Текст книги "Зодчие вечности (СИ)"

Автор книги: Александр Верес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

Кемау помолчал, задумчиво разминая натруженные за день пальцы, а затем внезапно спросил:

– Какое тебе имя дали родители при рождении, чужеземец?

Мохов про себя усмехнулся этому вопросу и медленно с расстановкой ответил:

– Родители при рождении, назвали меня в честь величественной реки– Нил.

Кемау с каким-то благовейным трепетом посмотрел на него, словно не веря своим ушам.

– Ты назван именем реки? Это больше чем просто совпадение, твои родители явно, что-то знали…

– Да, брось Кемау, имя как имя, ничего особенного.

– Ты чужеземец и не знаешь то что написано в наших древних, святых пророчествах. Там сказано: “И выйдет Нил из берегов, но не воду принесёт он, а пламя, коего не знали эти земли. Ибо имя твоё – не просто звук, а тень великой реки, запечатлённая в твоей судьбе. Когда небесные владыки – те, кто мнят себя полубогами и держат Та-Кемет в оковах, – увидят его движение, содрогнётся их трон из слоновой кости и золота. Восстанет он против тех, чья кровь смешана с небесной лазурью, и само течение времени преклонит колена перед великим разливом... разливом Нила, что пришёл из глубин ещё не рождённых веков.”

Мохов почувствовал уже не холодок на спине, а настоящий мороз. Можно было конечно всё было списать на глупые суеверия и совпадения, но сам тот факт, что он оказался здесь, в прошлом– уже сильно подтачивало его природный скептецизм.

– А ещё я иногда вижу по ночам странный свет над пирамидами,– сказал Кемау, и в голосе его прозвучала нотка, которую Мохов не сразу сумел определить: не насмешка, а скорее сдержанная, тщательно скрываемая настороженность. – Странный свет, – медленно повторил он, и в голосе его прозвучала нотка, которую Мохов не сразу сумел определить: не насмешка, а скорее сдержанная, тщательно скрываемая настороженность. – Здесь, на плато, поговаривают о таком свете. Особенно в последние луны, с тех пор как начали углублять новые ходы к западу от Дома Вечности. Рабочие видели по ночам сияние там, где, по всем расчётам жрецов, не должно быть ничего, кроме голого камня. И жрец Хему-ка, что следит за подношениями умершим строителям, говорит, будто это знак недовольства тех, кто пришёл прежде нас и уснул под этими песками навеки.

Мохов замер, не донеся до рта кусок лепёшки. “Тех, кто пришёл прежде нас”, – эти слова, произнесённые немолодым, немногословным нубийцем в тени пыльного барака, странным, тревожащим эхом откликнулись в его памяти, накладываясь на воспоминание о золотой крышке саркофага, о загадочной надписи, не называвшей имени фараона, о шестипалых фигурах на стенах погребальной камеры и о человеке в белом одеянии, вышедшем к нему из темноты пустыни в ночь накануне вскрытия – том самом, чьё предупреждение он тогда, охмелевший и самоуверенный, пропустил мимо ушей.

Он вдруг с абсолютной, леденящей ясностью осознал, что оказался здесь не по случайности и не по капризу слепых сил природы, а как прямое, закономерное следствие чего-то, что он потревожил в той камере под плато, – и что для того, чтобы вернуться обратно, туда, откуда его вырвало, ему предстоит для начала выяснить, что же в действительности покоилось в золотом саркофаге, украденное, судя по всему, у самого времени, задолго до того, как об этом успеет узнать хоть один археолог его собственной, невозможно далёкой теперь эпохи.

Он поднял глаза к темнеющему над рабочим посёлком небу, на котором уже проступали первые, невероятно яркие в отсутствие всякого искусственного освещения звёзды, и подумал о Кире – с такой пронзительной, разрывающей грудь тоской, что впервые за весь этот немыслимый день ему стоило немалых усилий не выдать своего состояния перед случайным, но, кажется, единственным пока обретённым здесь союзником.

Утро следующего дня, впрочем, не оставило ему времени на долгие размышления: партии вновь подняли до восхода, и работа – тяжёлая, монотонная, но при этом та единственная нить, что связывала его теперь с реальностью и не позволяла окончательно провалиться в отчаяние, – продолжилась с прежней, неумолимой методичностью, увлекая его всё глубже в жизнь того невозможного мира, который ему, хотел он того или нет, предстояло теперь как-то понять и в котором предстояло, вопреки всему, выжить.

Глава 5. Хранители меры

I

Время здесь начало терять свою особенность, потому что сам счёт времени давался Мохову уже с трудом, сутки здесь не делились на привычные ему рабочие недели и выходные, а текли одной слитной, изнурительной чередой, различимой только по восходам и заходам солнца, спресовываясь в один общий длинный день разделённый короткой ночью.

Он даже сам удивился, насколько быстро начал привыкать к своему новому положению здесь, переставая придавать большое значение окружающей его среде, воспринимая своё новое положение, как часть некой работы.

Усталость забирала с собою все мысли, поэтому времени на то, чтобы повспоминать прошлую жизнь у него практически не оставалось, когда сразу после ужина он засыпал, едва голова касалась тюка соломы.

Однажды утром, партию, к которой он был приписан, подняли раньше обычного, ещё затемно, и вместо привычной колонны к пристани или к пандусам пирамиды повели совсем в другую сторону: на запад, туда, где у самого края плато, отгороженный невысокой стеной из сырцового кирпича, располагался участок, о котором Мерира, идя рядом с ним в предрассветных сумерках, говорил почему-то заметно тише обычного, будто опасаясь, что его услышат даже здесь, на открытой дороге.

– Место Меры, – произнёс он, покосившись на Мохова с тем же смешанным выражением почтения и суеверного страха, с каким накануне рассказывал о Доме Вечности. – Туда редко посылают из нашего файла. Обычно берут только тех, у кого твёрдая рука и кто умеет держать язык за зубами.

– А что там делают? – спросил Мохов, стараясь, чтобы вопрос прозвучал как можно более естественно, хотя внутри у него уже сжимался тот особый, знакомый ему по прежней профессии азарт, что охватывал его всегда, когда речь заходила о вещах, ещё не описанных ни в одной научной монографии.

– Придают камню форму, – уклончиво ответил Мерира, и по тому, как он произнёс эти слова, – с ударением не на «форму», а на «придают», – Мохов понял, что дальнейших объяснений от юноши ждать не приходится: либо тот и сам толком не знал, что происходит за стеной, либо знал, но предпочитал не говорить.

Ограда, к которой их подвели, оказалась значительно выше и основательнее той, что окружала обычные рабочие дворы: сложенная в два кирпича, с единственным узким проходом, у которого стояли не привычные Мохову нубийские наёмники с копьями, а люди совсем иного рода – облачённые в длинные, до щиколоток, полотняные одеяния синеватого, почти индигового оттенка, какого он прежде не встречал ни на ком из виденных им египтян, с гладко выбритыми, без единого волоса, головами, и с тем особым, отстранённым выражением лиц, какое отличает не столько охрану, сколько людей, исполняющих некий ритуал, смысл которого им хорошо известен, а окружающим – нет.

Мохова вместе с ещё пятью или шестью работниками из партии Небетки провели через проход, и то, что открылось ему за оградой, заставило на мгновение забыть даже о боли в натруженных за предыдущие дни плечах.

II

Двор здесь оказался обширным – вероятно, не меньше половины футбольного поля, если пользоваться привычной ему мерой, – и разделённым на несколько неравных участков, каждый из которых, судя по звукам и характеру деятельности, был отведён под собственный этап работы. В дальнем углу, у самой стены, лежали штабелями необработанные глыбы известняка, доставленные, вероятно, прямо из каменоломен, – грубые, угловатые, ещё хранившие следы недавнего отделения от материнской породы. Ближе к центру, на ровных, утрамбованных площадках, располагались собственно рабочие места: невысокие деревянные козлы, на которые укладывался очередной блок, и вокруг них – люди, чьи движения, при всей их слаженности и очевидной отработанности, показались Мохову с первого взгляда странно непохожими на всё, что он успел повидать за предыдущие дни на других участках стройки.

Его довольно грубо, но без прежней злости, подтолкнули в спину, указывая на свободное место у крайних козел.

Работа, к которой его приставили, на первый взгляд не отличалась от того, что делали десятки медников и камнерезов, встречавшихся ему прежде в посёлке: перед ним лежал массивный, почти в человеческий рост блок известняка, уже частично отделённый от общей глыбы, и рядом с ним на низкой деревянной подставке были разложены инструменты – бронзовые тёсла с деревянными рукоятями, обмотанными кожаными ремешками, каменные молотки-курант различного размера, от совсем небольших, помещавшихся в кулаке, до тяжёлых, требовавших обеих рук, и несколько узких, плоских пластин из зеленоватого, полупрозрачного камня, назначения которых Мохов поначалу определить не смог.

Но было в организации этого места нечто, отличавшее его от всех прочих рабочих участков, которые он успел повидать: посреди двора, на равном расстоянии от нескольких рабочих площадок, стояли невысокие бронзовые сосуды на подставках, очень похожие своей формой на светильники, что он видел в той самой погребальной камере, – только тут они были более объёмными и было их не шесть, а никак не меньше двух десятков, соединённых между собой тонкими медными проводами, протянутыми по земле и присыпанными сверху слоем мелкого, влажного песка, будто их намеренно прятали от посторонних глаз, но не могли обойтись без них в полной мере.

III

Появился некто похожий на надсмотрщика, по всей видимости отвечавший за этот участок, – человек, чьё появление сопровождалось почтительным молчанием всех работавших вокруг. Он вышел из низкой тростниковой пристройки в углу двора спустя примерно час после того, как Мохова определили к его козлам.

Он был немолод – судя по седине, тронувшей виски под сбившимся набок париком, и по глубоким морщинам у глаз, вероятно, разменял пятый десяток, – но держался с прямой, почти военной выправкой человека, привыкшего к тому, что его распоряжения исполняются без промедления и без вопросов. Одет был не в простой схенти, как большинство надсмотрщиков на других участках, а в более длинное, доходившее почти до колен одеяние из тонкого, чуть желтоватого природного цвета льна, перепоясанный широким кожаным поясом и судя по блеску с серебряной пряжкой; на груди, поверх одежды, висел небольшой амулет в форме отвеса – символ, который Мохов, порывшись в памяти, связал с богиней истины и справедливого порядка Маат, чьё имя в академических текстах нередко использовалось применительно к точности измерений и строительных пропорций. В руке он держал не хлыст, как большинство здешних надсмотрщиков, а тонкий, сужающийся к концу деревянный жезл, инкрустированный по всей длине узкими медными кольцами, – предмет, назначение которого прояснится для Мохова лишь несколько минут спустя.

Но не этот человек в первую очередь приковал к себе его внимание.

Рядом с надсмотрщиком, чуть позади и левее, неторопливо прохаживаясь вдоль рабочих площадок с тем неспешным, изучающим видом, каким инспектор обходит вверенный ему объект, двигался второй человек – и стоило только Нилу скользнуть по нему взглядом, как тут же внутри всё оборвалось с той же самой леденящей, узнающей ясностью, что охватила его при первом взгляде на пирамиду.

Фигура была высокой – заметно выше самого надсмотрщика и почти на голову выше любого из работавших вокруг египтян, – облачена в длинное, почти до пят, одеяние из плотной некрашеной ткани, ничем не украшенное, лишённое даже той скромной каймы, что отличало одеяния местных жрецов. Голова была гладко выбрита, что придавало резким, скульптурным чертам лица ещё большую отстранённость. На груди у него, поверх ткани, висел тот самый тёмный медальон с непонятным узором, который он уже однажды видел лунной ночью у края лагеря, на том самом незнакомце, какой предупреждал его не вскрывать саркофаг.

В руке фигура держала посох – длиннее и массивнее жезла надсмотрщика, увенчанный навершием, в котором Мохов теперь, при свете дня и куда более пристальном взгляде, отчётливо различил форму, показавшуюся ему при первой встрече лишь смутно знакомой: стилизованное изображение переплетённых спиралей, будто змея, обвивающая вертикальный стержень, – символ, отдалённо напоминавший ему медицинский кадуцей, но лишённый крыльев и слишком архаичный по исполнению, чтобы быть прямым заимствованием из более поздней, средиземноморской традиции.

IV

Он замер, не в силах отвести глаз, и чуть было не выдал себя этим неосторожным, слишком долгим взглядом, – в этот момент надсмотрщик, обходивший рабочие площадки, поднял руку, и весь двор, будто повинуясь единому, невидимому сигналу, разом стих.

То, что последовало за этим, Нил будет вспоминать впоследствии – уже осознав, сколь многое из привычной ему науки о Древнем Египте эти несколько минут перечеркнули одним махом, – как самый поразительный, самый переворачивающий сознание эпизод за всё время его пребывания в этом невозможном мире, куда более потрясающий даже, чем первый взгляд на нетронутую временем пирамиду.

Работники у ближайших к нему козел, повинуясь короткому кивку надсмотрщика, установили на верхней плоскости массивного известнякового блока узкую медную полосу – тонкую, не толще пальца, но, судя по тому, как она поблёскивала на солнце, явно не бронзовую, а чистую, необычно для этой эпохи качественно очищенную медь, – и закрепили её концы в деревянной раме-направляющей, точно повторявшей контур будущего распила. Затем к обоим концам полосы подсоединили те самые тонкие провода, что тянулись по земле от бронзовых сосудов-светильников, – и один из работников, действуя со всей очевидностью не в первый раз, но при этом с почтительной, ритуальной сосредоточенностью, принялся равномерно, тонкой струйкой, поливать полосу и прилегающий к ней участок камня смесью воды и мелкого, отливающего тёмным блеском песка, который Мохов, приглядевшись, определил бы как кварцевый абразив, а возможно, как размолотый в порошок корунд или гранат – минералы, чья твёрдость заведомо превышала твёрдость известняка и позволяла им играть роль режущего агента при достаточном трении.

Ничего сверхъестественного, пока что не происходило и Нил пытался удержаться на твёрдой почве профессионального скептицизма: сама идея пиления камня медной полосой с применением абразивной суспензии была хорошо известна египтологии и подтверждена десятками экспериментальных реконструкций, проводившихся ещё с начала прошлого столетия, – метод медленный, трудоёмкий, но вполне объяснимый физически, не требующий никакой мистики. Но то, что произошло дальше, заставило его собственную, тщательно выстроенную рациональную картину мира дать первую по-настоящему серьёзную трещину.

Человек в некрашеном одеянии, – подошёл к рабочей площадке, коротко, почти незаметным жестом коснулся навершием посоха одного из бронзовых сосудов, соединённых проволокой с медной полосой на камне, – и в тот же миг тонкая, почти невидимая на глаз дрожь пробежала по всей длине медной полосы, а работники, до этого момента державшие полосу за деревянные рукояти по обоим концам и совершавшие ею неспешные, пилящие движения взад-вперёд, вдруг одновременно охнули и на мгновение отдёрнули руки – будто их обожгло чем-то, не имевшим ни малейшего отношения к обычному физическому усилию.

Полоса, оставшаяся без движения человеческих рук, продолжала мелко, почти незаметно вибрировать – и там, где она соприкасалась с влажной абразивной смесью на поверхности камня, тонкой змейкой заструился парок, а сама медь, судя по всему, разогрелась настолько, что от неё пошло едва заметное марево, искажавшее воздух, точно так же, как маревом искажался воздух над раскалёнными барханами пустыни.

V

“Электролиз, – пронеслась в голове Мохова первая, инстинктивно вцепившаяся в привычные научные категории мысль, хотя и она тут же показалась ему самому недостаточной, чтобы объяснить увиденное целиком. – Или электроэрозия. Пропускают ток через воду с абразивом, ускоряют распил за счёт какого-то электрохимического процесса…”

Он вспомнил – с той лихорадочной ясностью, с какой в критические моменты вспоминается прочитанное когда-то мельком, – статью из научного журнала, которую листал ещё студентом, о так называемой электроэрозионной обработке материалов: методе, при котором между электродом и заготовкой создаётся серия электрических разрядов, разрушающих материал куда быстрее и точнее, чем простое механическое трение, особенно при работе с твёрдыми, хрупкими породами вроде гранита или базальта. Метод, разработанный, если он ничего не путал, только в двадцатом веке, требовавший точных генераторов напряжения и тонко откалиброванного оборудования, – метод, который здесь, посреди пыльного двора четырёхтысячелетней давности, воспроизводился с помощью бронзовых сосудов-батарей, медных проводов и посоха человека, чьё лицо оставалось непроницаемым, как высеченная из гранита маска.

Он не мог знать наверняка – стоя у соседних козел, скованный необходимостью изображать собственную занятость и не привлекать к себе ненужного внимания, – был ли эффект, который он наблюдал, действительно электрохимическим по своей природе или же подчинялся каким-то совершенно иным, недоступным его пониманию законам; но одно становилось ему ясно с каждой минутой наблюдения всё отчётливее: то, что происходило на этом дворе, не имело ничего общего ни с одной из существующих научных реконструкций процесса обработки камня в Древнем Египте, ни с медленным, многодневным истиранием медными пилами и абразивным песком, ни тем более с фантастическими, отвергаемыми серьёзной наукой версиями о звуковой левитации или мистическом “размягчении” камня растительными кислотами, которыми пестрели любительские сайты и псевдонаучные телепередачи. Это было нечто третье, промежуточное – технология, использующая принципы, которые его собственная эпоха открыла заново лишь спустя тысячелетия, но применяемая здесь не индустриальным способом, а ритуализированным, тщательно охраняемым от посторонних глаз узким кругом посвящённых, – технология, чьё истинное происхождение, теперь он почти не сомневался в этом, следовало искать не в постепенном техническом прогрессе местных мастеров, а в чём-то ином, куда менее объяснимом.

За неполный час, что медная полоса, направляемая уверенными, но, как теперь становилось ясно, лишь корректирующими прикосновениями рабочих, прошла путь сквозь толщу известнякового блока, Мохов успел увидеть то, что заставило его – археолога, привыкшего мерить точность обработки древних артефактов долями миллиметра и радоваться любой находке, где отклонение от идеальной плоскости не превышало пары градусов, – испытать нечто похожее на благоговейный, почти религиозный трепет: распил, оставшийся на месте прохода полосы, был безукоризненно, невозможно ровным, без малейших сколов, без единой неровности, какая неизбежно осталась бы при чисто механическом истирании камня вручную, – плоскость, отполированная до блеска, будто её обработали не примитивным медным инструментом, а высокоточным современным станком.

VI

Нил, стоя у своих козел с теслом, к которому он так и не притронулся за весь этот час, поймал себя на мысли, что впервые за всю свою десятилетнюю карьеру он не просто наблюдает нечто новое, а становится свидетелем того, что полностью, безоговорочно опровергает едва ли не всё, чему его учили в университете, всё, что он сам писал в собственных статьях и черновиках диссертации о технологиях каменной обработки Древнего царства.

Он вспомнил бесчисленные дискуссии, которые велись в академических кругах десятилетиями: о медных пилах, требовавших, по самым оптимистичным подсчётам, несколько недель кропотливого труда на один-единственный распил гранитного блока; о так называемых “трубчатых свёрлах” с абразивом, чьи следы на некоторых сохранившихся артефактах вызывали ожесточённые споры о реальной скорости и методе их работы; о деревянных клиньях, набухавших от воды и раскалывавших камень по естественным трещинам, – обо всём том корпусе более или менее правдоподобных, но неизменно медленных, трудоёмких объяснений, которые наука предлагала взамен маргинальных, отвергаемых ею теорий о вибрационных резонаторах, акустической левитации и прочих технологиях, слишком похожих на нечто, позаимствованное из фантастических романов, чтобы серьёзный учёный мог отнестись к ним всерьёз.

Здесь, на этом дворе, реальность, судя по всему, оказывалась где-то посередине – куда более прозаичной, чем какая-либо мистика, и одновременно куда более продвинутой технически, чем любая из принятых академических версий: не магия, не левитация, а нечто вроде прикладной, тщательно скрываемой электрохимии, воплощённой в примитивных на первый взгляд, но на деле изощрённых устройствах, чьё истинное происхождение оставалось для него пока совершенной загадкой.

“Значит, вот как, – думал он, медленно, машинально проводя пальцем по гладкому, почти зеркальному срезу готового блока, который двое работников, кряхтя, снимали с козел и укладывали на деревянные полозья для дальнейшей транспортировки. – Вот почему блоки внутренних камер и облицовки подогнаны с точностью, недостижимой якобы примитивным бронзовыми инструментами. Не потому, что здесь работали инопланетные лазеры, как любят писать в жёлтой прессе, и не потому, что древние египтяне владели утраченным ныне тайным знанием сами по себе, – а потому, что кто-то, кого сами египтяне числят среди богов или их посланников, дал им в руки инструмент, принцип действия которого они, вероятно, и сами толком не понимают, лишь воспроизводя заученный, передаваемый ритуал его использования”.

VII

Ответ на вопрос, почему далеко не все блоки, из которых складывалась гигантская пирамида, обрабатывались подобным образом, Мохов получил ближе к вечеру того же дня, когда партию, отработавшую положенную смену на дворе, вывели обратно за ограду и присоединили к общей колонне, тащившей уже готовые, обработанные блоки к дороге, ведущей вниз, к пристани.

Пока они шли, он украдкой, стараясь не привлекать внимания конвоиров, разглядывал устройство самой транспортной цепочки – и постепенно в его сознании начала складываться картина, которая, при всей своей фантастичности, обладала той же внутренней, практической логикой, что и всё увиденное им прежде на этой стройке.

Блоки, прошедшие через двор Меры, – а таких, судя по общему объёму производства, было явное меньшинство от общего числа камней, укладываемых в тело пирамиды, – предназначались, насколько он мог судить по разговорам сопровождавших колонну писцов, исключительно для облицовки внешних граней сооружения, для перекрытий и стен внутренних камер, коридоров, а также для нескольких особо ответственных конструктивных элементов, вроде разгрузочных плит над погребальной камерой, – то есть именно для тех частей постройки, где точность подгонки действительно имела критическое, а не только эстетическое значение, где малейший просчёт в геометрии грозил обрушением сотен тонн вышележащей кладки. Подавляющее же большинство блоков, составлявших само тело пирамиды – тот колоссальный, невидимый снаружи массив, который в итоге и придавал сооружению его окончательную форму и объём, – обрабатывалось куда более простым, привычным ему по научной литературе способом: грубой теской бронзовыми тёслами и каменными молотками, без всякой электрохимической магии, потому что для внутренней, скрытой от глаз кладки идеальная геометрия попросту не требовалась – важна была лишь достаточная плотность прилегания соседних камней друг к другу, которую опытные каменотёсы обеспечивали навыком, а не сверхточной технологией.

“Логично, – подумал Мохов, впрягаясь вместе с остальными в канат очередных саней. – Зачем тратить редкий, наверняка требующий сложного, ограниченного ресурса метод там, где хватит и обычного труда сотен рабочих рук? Технология, доступная избранным, бережётся для того немногого, что действительно определяет судьбу всего сооружения, – а всё остальное, вся эта многотысячная людская масса, все эти сани, канаты, водой политые пандусы существуют именно затем, чтобы не привлекать лишнего внимания к тому редкому, тайному ядру процесса, которое происходит за глухой оградой, куда допускают далеко не каждого”.

От этой мысли ему стало не по себе куда сильнее, чем от одного только фантастичности увиденного технологического чуда: если распределение труда на этой стройке действительно строилось по такому принципу, значит, вся многотысячная армия каменотёсов, волочильщиков и носильщиков, весь этот кипящий, потный, изнурённый жарой человеческий муравейник, которым он не переставал восхищаться с самого первого взгляда на посёлок, служил в конечном счёте лишь ширмой, необходимым, но второстепенным фоном для куда более узкого, тщательно охраняемого проекта, суть которого простые труженики вроде Мериры или Небетки, вероятно, не понимали и никогда не поймут.

VIII

В последующие дни Мохова больше не возвращали на двор Меры – его партию, как и прежде, перебрасывали с участка на участок сообразно текущим нуждам строительства: то на транспортировку блоков от пристани к подножию пандусов, то на замешивание раствора, то, однажды, на добрые двое суток, на совершенно неожиданную для него работу в каменоломнях Туры, куда партию Небетки отправили баркой через Нил вместе с несколькими другими файлами, чтобы восполнить нехватку рабочих рук после того, как часть тамошних мастеров свалилась с лихорадкой.

Именно эта переброска, при всей своей физической тяжести, дала Мохову первую возможность увидеть весь производственный цикл целиком, от самого его начала: он своими глазами наблюдал, как в открытых карьерах, вгрызаясь в известняковый массив бронзовыми клиньями и деревянными молотами, отделяли от материнской породы первичные, ещё грубые глыбы; как эти глыбы, погружённые на широкие плоскодонные барки, пересекали Нил, используя разлив реки, поднимавший уровень воды настолько, что тяжело гружёные суда могли подойти почти вплотную к самому подножию плато, минуя изнурительную сухопутную переброску на большое расстояние; и как уже на месте, на плато, часть этих глыб – та самая, избранная часть, – отправлялась за ограду двора Меры, а прочая, куда более многочисленная, поступала прямиком к обычным каменотёсным площадкам, где её ждала грубая, трудоёмкая, но зато не требовавшая никакой тайны механическая обработка руками сотен безымянных, ничего не подозревающих о существовании иной технологии людей.

Он пытался, улучив момент, расспросить об увиденном Мериру – но юноша либо действительно не располагал сведениями сверх общих, обрывочных слухов, либо, что казалось Мохову более вероятным, сознательно уклонялся от разговора, всякий раз меняя тему с той поспешностью, что выдаёт скорее суеверный страх, чем простое неведение. Куда откровеннее, хотя и не менее осторожно, оказался Кемау, к которому Мохов, теперь уже почти не сомневаясь в верности своего первого впечатления о нубийце как о человеке наблюдательном и по-своему надёжном, обратился однажды вечером, когда обе их партии вновь оказались рядом на одном участке.

– Ты говорил про странный свет над пирамидами, – начал он осторожно, понизив голос до полушёпота, пока остальные работники их барака были заняты собственным ужином и разговорами. – Я видел кое-что похожее на дворе, куда меня посылали на днях. Люди в синих одеждах, бронзовые сосуды, которые светятся и от которых идёт жар без огня. Ты что-нибудь знаешь про это?

Кемау долго молчал, прежде чем ответить, – так долго, что Мохов уже решил было, что вопрос остался без ответа, – но затем, оглядевшись по сторонам с той же осторожностью, что и сам Мохов минутой раньше, заговорил тихим, ровным голосом человека, привыкшего взвешивать каждое слово.

– Я родом не отсюда, – сказал он. – Мой отец служил проводником караванов южнее второго порога, и там, о плато Ростау рассказывают иначе, чем здесь. У нас говорят, что задолго до первых фараонов, ещё когда великая река текла по-другому и земли вокруг неё выглядели совсем не так, как сейчас, здесь, на этом самом месте, уже стояло нечто – не пирамиды, а иное, – построенное не руками людей, а руками тех, кто спустился с небес и однажды снова туда вернётся. Свет, который видят рабочие по ночам, – это, как говорят старики, следы того древнего строительства, всё ещё дремлющие в камне плато. А люди в синих одеждах и тот, с посохом, – Кемау на мгновение замялся, – их называют Хранителями Меры. Они служат не фараону, хоть и делают вид, что служат. Они служат чему-то куда более древнему, чем сам Египет.

Он умолк, будто испугавшись собственной откровенности, и больше в тот вечер не сказал ни слова, сколько Мохов ни пытался осторожно продолжить разговор.

VIII

Дни, последовавшие за этим разговором, слились для Мохова в ту же самую, уже привычную ему череду изматывающего, бесконечно разнообразного по форме, но неизменного по сути труда, – партию Небетки, а вместе с ней и его самого, перебрасывали теперь по стройке с той частотой, что не оставляла ни минуты покоя и одновременно, как он постепенно начал понимать, служила своего рода защитой: разбросанный по десятку разных участков, вечно перемещаемый с места на место, он не успевал закрепиться ни за одной бригадой достаточно надолго, чтобы вызвать у надсмотрщиков подозрительный интерес к собственной персоне, – а стало быть, и не привлекал излишнего внимания к тому обстоятельству, что странный чужеземец с непонятным прошлым слишком уж много замечает и слишком уж мало забывает из увиденного.

Однажды его определили в партию водоносов – тех, чья задача состояла в непрерывной, изматывающей доставке воды от берега канала к десяткам рабочих площадок, разбросанных по всему периметру стройки: он таскал на коромысле, перекинутом через плечи, два глиняных сосуда вместимостью не меньше двух вёдер каждый, десятки раз в день повторяя один и тот же маршрут, пока плечи не начинали гореть огнём, а кожа на них не покрывалась незаживающими, вечно саднящими мозолями. В другой раз его бросили на изготовление кирпича-сырца – работу, которая на первый взгляд казалась менее изнурительной физически, но оборачивалась не меньшей пыткой из-за необходимости часами месить босыми ногами вязкую смесь нильского ила, соломенной сечки и песка под палящим солнцем, а затем формовать из этой массы в деревянных рамах-опалубках сотни одинаковых кирпичей, укладываемых после просушки в аккуратные, ровные штабеля. Ещё несколько дней он провёл на витье верёвок из волокон папируса и пальмового лыка – работе, требовавшей не столько силы, сколько терпения и сноровки, но зато позволявшей ему хотя бы ненадолго присесть в тени навеса вместо изнурительного стояния на солнцепёке.