Текст книги "Зодчие вечности (СИ)"

Автор книги: Александр Верес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)

Мерсье, включив портативный анализатор состава воздуха и на всякий случай счётчик Гейгера, замерла в дверном проёме, не решаясь войти дальше, пока приборы не выдали показания.

– Радиационный фон в норме, – сказала она наконец, и в её голосе впервые за всё время экспедиции прозвучала неприкрытая растерянность. – Но эти штуки… они точно светятся сами по себе. Без внешнего источника питания.

Позже, при более детальном исследовании – уже после того, как один из светильников с крайней осторожностью извлекли для лабораторного анализа, – выяснилось, что внутри бронзового корпуса находится конструкция, поразительно напоминающая примитивный гальванический элемент: медный цилиндр, вставленный в железный стержень, разделённые неким органическим веществом, впоследствии идентифицированным как окислившийся уксус или подобный ему электролит. Устройство, почти неотличимое по принципу действия от так называемой “багдадской батарейки” – (древний глиняный сосуд, который генерировал электричество от простой реакции меди, железа и кислого сока)– артефакта парфянской эпохи, известного науке уже почти столетие и вызывающего споры о своём истинном назначении, – только здесь, в контексте захоронения Древнего царства, оно выглядело анахронизмом, объяснить который никто из присутствующих пока не решался даже пытаться.

– Оставим это для лабораторных исследований, – твёрдо сказал Рейнманн, заметив, с каким жадным любопытством молодые аспиранты уже тянутся к светильникам с инструментами. – Сейчас – саркофаг. Только саркофаг.

V

Саркофаг стоял в центре камеры, на невысоком гранитном постаменте, и был закрыт – цельная золотая крышка, отлитая или откованная (специалисты по металлу впоследствии так и не пришли к единому мнению относительно техники изготовления) с изображением лежащей фигуры в традиционной для царских захоронений в позе Осириса: скрещенные на груди руки, в одной из которых был зажат жезл хека, в другой – цеп нехеху, символы верховной власти. Лицо было исполнено с необычным для погребальных масок реализмом – не идеализированная маска юного бога, как на большинстве известных примеров, а лицо зрелого мужчины с высокими скулами и глубоко посаженными глазами, инкрустированными обсидианом и каким-то белым минералом, придававшим взгляду неожиданную, почти живую пронзительность.

По периметру крышки, обрамляя фигуру, шла иероглифическая надпись – и здесь Мохов, склонившись над саркофагом с фонариком в руке, впервые за всю экспедицию почувствовал не научный азарт, а нечто, похожее на суеверный холодок, о существовании которого в себе он прежде и не подозревал.

Надпись не называла имени фараона. Ни картуша, ни титулатуры “Царь Верхнего и Нижнего Египта”, ни перечисления пяти тронных имён, обязательного для любого царского погребения известной истории. Вместо этого – формула, которую он переводил медленно, слово за словом, то и дело останавливаясь, чтобы свериться со словарём, потому что часть используемых детерминативов казалась ему архаичной даже для Древнего царства, будто заимствованной из ещё более раннего, додинастического пласта письменности.

– “Здесь покоится тот, кто пришёл, чтобы построить, и ушёл, чтобы не вернуться, – прочитал он вслух, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри уже нарастало странное, необъяснимое волнение. – Пусть врата будут закрыты для смертных, доколе не откроются они снова для владык неба”.

В камере на несколько долгих секунд повисла тишина.

– “Владыки неба”, – повторил наконец Рейнманн, сдержанно, но с тем особым напряжением в голосе, с каким учёный произносит фразу, разрушающую привычную картину мира. – Даниил, ты уверен в переводе?

– Уверен настолько, насколько вообще можно быть уверенным в тексте четырёхтысячелетней давности, – ответил тот. – Формулировка нетипичная. Это не погребение фараона в привычном смысле. Это… – он замялся, подбирая слово, которое не звучало бы слишком спекулятивно для протокола, – это похоже на погребение строителя. Или того, кто руководил строительством.

– Пирамиды, – тихо добавила Кира, стоявшая у него за спиной и тоже не сводившая глаз с надписи.

VI

Решение не вскрывать саркофаг немедленно было принято Рейнманном практически сразу же после первичного осмотра, и, несмотря на нетерпение, охватившее буквально всех членов команды, никто всерьёз не спорил с этим решением – таковы были правила игры в современной академической египтологии, прекрасно усвоенные каждым присутствующим.

– Мы обнаружили, возможно, самую значительную находку в истории изучения Гизы со времён Тутанхамона, – сказал Рейнманн тем вечером на общем собрании команды в шатре-столовой, куда набились уже все, включая рабочих Ахмеда, узнавших о находке по своим каналам быстрее, чем об этом было объявлено официально. – И мы не имеем права вскрыть этот саркофаг втихую, при свете фонариков, в присутствии полудюжины человек. Это надлежит сделать при представителях Верховного совета по древностям, при министерстве, при международной прессе – так, чтобы ни у кого впоследствии не возникло сомнений в подлинности и правильности процедуры. К тому же, – добавил он суше, – нам необходимо подготовить помещение к контролируемому вскрытию: стабилизировать температуру и влажность, чтобы содержимое саркофага, если оно сохранилось, не начало разрушаться от внезапного контакта с внешним воздухом.

Хишам эль-Саид со своей стороны настоял ещё на одном пункте, который на первый взгляд показался части команды излишней формальностью, но который сам он считал делом принципа:

– Прежде чем открывать усыпальницу, следует уведомить министерство и получить разрешение муфтията на присутствие соответствующих лиц. – Он сказал это спокойно, но твёрдо, и Рейнманн, знавший цену подобной твёрдости в отношениях с местными властями, кивнул без единого возражения.

Было решено: вскрытие саркофага состоится через два дня, в присутствии официальной делегации Верховного совета, представителей министерства туризма и древностей, а также заранее аккредитованных журналистов ведущих мировых изданий – Рейнманн, при всей своей научной сдержанности, прекрасно понимал, что находка такого масштаба обеспечит проекту финансирование на годы вперёд, и потому не собирался упускать возможность придать событию максимальный публичный резонанс.

Известие о том, что вскрытие откладывается на два дня, команда восприняла с почти детским разочарованием, смешанным, впрочем, с пониманием необходимости соблюсти протокол. А вечером того же дня лагерь решил отпраздновать саму находку – не дожидаясь официального вскрытия.

VII

Праздник вышел стихийным и оттого особенно тёплым – тем видом торжества, которое рождается не по плану, а из подлинной, непритворной радости людей, месяцами живших ради одной цели и наконец увидевших, что цель достигнута.

Ахмед и его рабочие притащили откуда-то – по официальной версии, из соседней деревни, хотя все понимали, что источник, скорее всего, был менее легальный, – ящик местного пива и несколько бутылок арака, крепкого анисового напитка, который щедро разбавляли водой прямо в пластиковых стаканах. Реставратор Марко, порывшись в личных запасах, извлёк на свет бутылку граппы, привезённую из дома ещё в начале сезона “на особый случай”, и объявил, что случай наконец настал. Молодые аспиранты из Кембриджа притащили колонку, подключённую к чьему-то телефону, и над ночной пустыней, к явному неодобрению более консервативных участников экспедиции, но общему веселью молодёжи, зазвучала эклектичная смесь из арабской попсы, старого рока и чего-то, что один из аспирантов упрямо называл “музыкой для медитации на находки”.

Мохов, обычно избегавший подобных сборищ и предпочитавший в свободное время работу над дневниковыми записями, в этот раз задержался за столом дольше обычного – не столько ради самого веселья, сколько ради того особого, почти семейного ощущения единства, которое возникает в команде после общего успеха. Кира, разрумянившаяся от выпитого арака и всеобщего оживления, горячо спорила с одним из аспирантов о том, могла ли шестипалость на рельефах иметь чисто ритуальное, а не буквальное значение, и он, глядя на неё через костёр, разожжённый по случаю праздника прямо перед шатром, в который уже раз поймал себя на мысли, что более удачного спутника жизни для себя и представить не мог бы.

Именно в этот момент, когда природная нужда заставила его ненадолго выйти из-за общего стола и пройтись к дальнему краю лагеря, туда, где заканчивался освещённый генераторами периметр и начиналась настоящая, глубокая темнота пустыни, – к нему подошёл человек, которого Мохов прежде никогда не видел ни в лагере, ни среди местных рабочих, ни среди кого-либо из приезжавших ранее гостей экспедиции.

VIII

Человек стоял у самой границы света, почти сливаясь с темнотой, – и от неожиданности Мохов замер, не сразу сообразив, откуда тот вообще мог здесь взяться: ближайшая деревня находилась в добрых сорока минутах езды, а охрана периметра, пусть и не слишком строгая, всё же должна была заметить постороннего.

Незнакомец был одет странно даже для местного жителя – в длинное, почти до пят, одеяние из плотной некрашеной ткани, напоминавшее скорее ритуальное облачение, чем повседневную одежду, какую носили в окрестных селениях. Голова была гладко выбрита, что при лунном свете придавало его лицу неожиданно резкие, скульптурные черты. На шее, поверх одеяния, висел медальон – тёмный металлический диск с выгравированным на нём узором, который Мохов, при всём профессиональном опыте, не смог с ходу отнести ни к одной известной ему традиции – не коптский крест, не исламская символика, не что-либо из современной или классической египтологической иконографии. В руке незнакомец держал длинную трость или посох, увенчанный навершием в форме, показавшейся ему смутно знакомой – впрочем, в темноте разглядеть детали было трудно.

– Ты читал слова в камере, – сказал незнакомец на арабском, но с интонацией и построением фраз настолько архаичным, что Мохов, свободно владевший современным разговорным диалектом, не сразу разобрал смысл, будто слушал не живую речь, а декламацию древнего текста.

– Простите? – переспросил он, инстинктивно отступая на полшага и одновременно пытаясь понять, не разыгрывает ли его кто-то из местных – розыгрыш, пусть и дурного тона, показался ему в тот момент куда более вероятным объяснением, чем что-либо ещё.

– Не открывайте гробницу, – произнёс незнакомец, и в его голосе не было ни угрозы, ни театральности, свойственной обычно подобным предупреждениям в дешёвых приключенческих фильмах, – была лишь спокойная, будничная уверенность человека, констатирующего очевидный факт. – То, что запечатано, запечатано не случайно и не людской рукой. Гнев потревоженного не пощадит того, кто первым коснётся крышки.

Мохов, уже достаточно захмелевший от выпитого за столом арака, чтобы происходящее казалось ему скорее забавным, чем тревожным, невольно улыбнулся.

– Проклятие фараонов, значит, – сказал он, стараясь, чтобы в голосе прозвучала не насмешка, а вежливое, снисходительное любопытство – годы полевой работы приучили его к тому, что местные суеверия, при всей их ненаучности, заслуживают уважения, а не открытого высмеивания. – Вы знаете, за последние сто лет эту историю рассказывали, наверное, у каждой найденной гробницы в Египте. Статистически, знаете ли, ни один из участников экспедиции Картера не умер от проклятия – большинство прожили долгую жизнь. Хотите, кстати, – он неопределённо махнул рукой в сторону костра и стола, откуда доносился смех и музыка, – присоединиться к нам? У нас есть арак, есть граппа, местные ребята хорошее пиво притащили. Отметим вместе, раз уж вы, похоже, знаете об этом месте не понаслышке – расскажете что-нибудь для протокола, я запишу с благодарностью.

Незнакомец не улыбнулся и не ответил на приглашение. Он смотрел на него несколько долгих секунд с выражением, которое тот впоследствии, вспоминая эту сцену уже совсем в другом свете, назовёт про себя не гневом и не презрением, а чем-то непередаваемым – по типу “ну смотри, я тебя предупредил", но без угрозы, а скорее как констатация факта.

Затем произнёс – тихо, нараспев, на языке, которого Мохов не знал вовсе, – несколько фраз, звучавших то ли как молитва, то ли как заклинание, повернулся и пошёл прочь, в темноту пустыни, туда, где не было ни дороги, ни огней, ни малейшего признака человеческого жилья.

Мохов слегка протрезвевший от неожиданности произошедшего, ещё несколько минут стоял на месте, глядя вслед удаляющейся фигуре, пока та окончательно не растворилась во мраке. Затем, пожав плечами и решив, что происшествие достойно упоминания разве что как забавный эпизод для будущих мемуаров, вернулся к костру.

– Где пропадал? – спросила Кира, подвигаясь, чтобы дать ему место рядом с собой.

– Местный колорит, – усмехнулся он, наливая себе ещё немного арака. – Кто-то из деревни, видимо, решил нас припугнуть проклятием фараонов. Классика жанра.

Не став упоминать ни о медальоне, ни о странном языке последних произнесённых слов незнакомца – не потому, что придавал этому какое-то особое значение, а потому, что вечер был слишком хорош, чтобы портить его пересказом чужого суеверия. Позже, вспоминая эту ночь, он будет жалеть об этом решении больше, чем о каком-либо другом в своей жизни.

IX

Два дня, оставшиеся до официального вскрытия, прошли в лихорадочной подготовительной суете, которая пала главным образом на плечи Рейнманна и представителей министерства, спешно организовывавших мероприятие подобающего масштаба.

К назначенному утру у входа в раскоп собралась внушительная толпа: не менее тридцати журналистов, представлявших крупнейшие мировые информационные агентства и телеканалы, от Би-би-си до Аль-Джазиры, несколько высокопоставленных чиновников министерства туризма древностей, включая самого министра, прилетевшего специально из Каира, представители Верховного совета по древностям во главе с его председателем, а также – по настоянию Хишама – уважаемый шейх из ближайшей мечети, чьё присутствие должно было символически освятить процедуру для местного населения. Съёмочные группы устанавливали камеры на треногах, операторы дронов готовили аппаратуру для аэросъёмки, а сама Кира, несмотря на волнение, нашла минуту, чтобы пошутить над мужем, обычно избегавшим публичности:

– Ты сегодня попадёшь в кадр главных новостных каналов мира, Даня. Готовься к тому, что мама наконец узнает, как выглядит твоё лицо крупным планом на телеэкране.

– Она узнает лицо Даниила Мохова, а не Нила Игоревича, – сухо, но с еле заметной улыбкой ответил он, поправляя каску, обязательную по технике безопасности при работе в подземных сооружениях.

Спуск в камеру для непосредственного вскрытия был ограничен строгим протоколом: внутрь допускались только Рейнманн, Хишам, ведущий реставратор и, разумеется, Мохов, как переводчик и главный эпиграфист находки, – трансляция для журналистов велась через систему камер видеонаблюдения, установленных в самой камере накануне вечером, с выводом изображения на большой экран, смонтированный у входа в раскоп.

Процедура вскрытия заняла почти два часа – крышку саркофага поднимали медленно, миллиметр за миллиметром, с помощью специально сконструированной системы противовесов, чтобы избежать малейшего риска повреждения как самой крышки, так и, возможно, содержимого. Всё это время снаружи, на солнцепёке, в напряжённом молчании ждала толпа журналистов, лишь изредка перешёптываясь и сверяясь с часами.

Когда крышка наконец была снята и мягкий свет переносных ламп упал внутрь саркофага, по рядам собравшихся у экрана людей прокатился единый, почти синхронный вздох.

Мумия внутри оказалась в состоянии сохранности, беспрецедентном для находок такого возраста – бинты, некогда белые, потемневшие от времени, но не тронутые ни разложением, ни грабительскими руками, облегали фигуру, черты которой всё ещё угадывались под слоями льняной ткани: высокий рост, вытянутые пропорции, и – что заставило даже видавшего виды Рейнманна на мгновение забыть о профессиональной сдержанности – необычно длинные, тонкие кисти рук, скрещенные на груди поверх льняных пелён, где отчётливо просматривалось шесть пальцев на каждой руке.

Вскрытие бинтов, впрочем, было решено отложить для лабораторных условий – извлекать мумию для детального изучения предстояло уже не под прицелом телекамер, а в контролируемых условиях специально оборудованной лаборатории, куда саркофаг со всем содержимым планировали транспортировать в течение ближайших суток при строжайшем соблюдении температурного и влажностного режима.

Мохов, стоявший рядом с ним всё это время, чувствовал, как по спине пробегает холодок, никак не связанный с прохладой подземной камеры. Он снова взглянул на светильники, тускло мерцавшие по периметру помещения, – их так и не тронули с места по требованию Мерсье, настоявшей на том, что демонтаж должен проводиться с той же осторожностью, что и работа с саркофагом.

Итак, с официальной частью находки было формально окончено, пресса разъехалась, представители всех уровней, пожав всем членам группы руки и произнеся дежурные поздравления укатили восвояси. А для археологов теперь наступал самый ответственный момент, когда было необходимо саркофаг с мумией подготовить для перевозки в лабораторию.

Внутри подземной камеры было прохладно, но в воздухе царило удушающее напряжение. Реставраторы работали молча, освещаемые лишь ярким светом диодных прожекторов. Подготовка к подъёму шла уже шестой час. Саркофаг, покрытый треснувшей от времени лазурью и золотом, казался слишком хрупким для этого мира.

Вокруг него уже сколотили жёсткую деревянную клеть, в пространство которой между древними стенками и новым настилом заполняли подушками из тайвека – синтетической бескислотной ткани, похожей на прочную бумагу. Этот материал не оставлял ворса и идеально защищал осыпающуюся позолоту. Мумия внутри не должна была сдвинуться ни на миллиметр при транспортировке. Каждое движение специалистов было въедливо-осторожным, будто они запелёнывали новорождённого.

Все понимали ценность этой минуты. Когда саркофаг благополучно доберётся до лаборатории, учёные смогут наконец установить точный возраст находки, провести КТ-сканирование и взять необходимые анализы. Это был прямой шанс сделать громкое заявление для прессы: мумия сохранилась в первозданном виде и даст науке беспрецедентный ключ к пониманию той эпохи.

Но в самый разгар работы на раскопе, по рации наверху сообщили новость от чего лицо Рейнманна принявшего вызов вытянулось в мрачную гримасу.

И тут же облетела всех присутствующих: спецтранспорт с пневматической подвеской, выехавший за ценным грузом, сломался на полпути к лагерю. Перевозить рассыпающийся артефакт на обычных грузовиках по разбитой пустынной дороге было равносильно его уничтожению. Внятных сроков ремонта никто дать не мог – запчасти в эту глушь пришлось бы везти из самого Каира.

После короткого и тяжелого совещания решение приняли единственно верное. Саркофаг с мумией пока оставили в подземелье. Здесь, в глубокой камере, хотя бы сохранялся естественный микроклимат, уберегавший древние ткани от уничтожающей поверхности зноя. Убедившись, что конструкция надежно зафиксирована, реставраторы начали выбираться наверх, оставляя находку в привычной для неё вековой тишине.

Несмотря ни на что вечером снова было пиво, граппа и арака. Лагерь продолжал под музыку ликовать и отмечать находку, несмотря на досадное недоразумение с машиной.

Мохов, с бутылкой недопитого пива смеясь вышел из под навеса, где шло основное веселье. За ним увязалась Кира, повиснув на его руке, потому что ноги уже плохо держали от выпитого.

– Даня, пошли пройдёмся, мне что-то уже дурно от этой граппы…

– А я тебе говорил, не мешай её с аракой, завтра будешь умирать…– Икнув ответил он, бросая бутылку в контейнер для мусора.

– Это будет завтра, а сейчас Данька мы с тобой самые счастливые на свете…такое событие…это ведь сейчас реально большая редкость.– Томно произнесла она положив ему голову на плечо.

– Ага, а вот я по моему оставил в камере свой инструмент. Слушай, надо будет спуститься за ним, а то завтра если приедет машина, боюсь в суматохе той забыть о них.

– Да ну брось, никуда они не денутся. Завтра заберёшь, пошли может спать?!

– Кира, ты иди, а я сейчас туда и обратно, тут ведь недалеко, не хочу бросать их там.

– Ну тогда я с тобой.

Они прошли ко входу с раскопками какое ярко было освещено прожекторами и скользнули внутрь, осторожно продвигаясь по расчищенным проходам.

Внутри были расставлены светодиодные лампы дающие достаточно света, чтобы было всё видно. Почти перед самым входом в камеру, Кира остановилась и виновато произнесла, что ей срочно надо по нужде. Мохов махнул рукой– мол найди укромный уголок, а он пока спустится в камеру.

Его инструменты сложенные в брезентовый рулон, лежали недалеко от упакованного к перевозке саркофага. Спустившись, он легонько хлопнул по силуэту человека изображённому на крышке гробницы.

– Ну что парень, готов увидеть свет?– Произнёс он слегка улыбнувшись и невольно снова засмотрелся на горящие ровным пламенем светильники, какие по настоянию Рейнманна было решено поднять только вместе с мумией.

Наклонившись чуть ближе к ближайшему из них, чтобы в очередной раз попытаться понять принцип его свечения, вдохнул тонкий, едва уловимый запах, исходивший будто из самого воздуха камеры – сладковатый, слегка металлический, ни на что прежде виденное им не похожий.

– Данил, – донёсся до него голос Киры откуда-то издалека, будто через толщу воды, – что ты там так долго… – но конец фразы уже потонул в нарастающем гуле, заполнившем его голову изнутри, в том самом гуле, похожем на звук высоковольтной линии в безветренную погоду, который он прежде никогда не слышал, но который отчего-то показался ему смутно, необъяснимо знакомым.

Свет ламп, и настоящих, электрических, и тех, древних, немыслимых, начал плыть перед глазами, стены камеры со звёздной картой на миг растворились в каком-то ослепительном, беззвучном сиянии – и последнее, что успел подумать Мохов, теряя опору под ногами и падая (или ему просто показалось, что он падает?) в темноту, было не о жене, не о находке, не о карьере, а о том странном человеке у костра, произнёсшем слова непонятного языка, – и о том, что, кажется, он должен был отнестись к его предупреждению серьёзнее.