот, видишь, копейка из костра какая-то случайная, старая, вылетела – и в голову! Прямо на месте девчонка и упала… Крови-то не было, только такая небольшая царапина на виске – и все.

Подвыпив, Виталик с усилием старался строго и убедительно сводить брови на круглом лице.

– Брось ты это, ну не рви сейчас сердце ни себе, ни мне… Ну чего ты так разгорячился, разговорился тут еще… Когда ты спокойный – все хорошо, или вот когда ты улыбаешься – это же ведь тоже замечательно! Слушай, Глебка, давай еще немножко выпьем – я курочку тебе сейчас подогрею… Хочешь же ведь курочку-то? А вот про политику, про современную президентскую линию, ты можешь мне все грамотно ответить?