Текст книги "Зодчие вечности (СИ)"

Автор книги: Александр Верес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)

Глава 4. Строители фараона

I

Дорога до самого города – если то нагромождение построек, что открылось его взгляду при спуске с последней гряды барханов, вообще можно было назвать этим словом в привычном ему смысле, – заняла ещё несколько часов, показавшихся Мохову бесконечными.

Он шёл, оглушённый жарой и не менее оглушённый обрушившимся на него потоком зрительных впечатлений, каждое из которых по отдельности заслуживало бы, при иных обстоятельствах, отдельной научной публикации, а вместе они складывались в картину настолько ошеломляющую, что разум отказывался обрабатывать её целиком, выхватывая лишь фрагменты, будто камера с неисправным механизмом фокусировки. Долина, по которой они спускались, оказалась куда более обжитой, чем он предполагал, глядя на неё издалека: вдоль русла узкого, но полноводного канала, отведённого, судя по всему, от основного русла Нила, тянулись цепочки финиковых пальм и небольшие, тщательно возделанные поля, зеленевшие свежими всходами; крестьяне, согнувшиеся над грядками, поднимали головы, провожая взглядом проходящую колонну, но тут же вновь склонялись к работе – вид каравана, идущего к плато, судя по всему, давно перестал быть для них диковинкой.

Ближе к самому плато открывалось зрелище, от которого у Мохова, при всём накопленном за годы полевой практики опыте, начали подкашиваться ноги уже не от усталости, а от чистого, беспримесного потрясения. Строительная площадка – если пользоваться привычным ему термином, хотя ничего подобного тому, что он видел, современная строительная индустрия не знала со времён, вероятно, самого этого строительства, – простиралась на добрую пару километров, кипя деятельностью настолько лихорадочной и слаженной одновременно, что напоминала скорее гигантский, отлаженный десятилетиями практики механизм, чем стихийное скопление рабочей силы. Вдоль широкого, специально прорытого канала, соединявшего строительную площадку с Нилом, покачивались на воде десятки барок – плоскодонных, широких судов с высоко поднятыми носами и кормой, гружённых огромными известняковыми блоками, которые, судя по цвету и фактуре камня, отличавшегося от местного, добывались, насколько помнил Мохов из собственных научных изысканий, в каменоломнях Туры, на противоположном берегу Нила, где залегал более чистый, пригодный для облицовки известняк. Рядом с известняковыми баржами покачивались и другие, гружённые тёмно-розовым, зернистым асуанским гранитом – тем самым, что, как он прекрасно знал, шёл на облицовку внутренних камер и на массивные пробки, перекрывавшие после погребения входные коридоры.

От пристани к подножию строящейся пирамиды – а строилась, судя по расположению и масштабу, именно она, вторая по счёту после уже завершённой громады, серебрившейся своей идеальной облицовкой чуть в стороне, – тянулись широкие, утрамбованные земляные дороги, по которым бесконечной вереницей ползли деревянные сани-волокуши с уложенными на них многотонными блоками, влекомые десятками впряжённых в канаты людей, чьи слаженные, ритмичные движения, сопровождаемые гортанными выкриками распорядителя, отбивавшего такт деревянной колотушкой по резонирующей доске, напоминали Мохову – при всей неуместности такого сравнения в подобных обстоятельствах – движения гребцов на античной галере.

II

Сам город – вернее, тот огромный, разросшийся строительный посёлок, что примыкал к плато с юго-востока, – оказался куда более организованным и, как ни странно это было осознавать применительно к эпохе, которую массовая культура привыкла представлять себе исключительно в категориях дикости и примитивизма, куда более продуманным с инженерной точки зрения, чем всё, что Мохов мог бы вообразить, основываясь даже на самых смелых научных реконструкциях, с которыми ему доводилось сталкиваться в профессиональной литературе.

Прямые, пересекающиеся под правильными углами улицы делили посёлок на кварталы, застроенные однотипными, вытянутыми в длину домами из необожжённого кирпича-сырца, с плоскими крышами, на которых сушилось на солнце что-то, напоминавшее рыбу и лепёшки, и с узкими, забранными плетёными циновками оконными проёмами, впускавшими внутрь минимум прямого солнечного света. Между жилыми кварталами располагались постройки иного, куда более утилитарного назначения: обширные хлебопекарни, откуда доносился густой, тяжёлый дух подгорающего теста и жар открытых печей, ряды которых Мохов насчитал не меньше двух десятков в одном только квартале; примыкавшие к пекарням пивоварни, где в огромных, врытых в землю глиняных чанах бродило нечто, судя по резкому кисловатому запаху, отдалённо напоминавшее известное ему по научным реконструкциям египетское пиво – густой, похожий скорее на жидкую кашу напиток, сбраживаемый из ячменного хлеба; мастерские медников, откуда доносился звон молотков по металлу и тянуло горячим, металлическим духом плавильных тиглей; загоны для скота, где содержались быки – судя по их упитанному виду, откармливаемые специально для нужд рабочего населения, – и множество более мелких построек, назначение которых Мохов, при всей своей учёности, определить с ходу затруднился.

То, что более всего поразило его в развернувшейся картине – поразило до состояния, близкого к интеллектуальному ступору, – было полное, вопиющее несоответствие увиденного тому расхожему, отчасти закреплённому даже в академической традиции прошлого столетия, представлению о рабском, изнурённом, обречённом на голодную смерть труде, которым, если верить популярным телепередачам и роману Геродота, будто бы возводились пирамиды. Люди, которых он видел вокруг – тянущие канаты, замешивающие саманный раствор, обжигающие кирпич, месящие тесто в огромных дежах у пекарен, – выглядели изнурёнными тяжёлым трудом и жарой, но отнюдь не измождёнными голодом узниками: у большинства сохранялась вполне заметная мышечная масса, свидетельствовавшая о регулярном и достаточно калорийном питании, а те, кто в перерывах между сменами собирался небольшими группами в тени навесов, вели себя друг с другом, насколько мог судить Мохов по интонациям и жестам, скорее как товарищи по общему, тяжёлому, но добровольно принятому делу, чем как безмолвные, забитые страхом невольники.

Впрочем, эта иллюзия относительного благополучия рассеялась довольно быстро, стоило только каравану, в составе которого он всё ещё двигался, свернуть с основной дороги в сторону приземистого, обнесённого невысокой глинобитной оградой строения, к которому, судя по доносившимся оттуда звукам, стекались и другие подобные группы измождённых, одетых в лохмотья людей.

III

Здание, куда его в числе прочих новоприбывших препроводили нубийские конвоиры, оказалось чем-то вроде распределительного пункта – большим, открытым сверху двором, окружённым по периметру невысоким глинобитным дувалом, внутри которого уже томилось, сидя прямо на утрамбованной земле, несколько десятков человек самого разного вида: истощённых, апатичных пленников, судя по чертам лиц и характерным причёскам с заплетёнными в косы прядями – выходцев из земель к востоку от Дельты, которых Мохов, порывшись в памяти, определил бы как ханаанеян или, если использовать более осторожную, принятую в академических кругах терминологию, представителей какой-то из семитских групп населения Восточного Средиземноморья; смуглых, приземистых людей, чей облик отдалённо напоминал ему изображения ливийцев на позднейших рельефах; и нескольких соплеменников самого Мохова по несчастью – местных, судя по всему, египтян, чей понурый, обречённый вид выдавал в них скорее должников, отрабатывающих недоимку, или преступников, приговорённых к принудительному труду, чем военнопленных чужеземцев.

За невысоким, сложенным из кирпича возвышением, служившим, судя по всему, чем-то вроде подиума, восседал полный, лоснящийся от жары человек в куда более богатом, украшенном по краю цветной каймой одеянии, чем у сопровождавших караван погонщиков, – с тем характерным выражением скучающей, привычной властности на лице, какое отличает чиновника, за долгие годы службы притупившего в себе всякий интерес к судьбам проходящих перед ним людей. Рядом с ним, скрестив ноги, сидел писец с папирусным свитком на коленях, деловито заносивший в него какие-то пометки после каждого произнесённого чиновником слова.

Мохова подвели к подиуму одним из первых – видимо, из-за его необычной, вызывавшей у сопровождающих неослабевающее любопытство и настороженность наружности, – и последовавший затем разговор, если это вообще можно было назвать разговором, стал для него первым по-настоящему унизительным опытом за всю эту невероятную вереницу событий.

Чиновник, вяло скользнув по нему взглядом, задал какой-то вопрос старшему из конвоиров; тот, коротко и, судя по интонации, с оттенком пренебрежения, объяснил обстоятельства находки – “подобран в песках у скал, без клейма, без документов, бормочет невнятицу, видимо, повредился рассудком от солнца”. Чиновник хмыкнул, сделал знак писцу что-то записать, а затем, повернувшись к самому Мохову, произнёс несколько слов, отчётливо, будто разговаривая с ребёнком или с умалишённым.

– Ты понимаешь речь людей? – разобрал Мохов знакомую конструкцию и, ухватившись за эту, пусть и унизительную по форме, возможность объясниться, торопливо закивал.

– Понимаю, – произнёс он, тщательно выговаривая каждое слово. – Я заблудился в пустыне. Я не помню, как там оказался. Прошу, помогите мне вернуться…

Договорить он не успел. Чиновник, не дослушав и, судя по всему, не найдя в этой сбивчивой речи ничего, заслуживающего дальнейшего внимания, раздражённо махнул рукой, произнеся короткую фразу, из которой Мохов уловил только одно, зато вполне однозначное по смыслу слово: “молчать”.

А в следующее мгновение он ощутил на голой спине обжигающий, режущий удар – конвоир, стоявший чуть позади, без малейшего замешательства опустил на него короткий кожаный хлыст, который, как оказалось, всё это время держал наготове специально для подобных случаев.

Боль оказалась настолько внезапной и настолько неожиданно сильной, что у него на мгновение потемнело в глазах, и он невольно вскрикнул, схватившись рукой за плечо, на котором мгновенно вспух и налился кровью тонкий, будто прочерченный раскалённой проволокой рубец. Первым его порывом – тем самым, что двадцать восемь лет воспитывался в нём средой, наукой, привычным укладом жизни двадцать первого века, где на грубость принято отвечать по меньшей мере словесным протестом, – было возмущённо выпрямиться и потребовать объяснений. Но что-то – то ли отчётливо всплывшее в сознании воспоминание о безучастных, потухших глазах пленников, которых он видел в хвосте каравана, то ли какой-то более глубинный, звериный инстинкт самосохранения, – заставило его вместо этого стиснуть зубы и опустить голову, изображая покорность.

Именно в эту секунду он и усвоил тот первый, самый важный урок из всех, что предстояло ему выучить за последующие дни: здесь, в этом невозможном, немыслимом мире, куда его каким-то непостижимым образом занесло, право голоса не полагалось ни его учёным степеням, ни его знанию четырёх языков, ни его репутации одного из самых перспективных эпиграфистов своего поколения. Здесь он был никем – безымянным, беспаспортным чужаком без роду и племени, и единственным разумным поведением в подобном положении было молчать, наблюдать и ждать, пока не появится хоть какая-то возможность разобраться в происходящем без риска для собственной жизни.

III

То, что за этим последовало, лишь укрепило его в этом невесёлом выводе. Пока он, зажимая саднящее плечо, пытался отдышаться, писец у подиума деловито закончил свою пометку, а чиновник, окинув взглядом весь остаток партии новоприбывших, скучающим тоном произнёс что-то вроде приказа приступать – и только тогда Мохов понял то, свидетелем чего он оказался, было вовсе не допросом, а лишь предисловием к куда более прозаичной, деловой процедуре, ради которой, собственно, сюда и свозили всех подобранных в пустыне и приведённых с караванами людей.

К подиуму, расталкивая толпящихся у ограды пленников локтями, но без грубости, свойственной скорее не облечённым властью, а лишь исполняющим приказ конвоирам, подошли один за другим несколько человек, чей вид безошибочно выдавал в них не случайных зрителей, а заинтересованные стороны: смотрителей рабочих партий, присланных от разных участков строительства, чтобы пополнить свои поредевшие за сезон файлы новой рабочей силой. Один, тучный, с массивным медным ожерельем на груди и явно давно небритой – вернее, невыбритой, судя по щетине на подбородке физиономии, представлял, судя по обрывкам разговора, интересы распорядителя каменоломен; другой, худой, жилистый, с исполосованными старыми шрамами руками, оказался старшиной волокильной партии, той самой, что занималась транспортировкой облицовочных блоков от пристани к подножию пирамиды; третий, помоложе и, судя по манере держаться, куда более уверенный в себе, представлял интересы главного распорядителя работ по внутренним помещениям – человека, чьё имя, произнесённое с явным почтением, Мохов разобрал как “Хемиуну”, и лишь много позже, порывшись в памяти, с содроганием осознал, что перед ним, пусть заочно, только что упомянули имя самого визиря и, по всей вероятности, главного архитектора пирамиды Хуфу – того самого Хемиуну, чью гробницу в его собственном, оставленном где-то в невообразимой дали времени столетии он не раз изучал по фотографиям в научных изданиях.

Торг, развернувшийся у подиума, вёлся не деньгами в привычном Мохову смысле – монетной чеканки Египет ещё не знал и не будет знать почти два тысячелетия, – а мерами зерна, отрезами полотна и слитками меди определённого, стандартизированного веса, которые здесь, судя по всему, выполняли роль универсального мерила ценности почти для любого товара, включая и рабочую силу. Чиновник на подиуме, оживившись при виде конкурирующих претендентов, называл цифры – сколько мешков ячменя или отрезов ткани готовы принять власти за партию новоприбывших целиком, – а смотрители, поочерёдно совещаясь со своими помощниками, набавляли или, напротив, придирчиво указывали на недостатки того или иного пленника, стараясь сбить цену: у одного слишком щуплые плечи для тяжёлой работы, у другого – явные следы старой хромоты, у третьего – подозрительно затравленный, неблагонадёжный взгляд, обещающий постоянные побеги.

Мохова, стоявшего в самом конце шеренги, разглядывали особенно долго и особенно придирчиво – не столько оценивая его физические кондиции, которые, по правде говоря, после десяти лет полевой археологической практики были ничуть не хуже, чем у любого из местных мужчин его возраста, сколько споря о том самом обстоятельстве, что не давало покоя всем, кто успел с ним столкнуться за минувшие сутки: о его необъяснимом происхождении. Смотритель каменоломен, тыча пальцем в оранжевую нашивку на бриджах Мохова, что-то возбуждённо втолковывал чиновнику, явно опасаясь, не навлечёт ли на его партию беду присутствие столь странно отмеченного человека; старшина волокильной партии, напротив, разглядывал его крепкое, жилистое телосложение с чисто практическим, деловым интересом, явно прикидывая, сколько подходов у тяжёлых саней с камнем он способен выдержать за смену, прежде чем свалится от истощения.

В конце концов возобладала практическая сторона дела. Старшина волокильной партии, назвавшийся Мохову позже, когда тот уже оказался в числе его подопечных, именем Небетка, перебил колебания чиновника решительным жестом и предложил за партию из тридцати человек, включая и “странного”, цену, от которой чиновник, коротко поторговавшись для порядка, в итоге не смог отказаться: два десятка мер ячменя, отрез полотна средней выделки и небольшой слиток меди – плата, как мимоходом, уже позже, узнает Мохов, вполне заурядная для подобной партии сезонных работников, ничем не примечательная по местным меркам, если не считать того, что в неё затесался человек в невиданной прежде одежде.

Он слушая ведущиеся разговоры вполуха, – потому что боль в плече и общее ошеломление мешали ему сосредоточиться на деталях торга, – тем не менее не мог не отметить про себя с той профессиональной, не оставлявшей его даже в самых чудовищных обстоятельствах наблюдательностью, что во всём происходящем не было ни капли того драматизма, каким изображали работорговлю голливудские фильмы: ни цепей, ни клеймения калёным железом, ни публичного унижения ради самого унижения. Была лишь деловая, будничная, почти бухгалтерская процедура распределения рабочей силы между конкурирующими подрядчиками единого, гигантского государственного проекта – процедура, от которой, впрочем, не становилось ни на йоту легче осознавать, что отныне его собственная судьба, вплоть до того, сколько раз в день ему позволят напиться воды, будет всецело зависеть от воли и настроения человека по имени Небетка.

IV

Отобранных – а таковых из всей партии новоприбывших набралось человек тридцать, включая самого Мохова, – погрузили на широкую, запряжённую парой волов повозку с массивными деревянными колёсами, немилосердно скрипевшую и подпрыгивавшую на каждой неровности утрамбованной дороги, и повезли, судя по направлению движения, куда-то на восточную окраину рабочего посёлка, ближе к самому подножию плато.

Ехали недолго – минут двадцать, не больше, – но за это время Мохов, стиснутый со всех сторон телами других пленников, пропахшими потом, страхом и застарелой пылью, успел рассмотреть своих новых, невольных товарищей по несчастью куда внимательнее, чем позволяли обстоятельства первой встречи у распределительного двора.

Рядом с ним, привалившись плечом к дощатому борту повозки, сидел молодой парень – судя по чертам лица, самый настоящий египтянин, лет, вероятно, семнадцати-восемнадцати, с наголо остриженной, если не считать одной-единственной заплетённой пряди на виске, головой (что, как вспомнил Мохов, обычно указывало на юношеский, ещё не достигший полной зрелости возраст), с исхудалым, но не измождённым лицом и с тем настороженным, но при этом на удивление живым, любопытным взглядом, каким смотрят на мир люди, ещё не успевшие до конца утратить надежду. Он единственный из всей повозки не отводил взгляда от Мохова, разглядывая его – в особенности его странную одежду и невиданную обувь – с плохо скрываемым изумлением, смешанным с почти детским восторгом первооткрывателя.

Напротив расположились двое, судя по говору и характерным чертам лица, тех самых ханаанеян, которых он приметил ещё во дворе распределительного пункта, – вероятно, отец и сын, о чём-то тихо переговаривавшиеся друг с другом на гортанном, совершенно непонятном Мохову языке, время от времени опасливо косясь в сторону конвоиров, восседавших на передке повозки.

А чуть поодаль, скорчившись в углу и, судя по всему, стараясь занимать как можно меньше места, сидел ещё один пленник, чей облик заставил Мохова снова, уже в который раз за этот бесконечный день, вздрогнуть от непрошеного, чисто научного любопытства: высокий, несмотря на скрюченную позу, темнокожий человек с характерными, ярко выраженными нубийскими чертами лица, но одетый – вернее, полураздетый – не так, как воины сопровождения, а в остатки некогда, судя по всему, куда более добротной одежды, свидетельствовавшей, возможно, о более высоком общественном положении, утраченном при обстоятельствах, о которых оставалось только гадать.

V

Место, куда их в итоге привезли, представляло собой длинный, приземистый барак из необожжённого кирпича, один из десятков подобных строений, выстроившихся ровными рядами вдоль восточной окраины рабочего посёлка, – то самое общежитие для временной рабочей силы, куда, судя по обмолвкам конвоиров, свозили не столько постоянных, приписанных к строительству мастеров и ремесленников, обладавших куда более пристойным жильём ближе к центру посёлка, сколько сезонных, временных работников: должников, военнопленных, добровольцев из отдалённых номов, отбывающих трудовую повинность, – словом, ту рабочую силу, чьё исчезновение, случись оно, никого не озаботило бы всерьёз.

Внутри барака оказалось на удивление прохладно – толстые кирпичные стены и низкий, крытый связками тростника потолок, судя по всему, неплохо удерживали дневную жару снаружи, – но зато царила почти беспросветная духота, спёртый воздух, насыщенный запахом множества немытых тел, старой соломы, устилавшей земляной пол, и чего-то ещё, горько-травяного, вероятно, отпугивающего насекомых. Спальные места представляли собой просто расстеленные вдоль стен циновки, разделённые на условные, ничем не огороженные секции – каждая, судя по всему, рассчитанная на одну рабочую смену.

Мохову досталось место у самой стены, рядом с тем самым любопытным пареньком, которого он приметил ещё в повозке. Едва конвоиры, наскоро распределив вновь прибывших по свободным циновкам и рявкнув на прощание что-то похожее на предупреждение не пытаться бежать, удалились, юноша, воровато оглядевшись – не смотрит ли кто из старших надсмотрщиков, – тихо и торопливо заговорил, обращаясь напрямую к Мохову.

– Ты правда чужеземец? – разобрал тот, напряжённо вслушиваясь в непривычную, чуть иную по говору, чем у чиновника, речь. – Откуда у тебя такая странная кожа на ногах? Из какой ты страны? Из-за Великой Зелени?

Мохов, не рискуя пускаться в объяснения, которые в любом случае прозвучали бы полным безумием даже для самого понимающего собеседника, ограничился уклончивым, но при этом почти не искажающим истины ответом:

– Издалека. Я сам толком не помню, как здесь оказался.

Юноша понимающе покивал – судя по всему, подобная спутанность рассудка после потрясений, пережитых при пленении или после солнечного удара, была здесь делом достаточно обыденным, чтобы не вызывать дальнейших расспросов, – и представился сам, назвавшись именем, которое Мохов, к вящему своему облегчению, разобрал и запомнил без особого труда: Мерира. Сын земледельца из небольшого селения в дельте, задолжавшего казне после двух неурожайных сезонов подряд и отправленного отрабатывать долг на строительстве, куда – как вскользь, с плохо скрываемой обидой, но без надрыва в голосе, упомянул юноша – по семейным законам вместе с отцом полагалось отправиться и старшему из сыновей.

За те несколько минут, что оставались до появления надсмотрщиков с вечерней раздачей еды, Мерира успел рассказать Мохову больше о самом главном, самом насущном вопросе, терзавшем того с момента пленения, чем удалось выяснить за весь предшествующий день пути. Здесь, в этом бараке и в десятках подобных ему, трудились те, кого распределяли по сменным партиям – “файлам”, как перевёл для себя это слово Мохов, вспомнив соответствующий термин из научной литературы, – работавшим на строительстве попеременно, по нескольку месяцев кряду, после чего сменялись новыми партиями, набранными из других областей страны. А строили они – тут голос Мериры невольно наполнился той особой, почти благоговейной гордостью, какая плохо вязалась с его же собственными жалобами на несправедливость долговой повинности, – Дом Вечности для живого воплощения бога на земле, для его величества царя Хуфу, да будет он жив, невредим и здрав во веки веков, – то самое сооружение, которое сам Мохов, привыкший к куда более сухой, академической терминологии, всю свою сознательную жизнь называл Великой пирамидой Хеопса.

VI

Ужин, поданный незадолго до захода солнца, оказался куда обильнее, чем ожидал Мохов, наслушавшийся за свою жизнь достаточно расхожих представлений о голодных, изнурённых рабах на стройках фараонов: каждому досталось по паре плоских, ноздреватых лепёшек из ячменной муки, ещё тёплых, судя по всему, только что вынутых из печи, глиняная плошка густой чечевичной похлёбки, приправленной луком и каким-то резким, незнакомым Мохову пряным маслом, горсть сушёной, вяленной на солнце рыбы и – что удивило его больше всего – по глиняной кружке того самого мутноватого, кисловатого пива, запах которого он приметил ещё при въезде в посёлок и которое, судя по единодушному, деловитому отношению остальных пленников к этой части рациона, здесь считалось не роскошью, а таким же обязательным элементом дневного питания, как хлеб или вода, – и, к слову, куда более надёжным источником не зараженной паразитами жидкости, чем сама нильская вода, что Мохов, вспомнив кое-что из университетского курса истории медицины древнего мира, отметил про себя с невольным профессиональным одобрением, несмотря на всю чудовищность собственного положения.

Он ел жадно, обжигаясь горячей похлёбкой, и только сейчас, утоляя многочасовой голод, начал наконец в полной мере осознавать масштаб произошедшей с ним катастрофы. Не физический голод и не боль от полученного удара занимали теперь его мысли, а куда более глубокий, экзистенциальный ужас, медленно, но неотвратимо заполнявший всё пространство его сознания: если он действительно оказался – а к этому моменту он уже почти перестал сомневаться в этом невозможном, противоречащем всякой известной ему физике факте – в Египте эпохи правления фараона Хуфу, то есть примерно за две тысячи пятьсот с лишним лет до его собственной, привычной эры, если считать со всей возможной научной строгостью, к которой он привык, – то ни Киры, ни Рейнманна, ни экспедиции, ни самого понятия “Россия” в том виде, в каком он его знал, не существовало и не будет существовать ещё несколько тысячелетий. Он был отрезан от всего, что составляло его жизнь, столь же безнадёжно и окончательно, как если бы оказался на другой планете.

Мысль эта была настолько чудовищной по своим масштабам, что разум, привычный оперировать конкретными, поддающимися анализу проблемами, поначалу попросту отказывался её обрабатывать целиком, дробя на более мелкие, посильные для осмысления фрагменты: как здесь выжить, чем питаться, как избежать новых ударов хлыстом, как понять правила этого немыслимого, но при этом до странности логичного и организованного мира.

VII

Следующее утро началось задолго до восхода солнца – с резкого, лишённого всякой деликатности окрика надсмотрщика, обходившего барак с деревянной колотушкой, которой он с равнодушной методичностью постукивал по дверным косякам, поднимая на ноги ещё не до конца проснувшихся людей.

Мохова, как и остальных новоприбывших, вместе с Мерирой и его отцом определили в партию, занятую на транспортировке облицовочных блоков, – работу, которую, как вскоре объяснил ему сам Мерира, тоном человека, снисходительно посвящающего профана в тонкости ремесла, считали одной из самых тяжёлых физически, но при этом наиболее почётной среди прочих, потому что от аккуратности и слаженности действий волочильной партии напрямую зависело, не расколется ли драгоценный, месяцами добывавшийся и обрабатывавшийся в каменоломнях блок при подъёме по земляному пандусу.

Работа оказалась именно такой, какой её описал юноша, – изнурительной до предела человеческих возможностей, но при этом организованной с той степенью инженерной продуманности, которая заставила Мохова, несмотря на нестерпимо ноющие уже через час после начала смены мышцы спины и плеч, вновь и вновь испытывать приступы того же самого профессионального восхищения, что охватило его при виде города накануне. Массивные, обтёсанные до идеальной гладкости известняковые блоки, доставленные баркой от пристани, укладывались на широкие деревянные сани с полозьями, изогнутыми на манер лыж; перед движением дорогу перед полозьями поливали водой из кожаных бурдюков – приём, о необходимости которого Мохов, к собственному изумлению, знал из недавних научных публикаций, доказавших экспериментальным путём, что мокрый песок резко снижает коэффициент трения, но одно дело было читать об этом в реферируемом журнале, и совсем другое – тянуть вместе с полусотней таких же взмокших от пота людей канат, ощущая, как сани при поливе действительно начинают скользить заметно легче.

Работали сменами, по свистку распорядителя, отбивавшего ритм короткими, гортанными выкриками, подхватываемыми всей партией нестройным, но слаженным хоровым напевом – рабочей песней, ритм которой помогал синхронизировать усилие десятков людей в единый, направленный рывок. Через каждые несколько подходов партии давали короткий отдых в тени наспех сооружённых тростниковых навесов, где раздавали воду и, время от времени, кислое, освежающее питьё из разбавленного водой пива.

К середине дня, когда солнце достигло зенита и работа на открытых участках сделалась и вовсе невозможной, партию Мохова, вопреки его ожиданиям на скорый отдых, перебросили на другой, куда менее физически тяжёлый, но не менее изматывающий своей монотонностью участок – замешивание глиняного раствора для скрепления внутренних, невидимых снаружи кладок, где требовалось не столько грубая сила, сколько выносливость и способность часами месить босыми ногами густую, вязкую массу под палящим, никуда не девшимся даже в тени навеса зноем.

Именно на этом, втором за день участке работ он и познакомился с человеком, чья дальнейшая роль в его немыслимом, растянувшемся уже на который день приключении окажется куда более значительной, чем можно было предположить при первой встрече, – тем самым угрюмым, замкнутым нубийцем из повозки, который, как выяснилось, откликался на имя Кемау и, вопреки первому впечатлению отстранённой замкнутости, оказался человеком на удивление наблюдательным и по-своему разговорчивым, стоило только заслужить хотя бы толику его доверия.

VIII

Разговорить Кемау удалось не сразу – тот в течение первых нескольких часов совместной работы ограничивался односложными репликами, явно приглядываясь к новому, столь непохожему на прочих спутнику, – но к вечеру, когда обе партии, вымотанные до предела, наконец получили долгожданный отдых перед ужином, именно Кемау первым нарушил молчание, устроившись рядом с Моховым в тени барака.

– Ты не похож на пленника, – произнёс он вдруг, разглядывая Мохова тем же цепким, изучающим взглядом, каким сам Мохов привык разглядывать найденные в раскопе артефакты. – Ты держишься иначе. Смотришь иначе. Так смотрят писцы и жрецы, а не рабочий люд.

Мохов, застигнутый врасплох подобной проницательностью, счёл за лучшее не отпираться полностью, но и не раскрывать всей невероятной правды, справедливо рассудив, что откровенный рассказ о путешествии сквозь тысячелетия обеспечит ему в лучшем случае репутацию безумца, а в худшем – куда более серьёзные подозрения совершенно иного, зловещего толка.

– Я учился грамоте у себя на родине, – ответил он осторожно, придерживаясь той версии, которая, как ему казалось, наименее противоречила уже сказанному прежде. – Но потом обстоятельства сложились так, что я потерял всё – и родину, и положение. Как здесь оказался – сам не могу толком объяснить. Помню только пустыню и то, что до этого была ночь, полная странного света.