Текст книги "Зодчие вечности (СИ)"

Автор книги: Александр Верес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)

У основания яруса, там, где заканчивался очередной участок пандуса, дожидались двое людей в некрашеных одеяниях – не сам Хранитель Меры, но, судя по всему, кто-то из его ближайшего окружения, – державшие в руках предметы, показавшиеся Мохову на первый взгляд странной разновидностью музыкальных инструментов: невысокие, конической формы бронзовые рожки, соединённые тонкими медными трубками с чем-то вроде компактного, размером с крупный кувшин, резонатора, установленного на треногой деревянной подставке рядом с гранитной глыбой.

Один из людей поднёс рожок к губам – не подул в него, как ожидал Мохов, а, судя по едва заметному движению щёк, издал негромкий, низкий, почти неразличимый человеческим ухом гул, – и второй, синхронно с ним, коснулся навершием такого же посоха, каким пользовался сам Хранитель, основания резонатора. В тот же момент воздух вокруг гранитной глыбы будто загустел, задрожал той же самой едва уловимой рябью, что Мохов уже наблюдал прежде вокруг медной полосы на дворе Меры, – а сама глыба, весившая, по самым скромным прикидкам, никак не менее пяти-шести тонн, вдруг качнулась на деревянных полозьях с той лёгкостью, с какой качнулась бы под порывом ветра пустая тростниковая корзина.

Десятку рабочих, впрягшихся в канаты, потребовалось не больше усилий, чем при перемещении блока, вчетверо меньшего по весу, чтобы сдвинуть облегчённую неведомой силой глыбу вверх по последнему, самому крутому участку пандуса, – и Мохов, наблюдавший за этим со стороны, поймал себя на мысли о том самом резонансном звуковом воздействии, что десятилетиями оставалось одной из самых спорных, самых охотно осмеиваемых официальной наукой гипотез подъёма мегалитов, – идеей, звучавшей в устах любителей и псевдонаучных авторов его собственной эпохи почти карикатурно, но, судя по всему, обладавшей куда более серьёзным физическим основанием, чем готовы были признать его скептически настроенные коллеги.

“Не левитация в буквальном смысле, – размышлял он вечером того же дня, лёжа на циновке и по привычке последних недель мысленно систематизируя увиденное за день, будто готовя черновик несуществующей теперь научной статьи. – Скорее, целенаправленное изменение резонансных характеристик самого камня, снижение эффективного трения или, быть может, кратковременное ослабление гравитационного сцепления через некий волновой эффект, для описания которого у современной физики просто нет подходящего аппарата. Работает это в сочетании с обычной механикой – пандусами, санями, канатами, – а не вместо неё: сила облегчает груз, но не поднимает его сама по себе, не левитирует блок в воздухе, как любят изображать в дешёвых фантастических романах. Именно поэтому тысячи обычных работников всё равно нужны, именно поэтому вся эта исполинская людская машина продолжает трудиться день за днём, – потому что чудо здесь не заменяет труд, а лишь делает его выполнимым в отведённые сроки”.

Мысль эта, при всей своей внутренней логичности, приносила ему не облегчение, а новый, ещё более острый приступ тревоги: если технология, которой располагал Хранитель и его немногочисленные помощники, действительно позволяла управлять базовыми физическими свойствами материи с той же непринуждённостью, с какой обычный ремесленник управляется с привычным ему инструментом, то масштаб силы, противостоявшей ему, в его призрачных, всё более казавшихся ему самому наивными планах побега или мести, оказывался неизмеримо, безнадёжно больше, чем он позволял себе представлять до сих пор.

XIV

Столь же поразительным, хотя и куда более тревожным по своему смыслу, оказалось для Мохова то, что открылось ему несколько дней спустя, когда Мерерука впервые провёл его в самое сердце строящейся громады – туда, где под слоями уже уложенной кладки скрывались камеры и переходы, о существовании которых простые работники снаружи, толкающие сани по пандусам, не имели ни малейшего представления.

Восходящий коридор, узкий, круто поднимающийся вверх проход, стены которого были сложены с той же безупречной, чуть отдающей металлическим блеском точностью, что и распиленные на дворе Меры блоки, вывел их в пространство, показавшееся Мохову после тесноты коридора почти пугающе просторным: высокий, вытянутый в длину зал с постепенно повышающимся, ступенчато выложенным потолком, – то самое сооружение, которое он прежде, в своей прошлой жизни, называл Большой галереей, а теперь видел собственными глазами в процессе его создания, ещё лишённым той многовековой патины, что покрывала стены в музейных фотографиях его эпохи.

– Здесь будет камера покоя, – пояснил Мерерука, указывая куда-то дальше, туда, где галерея сужалась, переходя в невысокий проход. – А выше, над ней, – камеры разгрузки, чтобы вес горы над камерой не раздавил её плиты. Смотри внимательно, вот это тебе тоже нужно будет проверять.

Мохов, следуя за ним, оказался в невысоком, тесном помещении, потолок которого составляли несколько исполинских, судя по всему гранитных, плит, – и лишь приглядевшись внимательнее, разглядел то, что заставило его замереть на месте с той же леденящей ясностью узнавания, что он испытывал прежде при виде электрохимического распила: в толще боковых стен, чуть выше уровня самих балок перекрытия, темнели ниши, тщательно заложенные пока временными, легко устранимыми перегородками из необожжённого кирпича, – а за одной из приоткрытых по случаю осмотра перегородок виднелся край массивной гранитной глыбы, заботливо укрытой в своём каменном гнезде, будто клинок, вложенный в специально подогнанные ножны и терпеливо дожидающийся часа, когда его извлекут из укрытия.

XV

– Заградительные камни, – ответил тот, понизив голос до почти шёпота, будто сама тема требовала особой осторожности в произнесении вслух. – Когда придёт время последнего погребения, их выпустят из ниш, и они опустятся вниз по проходу, навсегда запечатывая путь внутрь. Никто, ни один вор, не сможет потом сдвинуть их с места – слишком тяжелы, слишком плотно пригнаны к стенам прохода. Так распорядился Хранитель: тот, кто упокоится здесь, должен спать в мире до конца времён, не потревоженный никакой рукой, кроме той, что имеет на это право по замыслу самих богов.

Слова эти – "тот, кто упокоится здесь" – обрушились на Мохова с тяжестью, сравнимой разве что с тяжестью самих гранитных плит, темневших в нишах над его головой, потому что в это самое мгновение в памяти с пугающей отчётливостью прозвучали слова, сказанные Хранителем в ту страшную ночь, распростёртого на пыльной земле двора: путь домой лежит через саму пирамиду, через то, что будет погребено внутри неё, когда придёт срок, – и через понимание истинной природы того, кто первым потревожил этот покой в его собственном, немыслимо далёком веке.

Он стоял неподвижно, глядя на приоткрытую нишу с укрытой в ней гранитной глыбой, и в сознании его, будто фрагменты давно разбитого сосуда, медленно, неотвратимо складывались воедино детали, которые он прежде старательно избегал связывать между собой из чистого инстинкта самосохранения: золотой саркофаг под плато Гиза, вскрытый его собственными руками в ночь, которую он до сих пор не мог заново пережить без внутренней дрожи; предупреждение незнакомца в белом, прозвучавшее у ночного костра его археологического лагеря; и вот теперь – эта самая, ещё не достроенная камера, эти самые ниши, эти самые плиты, которым, если верить словам Хранителя, суждено было однажды навсегда запечатать вход к тому, чей покой он потревожил на раскопках 2026 года.

Оставался лишь один, самый пугающий вопрос, ответа на который Мохов, сколько ни бился над ним ночами, не мог найти самостоятельно: если тот, чей покой он потревожил в собственную эпоху, действительно должен был быть погребён именно здесь, в этой самой, ещё возводящейся у него на глазах пирамиде, – не означало ли это, что весь тот золотой саркофаг, все те артефакты, которые он и его коллеги извлекли из подземной камеры на плато в далёком будущем, на деле лишь дожидались там своего часа, будучи впервые заложенными сюда его же руками – или чьими-то другими руками, действовавшими сообразно тому же самому, неведомому ему замыслу, – именно сейчас, в это самое, четырёхтысячелетнее прошлое, которое он по чистой случайности, а быть может, и не случайности вовсе, оказался призван наблюдать изнутри?

Мысль эта, стоило ей однажды сформироваться в его сознании, отказывалась покидать его, свиваясь в тугую, мучительную петлю замкнутого времени, – петлю, в которой причина и следствие, начало и конец одного и того же события менялись местами так, что человеческий разум, привыкший мыслить линейно, отказывался принимать подобную конструкцию без острого, почти физического дискомфорта. Что, если он сам, вскрыв в 2026 году саркофаг, запечатанный здесь, в 2560 году до нашей эры, стал не случайным нарушителем чужого покоя, а необходимым, предусмотренным заранее звеном той самой цепи событий, что привела его – через века, через немыслимый разрыв самой ткани времени – назад, к истокам собственного открытия, чтобы он мог своими глазами увидеть, как создаётся та самая гробница, чьё содержимое он потревожил, ещё не родившись?

Ответа на этот вопрос у него не было – и, судя по всему, не было его пока ни у кого из тех немногих, к кому он мог бы обратиться за разъяснением: ни у Мерерукы, чьи знания ограничивались практической стороной строительства, ни у самого Хемиуна, для которого, судя по всему, тайна назначения будущей гробницы оставалась столь же недоступной, как и для простого работника с пандуса, ни тем более у кого-либо из тех немногих товарищей по несчастью, что делили с ним циновку в бараке. Оставался лишь один источник, способный, вероятно, пролить свет на эту загадку, – тот, встречи с которым Мохов страшился теперь сильнее, чем прежде, но к которому, вопреки этому страху, его неудержимо, будто магнитом, продолжало тянуть: сам Хранитель Меры, чьё истинное лицо, чьи истинные намерения оставались для него по-прежнему такой же непроницаемой загадкой, какой была для него в первые недели плена и сама эта чужая, невозможная эпоха.

Дни между тем шли своим чередом, наполненные новой, куда более интеллектуально насыщенной, но от того не менее изматывающей рутиной: расчёты объёмов, сверка нарядов, разметка очередных участков кладки, редкие, но всякий раз ошеломляющие своей новизной визиты вглубь строящегося тела пирамиды. Мохов постепенно осваивался в новой для себя роли, заслуживая – насколько вообще было возможно заслужить нечто подобное в его положении – сдержанное, но растущее доверие и Хемиуна, и Мерерукы, и даже угрюмого, немногословного Пенну, чьё первоначальное недоверие к чужеземному выскочке постепенно уступало место профессиональному, хотя и по-прежнему тщательно скрываемому уважению.

Он видел, как наносились на готовые к укладке блоки те самые короткие пометки красной охрой, что он замечал прежде на распиленных на дворе Меры камнях, – не декоративные росписи, каких он, признаться, наивно ожидал увидеть, наслушавшись в своё время популярных лекций о богато украшенных стенах позднейших гробниц, а короткие, деловитые знаки, обозначавшие принадлежность каждого блока к определённой рабочей партии, дату его обработки, иногда – короткое, ритуальное пожелание удачи или благоволения богов тому отряду, что доставил и уложил его на место. Он видел, как писцы Хемиуна, разложив на низком столике свежий папирус, наносили на него тростниковой кистью, смоченной в чёрной и красной туши, схемы очередных участков кладки, помечая уже уложенные ряды и намечая контуры тех, что предстояло уложить в ближайшие недели, – и с растущим, уже почти профессиональным интересом отмечал про себя, насколько эта система документации, при всей своей архаичности, напоминала – в самых общих, функциональных чертах – привычные ему по собственной эпохе строительные чертежи и производственные графики.

И однажды, разбирая вместе с одним из старших писцов Хемиуна очередную партию готовых остраконов с пометками рабочих партий, он наткнулся на короткую, полустёршуюся надпись на внутренней, невидимой снаружи стороне одного из готовящихся к укладке в верхние камеры блоков – надпись, содержавшую имя, от которого у него внутри всё оборвалось с той же самой леденящей ясностью, что охватывала его при каждой новой встрече с прошлым, оказавшимся вдруг настоящим: "Дружина Хуфу", – имя рабочей артели, которую, как он прекрасно помнил по собственной научной литературе, обнаружат в разгрузочных камерах над погребальным покоем спустя без малого четыре с половиной тысячелетия, в 1837 году, английский полковник Говард Вайз, – обнаружит и объявит едва ли не единственным прямым, недвусмысленным свидетельством имени истинного заказчика пирамиды, свидетельством, вокруг подлинности которого его коллеги по академическому цеху будут спорить ещё не одно десятилетие, даже не подозревая, что человек, стоящий сейчас перед этой самой надписью в её изначальном, ещё свежем виде, однажды будет читать те же самые слова совсем в другую эпоху, среди руин той самой цивилизации, что сейчас кипела и трудилась вокруг него в полном расцвете собственного могущества.

Глава 8. Множество лиц

I

Дни, последовавшие за первым посещением внутренних помещений пирамиды, слились для Мохова в череду всё более частых поручений, уводивших его вглубь возводимого сооружения, – и с каждым новым визитом он открывал для себя очередную грань того исполинского, тщательно продуманного инженерного замысла, что скрывался за ослепительно белым, безупречно гладким фасадом Дома Вечности. Ему всё чаще поручали задания, требовавшие самостоятельного, а не только исполнительского участия: сверить разметку очередной ниши с эталонным чертежом, снять промеры готового участка кладки, доставить исправленные таблички распорядителю того или иного узла работ, – и с каждым таким поручением перед Моховым приоткрывалась новая часть общей картины, складывавшейся в его сознании в подробность, недоступную прежде ни одному исследователю его собственной эпохи.

Именно в один из таких дней, сопровождая распорядителя внутренних работ к участку, где заканчивалось возведение верхней части Большой галереи, он впервые обратил внимание на нечто, прежде ускользавшее от его взгляда, – невысокую, тщательно замаскированную нишу в толще стены, у самого начала наклонного прохода, ведущего, судя по всему, к погребальной камере. Ниша эта, в отличие от прочих, использовавшихся для хранения инструментов или временного размещения строительных материалов, была почти пуста, если не считать нескольких массивных, грубо отёсанных гранитных блоков продолговатой формы, аккуратно уложенных один на другой у самой её задней стены, – чьё назначение оставалось для Мохова неясным вплоть до того момента, пока распорядитель, перехватив его любопытный взгляд, не соизволил дать короткое пояснение.

Он, слушая это объяснение, не мог не узнать в увиденном одну из самых знаменитых загадок собственной научной дисциплины – те самые гранитные пробки-заглушки, что в его собственную эпоху были обнаружены в нижней части восходящего прохода пирамиды Хеопса и на протяжении почти двух столетий вызывали ожесточённые споры исследователей: как удалось строителям доставить эти многотонные блоки в узкий, наклонный коридор, где не оставалось места ни для сколько-нибудь значительной группы рабочих, ни для громоздких подъёмных механизмов, – и каким образом сами эти блоки, чьи размеры превышали ширину прохода, вообще оказались внутри сооружения, если, как предполагало большинство серьёзных реконструкций, их невозможно было пронести через уже возведённые, более узкие участки коридора.

– Их закладывают в нишу заранее, ещё до того, как достраивают верхние ряды кладки, – пояснил распорядитель, когда Мохов, осторожно подбирая слова, поинтересовался этим обстоятельством, – а после, когда время придёт, остаётся лишь выбить деревянные подпорки, держащие их на месте, и позволить им самим соскользнуть вниз по хорошо смазанному желобу, вырубленному в полу прохода. Тяжесть камня и наклон коридора сделают всё остальное – работа, не требующая ни силы многих рук, ни тайных умений двора Меры, а только верного расчёта угла наклона да надёжности подпорок.

Объяснение это, при всей своей кажущейся простоте, произвело на Мохова впечатление едва ли не большее, чем любое из увиденных им прежде технологических чудес, – потому что демонстрировало не сверхъестественное вмешательство, а безупречный, выверенный до мельчайших деталей инженерный расчёт, доступный человеческому разуму без всякой посторонней помощи: решение, которое он сам, вооружённый университетскими познаниями в механике, признал бы элегантным и остроумным, не будь оно приправлено зловещим осознанием истинного предназначения этих камней – навеки замуровать того, кто будет упокоен в самом сердце сооружения, от любого, кто рискнёт потревожить его покой.

Не менее занимал Мохова и другой вопрос, терзавший его с первых же дней новой службы, – вопрос о том, куда девалась колоссальная масса грунта и щебня, извлекаемого при выработке внутренних помещений сооружения, ведь ещё до начала возведения самой кладки строителям предстояло вырубить в скальном основании плато и в толще уже уложенных нижних рядов не только сами проходы и камеры, но и вспомогательные шахты, назначение которых оставалось для науки его эпохи предметом бесконечных, так и неразрешённых споров, – и ответ на этот вопрос он получил довольно скоро, когда его в очередной раз временно перебросили с чертёжной работы на общие нужды стройки, воспользовавшись нехваткой рабочих рук на одном из участков.

Выработка, как оказалось, вывозилась тем же путём, каким доставлялся на плато и весь прочий строительный материал, – только в обратном направлении: измельчённая порода и обломки, оставшиеся от высекания внутренних помещений, грузились в плетёные корзины, на деревянные носилки и выносилась наружу вереницей носильщиков через тот же коридор, которым Мохов уже не раз проходил с чертёжными поручениями, а затем ссыпалась на обширных отвалах у подножия плато, – отвалах, чья высота и протяжённость, как невольно отметил про себя Мохов, глядя на них однажды с вершины пандуса, отдалённо напоминала ему те самые загадочные насыпи, что археологи его собственного века находили в окрестностях пирамид Гизы, так и не сумев до конца согласиться между собой относительно их истинного происхождения и назначения.

– Часть щебня идёт на подсыпку самих пандусов, – пояснил ему однажды старшина партии носильщиков, к которой Мохова временно прикомандировали, коренастый, немногословный человек по имени Хеви, – часть – на отсыпку насыпей вдоль канала, чтобы удержать разлив Нила в нужных пределах. Ничего не пропадает даром на этой стройке, чужеземец, даже пыль, выметенная из-под ног писцов, идёт в дело – на ней после растят финиковые пальмы у дворцовых стен.

Роспись и резьба, украшавшие стены некоторых из уже готовых помещений – прежде всего той самой узкой, но богато оформленной камеры, что примыкала к нижней части восходящего прохода и которую местные мастера называли между собой Чертогом Царицы, хотя сам Мохов прекрасно знал из собственных научных штудий, что подлинное назначение этого помещения оставалось спорным даже в его собственную эпоху, – оказались делом рук отдельной, немногочисленной группы ремесленников, чьё появление на объекте Мохов застал лишь однажды, да и то мельком, сопровождая очередное поручение в дальний конец галереи.

Художники эти, в отличие от прочих работников стройки, облачённых в простые схенти из грубого полотна, носили передники чуть более тонкой выделки, перепоясанные широкими кожаными ремнями с закреплёнными на них связками тростниковых кистей и небольшими кожаными мешочками, в которых, как успел разглядеть он, хранились растёртые в тончайший порошок минеральные пигменты: охра различных оттенков, придававшая изображениям тёплую, золотисто-коричневую гамму; малахитовая зелень; лазурит, привозимый, насколько ему было известно из академической литературы, за тысячи километров из горных областей будущего Афганистана; и уголь, дававший глубокий, насыщенный чёрный цвет для контурных линий. Прежде чем нанести краску, стену покрывали тонким слоем гипсовой обмазки, тщательно заглаженной до идеальной гладкости, – а уже поверх неё старший мастер наносил тонкой кистью контур будущего изображения, следуя строгому, веками отработанному канону пропорций человеческой фигуры, известному Мохову по бесчисленным репродукциям в учебниках истории искусства.

Но не сама роспись поразила Мохова сильнее прочего в тот день, а иероглифические надписи, испещрявшие стены соседнего, ещё не до конца отделанного прохода, – надписи, вырезанные в твёрдом, неподатливом граните с такой безупречной, почти машинной точностью, что человеку его эпохи оставалось лишь развести руками перед подобным мастерством ручной резьбы. Приглядевшись внимательнее, воспользовавшись коротким мгновением, пока сопровождавший его распорядитель отвлёкся на разговор с одним из мастеров, Мохов различил у самого края одной из ещё незаконченных надписей знакомую ему тонкую медную полосу, подсоединённую всё теми же неприметными проводами к спрятанному в тени бронзовому сосуду, – и понял с той же леденящей ясностью, что сопровождала прежде каждое подобное открытие, что и здесь, в резьбе по камню, применялась та же самая, тайно охраняемая технология, что и при распиле облицовочных блоков на дворе Меры, – только в куда более тонком, искусном её применении, позволявшем выжигать в толще гранита линии иероглифов с точностью, недостижимой для простого резца и молотка.

V

Мысль о том, кто в действительности будет упокоен в стенах возводимого сооружения, не оставляла Мохова с самого дня его назначения на двор Меры, но именно теперь, повидав собственными глазами и гранитные пробки, ожидающие своего часа в потайной нише, и Чертог Покоя с его литым, искусственным камнем, эта мысль обрела для него новую, куда более тревожную остроту. Слова Хранителя, произнесённые в их последнюю встречу – о том, что путь домой лежит через понимание истинной природы того, кого сам Мохов потревожил в собственном веке, – всплывали в его памяти снова и снова, складываясь в единую, пугающую своей логической стройностью догадку, от которой он до последнего пытался, но так и не сумел отмахнуться.

Случай, укрепивший его в этой догадке, представился спустя несколько дней, когда, разбирая вместе с распорядителем очередную партию чертежей погребальной камеры, тот обронил, задумавшись над одной из деталей разметки, фразу, показавшуюся Мохову куда более значительной, чем сам тот, судя по всему, предполагал.

– Странное дело, – произнёс он, скорее рассуждая вслух, чем обращаясь непосредственно к своему помощнику, – размеры саркофага, что готовят для Чертога Покоя, не вполне совпадают с теми, что были у меня в первоначальных записях два месяца назад. Хранители присылали новые распоряжения, требуя расширить нишу под каменное ложе на добрых полтора локтя – будто готовят место не для одного владыки, а для чего-то большего, для целого погребения со всей полагающейся утварью, какой я прежде не видел ни в одном из чертежей усыпальниц, известных мне по прежним годам службы.

Мохов, ощущая, как по спине пробегает уже знакомый ему холодок узнавания, вспомнил в этот миг с почти болезненной ясностью собственные воспоминания о золотом саркофаге, обнаруженном экспедицией под руководством Рейнманна в той самой подземной камере под плато Гиза, – саркофаге, чьи размеры, как успел заметить тогда даже он сам, торопливо, вполглаза разглядывавший находку в свете переносных светодиодных ламп, значительно превышали стандартные пропорции царских гробов известных ему эпох, – и понял с той окончательной, лишающей всякой надежды на ошибку ясностью, что расширенная ниша, о которой упомянул распорядитель, предназначалась вовсе не для случайного каприза зодчих, а для того самого, потревоженного его собственными руками покоя, что теперь, по неисповедимой, пугающей логике этого немыслимого мира, только предстояло обрести своё истинное, первоначальное пристанище здесь, в самом сердце Великой пирамиды, – так, будто время в этом месте не текло в одном-единственном направлении, а свивалось петлёй, где причина и следствие менялись местами по прихоти существ, чья власть простиралась далеко за пределы понятных Нилу законов мироздания.

Эта догадка, при всей своей пугающей логичности, лишь укрепила в нём прежнюю, не оставлявшую его решимость – во что бы то ни стало добиться личной встречи с Хранителем Меры, вынудить его дать окончательные, недвусмысленные ответы на вопросы, копившиеся в нём со дня рокового обморока в погребальной камере. Он больше не помышлял о прямом нападении, доказавшем свою бесполезность самым унизительным и болезненным образом, – но продолжал внимательно, исподволь наблюдать за распорядком дня Хранителя и его немногочисленных приближённых, надеясь отыскать хоть какую-то закономерность, хоть какую-то возможность застать загадочное существо в обстоятельствах, более благоприятных для разговора, чем прежние.

Началось всё со смутного, ещё не до конца оформившегося ощущения, посетившего его однажды в середине дня, когда партия, к которой он был временно прикомандирован для срочной переброски материалов, проходила мимо восточной окраины рабочего посёлка, – ему показалось на мгновение, что знакомая фигура в некрашеном одеянии, с посохом в руке, промелькнула сразу в двух местах одновременно: сначала у ворот дворцового комплекса, сопровождая небольшую процессию жрецов, а спустя буквально несколько минут – у противоположного, южного края посёлка, отдающего короткие распоряжения группе надсмотрщиков. Он тогда списал это на усталость и игру света, на естественную ошибку измученного жарой сознания, склонного порой обманываться в деталях, – но подобные эпизоды с этого дня начали повторяться с пугающей, не поддающейся случайному совпадению регулярностью.

Спустя ещё несколько дней он увидел уже не одну, а сразу две одинаковые фигуры одновременно, стоящие на противоположных концах строительной площадки, – обе облачены в те же некрашеные, лишённые украшений одежды, обе с гладко выбритыми головами и медальонами на груди, обе держали в руках тот самый характерный посох с навершием в форме переплетённых спиралей, – и хотя расстояние между ними исключало всякую возможность того, чтобы один и тот же человек, каким бы образом он ни перемещался, оказался одновременно в двух настолько удалённых друг от друга точках, лица их, насколько Мохов мог различить издалека, были неотличимо, до последней морщины похожи одно на другое.

С этого момента он начал вести собственный, тайный и оттого вдвойне тревожный счёт подобным встречам, стараясь при каждом удобном случае незаметно приглядываться к фигурам в некрашеных одеяниях, появлявшимся то у пристани, придирчиво осматривающим прибывающие баржи с камнем, то у входа во дворец, сопровождающим кого-то из высокопоставленных чиновников, то на самом дворе Меры, коротко переговаривающимся с надсмотрщиком в льняном одеянии, – и к исходу второй недели подобных наблюдений пришёл к выводу, показавшемуся ему самому настолько невероятным, что он ещё долго отказывался принять его до конца, ища любые иные, более рациональные объяснения увиденному: Хранитель Меры, вопреки всем прежним предположениям Мохова, вовсе не был единственным в своём роде, – по меньшей мере пятеро таких существ, облачённых в одинаковые белые одежды, с одинаково выбритыми головами, одновременно появлялись в самых разных точках гигантской стройки, кого-то сопровождая, кому-то отдавая распоряжения, – и каждому из них, без единого исключения, повиновались беспрекословно, без малейшего промедления или недовольства, будто перед ними стоял не человек, а сама персонифицированная воля непреложного закона.

Несколько раз за эти дни ему довелось встретиться взглядом с одной из этих фигур – не с тем самым Хранителем, что уже дважды являлся ему при столь драматических обстоятельствах, а, судя по всему, с кем-то из его двойников, – и каждый раз этот взгляд, брошенный будто мимоходом, безо всякого видимого интереса к безымянному, затерянному среди тысяч прочих чужеземному пленнику, заставлял Мохова застывать на месте с той же леденящей неподвижностью, с какой застывает перед хищником мелкий зверёк, инстинктивно осознающий тщетность любой попытки бегства. В этих взглядах не было ни узнавания, ни особого внимания, – но было в них нечто иное, куда более пугающее: абсолютная, нечеловеческая пустота оценивающего, всезнающего сознания, для которого сам Мохов представлял собой не более чем незначительную, давно учтённую и просчитанную переменную в некоем куда более обширном, недоступном его пониманию уравнении.

Он пытался, насколько позволяла осторожность, разузнать хоть что-то об истинной природе этой немыслимой множественности у тех немногих людей стройки, чьему благоразумию мог хоть отчасти доверять, – но Мерира, когда Мохов, тщательно подбирая слова, завёл с ним однажды осторожный разговор о том, не замечал ли тот когда-либо нескольких Хранителей одновременно, лишь испуганно замотал головой и поспешил сменить тему, будто сам вопрос этот представлялся ему кощунственным, способным навлечь беду одним лишь фактом своего произнесения вслух. Кемау же, к которому Нил обратился с тем же вопросом несколькими днями позже, ответил куда более уклончиво, чем прежде, – задумчиво помолчав, произнёс лишь несколько слов о том, что Хранители, по преданиям его южной родины, “не связаны единым телом так, как связаны им простые смертные”, и что расспрашивать о подобных вещах – не самое разумное занятие для человека, желающего дожить в этом мире до глубокой старости.

Именно эта осторожная, но недвусмысленно тревожная реакция Кемау, укрепившая в Мохове ощущение, что сам нубиец знает о подлинной природе Хранителей Меры значительно больше, чем готов раскрыть в обычном разговоре, и подтолкнула его в конце концов к решению, о котором он впоследствии не раз пожалеет с той горечью, с какой сожалеют о неосторожно распахнутой перед чужим взглядом душе: сделать угрюмого, немногословного нубийца своим союзником, поверенным собственных, всё ещё не оставленных им планов – не прямого нападения, конечно, урок первого столкновения с Хранителем он усвоил слишком хорошо, – но планов иного рода, планов, связанных с постепенным, кропотливым накоплением сведений о слабых местах в устройстве этой немыслимой, управляемой сверхъестественными существами системы, планов, которые в отдалённой, но не оставленной им вовсе перспективе могли бы привести к побегу или хотя бы к более выгодной, менее зависимой от чужой воли позиции.