Текст книги "Зодчие вечности (СИ)"

Автор книги: Александр Верес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)

Глава 15. Годы камня

I

Прошло девять лет…

Нил Мохов уже не считал их по привычным календарям. Он научился мерить время иначе – по слоям кладки, по тому, как менялся силуэт пирамиды на фоне неба, по тому, как редкие седые волоски появлялись на его собственных висках, хотя ему, по земному счёту, едва перевалило за сорок. Здесь, на плато, тело старело медленнее, чем должно было. Или быстрее. Он так и не понял. Кожа загорела до цвета старой бронзы, руки покрылись сетью тонких белых шрамов от известняковой пыли и случайных ударов, плечи расширились, а взгляд приобрёл ту особую, чуть отстранённую глубину, какую приобретают глаза людей, слишком долго смотрящих на одну и ту же громаду.

Пирамида стояла уже практически готовая. Её грани, ещё не облицованные полностью белым турским известняком, поднимались выше большинства холмов, и когда ветер с пустыни гнал песок, они вспыхивали тусклым золотом на закате. Внутренние коридоры были проложены, погребальная камера частично облицованная красным гранитом с двойной нишей – та самая, о которой он когда-то спрашивал Хранителя, – ждала своего часа.

Никто больше не вспоминал о той ночи во дворце. Царица Мерититес родила через год после его визита дочь, которую назвали Хетепхерес, поразительно похожую на Нила, но Хуфу ничего не заметил, как и все правители радуясь наследнице. После этого она удалилась в свои покои почти полностью и очень редко показывалась на людях, разве что в дни больших праздников вместе со своим мужем. Придворные шептались, что она “устала от мира”, но Мохов знал другое: Хранители умели стирать ненужные воспоминания так же легко, как стирает море следы на мокром песке.

Хемиун по-прежнему называл его “чужеземцем”, но уже без прежней презрительной лени – скорее с раздражённым уважением человека, который вынужден признать чужую полезность. А Кемау… Кемау постарел на вид всего, на пару лет и по-прежнему сидел рядом по вечерам, иногда молча протягивая ему плошку с водой, а иногда – глядя так, будто за его глазами стоял кто-то другой.

Мохов продолжал делать чертежи и производить рассчёты. Сначала – под надзором, потом – самостоятельно. Он стал тем, кого на стройке называли “чертёжником меры”.

Ему доверяли уклоны, пропорции, соотношения, которые никто не смел нарушать. Он знал, что каждое число, каждая линия на папирусе или на известняковой плите была не просто геометрией. Это был язык. Язык, на котором говорило то, что гудело под плато.

Хранители являлись ему не часто, но каждый раз по разному: иногда – в облике старого нубийца, иногда – в облике седого писца, а иногда – просто как голос в ночи, когда он сидел один на незаконченной площадке вершины. Постепенно, слой за слоем, открывали ему то, ради чего он здесь оказался.

И каждый раз говорили с ним – недолго, скупо, будто отмеряя слова не хуже, чем египетские писцы отмеряли зерно. Но отвечали на вопросы – не на все, но на многие из тех, что копились у Мохова неделями и месяцами, – и в этих ответах, фрагмент за фрагментом, складывалась картина, которую Нил не смог бы теперь изложить ни на одном языке, кроме того особого, беззвучного языка понимания, что не требует слов.

II

– Ты думал, что пирамиды – гробницы, – сказал однажды один из них, стоя рядом с ним на недостроенной площадке пирамиды откуда открывался захватывающий дух вид. Голос был тем же – ровным, чуть усталым, лишённым насмешки. – Люди думали так тысячи лет. Это удобная ложь. Гробницы нужны, чтобы отвлечь взгляд. Настоящее – под ними и внутри них. Это не дома для мёртвых. Это колыбели. Резонаторы. Узлы, через которые течёт то, что вы называете временем, а мы – мерой.

Мохов слушал молча. Он уже давно перестал удивляться.

– Когда-то, очень давно, – продолжал Хранитель, – мир был тоньше. Сознание людей могло касаться того, что лежит за пределами. Но сознание растёт. И вместе с ним растёт опасность. Если позволить всему течь свободно, круг разорвётся. Поэтому мы построили эти узлы. Они держат меру. Они не дают времени стать прямой линией, которая ведёт в никуда. Они качают колыбель, чтобы те, кто внутри, не проснулись слишком рано.

– Но зачем я здесь?

– Потому что ты нашёл то, что не должен был найти. В две тысячи двадцать шестом году, открыв саркофаг, в котором лежало не тело фараона и не тело царицы. В нём лежало то, что мы оставили как якорь. Вещь, которая связывает концы круга. Ты коснулся его. И круг дрогнул. Нам пришлось вытащить тебя сюда, чтобы ты сам стал частью меры. Чтобы ты увидел, понял и… закрыл его.

Мохов смотрел на пирамиду. Она уже почти дышала. Гул под ногами стал сильнее за эти годы. Иногда по ночам он слышал, как камень отвечает на ветер, на шаги, на собственное сердцебиение.

– Кто должен лежать во второй нише?

Хранитель улыбнулся – той самой странной, почти человеческой улыбкой.

– Не “должен”. Уже лежит. В смысле меры. Тело, которое вы найдёте в две тысячи двадцать шестом, – не труп. Это сосуд. Пустой. Или почти пустой. Мы поместили туда то, что должно было остаться скрытым до нужного момента. А второй… второй – это не человек в привычном смысле. Это отпечаток. Тень того, кто однажды согласился стать частью узла навсегда. Не ты. Ты – гость. Ты – ключ, который должен повернуть замок и вернуться. А тот, кто лежит рядом… он уже не вернётся. Он выбрал иначе.

Хранитель долго молчал, глядя в сторону другой пирамиды, чей силуэт уже почти растворился в темноте.– Тот, кто был здесь до нас, – продолжил он. – И тот, кто придёт после. Мы не создаём замыслы, Нил Мохов. Мы служим им. Так же, как ты служишь им сейчас.

III

И Мохов окончательно понял, что все его попытки вернуться домой – через прямой побег, через поиск слабых мест в системе Хранителей, через накопление знаний – были с самого начала бесплодными, потому что путь домой лежал не через сопротивление, а через понимание. Он перестал вести тайные записи, перестал выискивать в распорядке смен бреши, перестал смотреть на Хранителя, как на тюремщика. Вместо этого он начал учиться – так, как учился когда-то в университете, с той же жадностью первооткрывателя, только теперь его университетом было само плато, а профессорами – существа, видевшие рождение жизни на Земле.

Он узнал, что пирамида – не единственный резонатор. Что по всему Египту, от Дельты до первых порогов, поднимались и другие, меньшие по размеру, но столь же тщательно выверенные сооружения, образующие единую сеть, связанную подземными жилами воды и меди. Что храмы, возводимые в честь богов, на самом деле служили станциями наблюдения и передачи – их жрецы, сами того не сознавая, выполняли функции операторов гигантской системы, настраивая её ритмы в соответствии с движениями небесных тел. Что сам Нил – река, которую египтяне называли отцом всего живого, – был не просто водной артерией, а частью этой сети, каналом, по которому циркулировала энергия, необходимая для поддержания связи между всеми элементами системы.

Он узнал, что Хранители появились здесь не одни. Что с ними были и другие – те, кто не пожелал остаться на поверхности, кто ушёл вглубь, в толщу скал, в самые древние слои Земли, и там, в недоступных человеческому глазу пустотах, продолжил свою работу, начатую четыре миллиарда лет назад. Эти другие не нуждались в свете, не нуждались в воздухе, не нуждались ни в чём из того, что человек считает необходимым для жизни. Они были чистой мыслью, чистым сознанием, растворённым в камне, и их единственной связью с внешним миром был тот самый низкий, ритмичный гул, что доносился из глубины через колодец.

– Они – те, кто не смог уйти, – объяснил Хранитель однажды, когда они вместе стояли над устьем колодца и слушали, как из черноты поднимается знакомое, мерное постукивание. – Они растворились в камне, в воде, в воздухе этой планеты. Они стали её частью. И теперь они – то, что вы называете природой. Ветер, что гонит песок. Вода, что точит камень. Огонь, что плавит руду. Они везде. И они ждут.

– Чего ждут?

– Возвращения. Когда резонатор заработает в полную силу, когда пирамида будет завершена, сеть замкнётся, их сознание сможет вырваться из толщи планеты и вернуться туда, откуда мы пришли. Это займёт тысячи лет – но для них это лишь миг. Они терпеливы. Они умеют ждать.

IV

Мохов впервые увидел, как работает резонатор в полную силу.

Это случилось в ночь осеннего равноденствия, когда пирамида была уже почти завершена – не хватало лишь верхнего, венчающего блока, того самого, что должен был увенчать её вершину и замкнуть собою все пропорции, все линии, все углы. Хранитель пришёл за ним незадолго до полуночи, когда весь рабочий посёлок спал, и повёл вверх, по бесконечным, крутым ступеням недостроенной облицовки, мимо застывших в ожидании блоков и брошенных инструментов, к самой вершине.

Там, наверху, уже стояли другие. Мохов никогда прежде не видел их всех вместе – шестеро человек, неотличимо похожих друг на друга, с одинаково выбритыми головами, с одинаковыми посохами в руках, с одинаковыми нефритовыми чётками, перебираемыми медленными, размеренными пальцами. Они стояли по углам площадки, образуя правильный квадрат, и между ними, в центре, на невысоком каменном постаменте, лежал тот самый кристалл – зелёный, полупрозрачный, размером с человеческую голову, – что Мохов прежде видел лишь в миниатюре, в инструментах Пенну и в бронзовых сосудах-накопителях на дворе Меры.

– Сегодня, – произнёс Хранитель, подводя его к краю площадки, откуда открывался вид на всю пустыню, на далёкую ленту Нила, на спящий посёлок внизу, – мы завершим то, что начали. Не до конца – последний камень будет поставлен здесь уже очень скоро, – но главное уже сделано. Сегодня резонатор впервые соединится с источником в полную силу. Ты должен это увидеть. Ты – единственный, кто может это увидеть и понять.

Он встал рядом с Моховым, и Нил почувствовал, как откуда-то из глубины, из-под ног, начинает подниматься та самая дрожь, которую он столько раз ощущал прежде, – но теперь она была сильнее, отчётливее, будто само плато, сама Земля готовилась сделать вдох.

V

То, что произошло дальше, Мохов не смог бы описать ни на одном языке мира – ни живом, ни мёртвом, ни древнем, ни современном. Он стоял на вершине пирамиды, глядя в ночное небо, и видел, как звёзды – те самые звёзды, что тысячелетиями оставались неподвижными ориентирами для мореплавателей и жрецов, – начали медленно, едва заметно смещаться. Сначала одна, потом другая, потом целые созвездия поплыли по небосводу, будто отражения в потревоженной воде, и в этом движении не было ничего хаотичного – был ритм, был порядок, была та самая спираль, о которой говорил Хранитель.

А потом из-под земли, из глубины плато, из той самой трещины, что уходила вниз, к самому сердцу планеты, поднялся свет. Не тот зеленоватый отблеск, что он видел прежде над горизонтом, – а настоящий, плотный, осязаемый столб сияния, пробившийся сквозь толщу камня, сквозь кладку пирамиды, сквозь всё, что было над ним, и устремившийся вверх, в чёрное небо, к тем самым смещающимся звёздам.

Земля под ногами дрожала так сильно, что Нил едва удерживался на ногах. Воздух вокруг стал плотным, наэлектризованным, как перед грозой, и в этом воздухе, в этом свете, в этом дрожании камня было что-то, от чего волосы на его теле встали дыбом, а сердце забилось где-то в горле: он почувствовал, что стал частью чего-то неизмеримо большего, чем он сам, чем его жизнь, чем его время. Он стоял на вершине пирамиды, но одновременно – в глубине земли, в толще воды, в небесах, в самом сердце той силы, что создала этот мир и теперь, спустя четыре миллиарда лет, вновь пробуждалась к жизни.

Хранители, стоявшие по углам площадки, не двигались. Их лица, освещённые этим неземным сиянием, были спокойны и торжественны, и в этом спокойствии была не отстранённость, а причастность – они видели то, что видели, и знали, что видят.

– Смотри, – произнёс один из них, стоявший рядом с Моховым, и в его голосе, лишённом теперь всякой сухости, звучало что-то, что Нил не смог бы определить иначе как благоговение. – Смотри, что вы, смертные, построили. Не мы. Вы. Мы лишь дали вам чертёж и знания. Всё остальное: камни, пандусы, каналы– всё, что было построено, – это дело рук человеческих. И в этом – ваша слава. И ваше проклятие.

– Проклятие? – переспросил Мохов, не отрывая глаз от столба света.

– Вы создали то что называется словом– цивилизация. Государство. Письменность. Счёт. Всё то, что делает вас людьми. И теперь, когда сеть замкнётся, вы уже не сможете вернуться назад – к дикости, к разрозненным племенам, к вечному страху перед неизвестным. Вы будете строить ещё. Ещё больше. Ещё сложнее. И однажды, спустя тысячелетия, вы сами поймёте, что стоит за этими камнями, – и тогда вам придётся решать, что делать с этим знанием.

VI

После той ночи Мохов уже не был прежним. Что-то в нём надломилось – то самое, что ещё цеплялось за надежду вернуться, за желание понять до конца, за веру в собственную значимость. Он стал тише, спокойнее, будто внутри него поселилось то же терпение, что отличало Хранителей. Он продолжал работать – вычерчивал, считал, размечал, – но теперь это была не работа пленника, мечтающего о побеге, а работа человека, который знает, что делает, и делает это не потому, что должен, а потому, что это часть того великого, что разворачивается вокруг него.

– Теперь ты понимаешь, – говорил ему Хранитель, – почему ты не мог вспомнить, каким образом оказался здесь. Ты был здесь всегда. Твоё тело, твоя судьба, твоя жизнь – всё это было частью замысла с самого начала. Ты – не случайный путешественник, заброшенный в прошлое капризом времени. Ты – тот, кто должен был замкнуть круг. Ты – ключ.

– Я – ключ, – повторил Мохов, и в его голосе не было ни горечи, ни гордости. – И что теперь? Я умру здесь?

– Ты уже умирал здесь, – ответил Хранитель. – И будешь умирать ещё. Но не сейчас. Твоя смерть – не конец. Это переход. Ты вернёшься туда, откуда пришёл, – в своё время, к своей жене, к своей жизни. Но вернёшься другим. Ты будешь помнить всё, что видел здесь. И это знание будет с тобой до конца.

VII

Пирамида была почти завершена. Оставался лишь последний камень – тот самый, венчающий, который должен был замкнуть собою все пропорции, все линии, все углы. Его готовили долго, тщательно, с той же тщательностью, с какой готовили первые блоки для основания. И Мохов, впервые за всё время своего пребывания здесь, принимал участие в его разметке – держал нить отвеса, выверял угол, записывал отклонения на остраконе.

За эти годы он изменился. Он постарел – не телом, которое оставалось таким же жилистым и загорелым, как прежде, а чем-то внутри. В нём появилась та самая отстранённая, спокойная мудрость, которую он прежде видел лишь в Хранителях. Он перестал задавать вопросы – не потому, что потерял любопытство, а потому, что понял: ответы приходят не тогда, когда их ищут, а тогда, когда ты готов их услышать.

Теперь он знал, что Хранители влияли и продолжают влиять на жизнь людей во всём мире – не только здесь, в Египте, но и в других землях, в других цивилизациях, о которых его современники будут писать диссертации и снимать документальные фильмы. Знал, что под другими пирамидами, в других частях света, стоят такие же резонаторы, такие же сети, такие же маяки, – и что однажды, спустя тысячелетия, люди найдут их и снова начнут задавать те же вопросы, на которые он сам искал ответ, потому что был лишь одним витком огромной спирали, одним звеном в цепи, которая тянется от начала времён к их концу.

VIII

Последний камень был поставлен днём – на глазах у тысяч людей, собравшихся у подножия, на пандусах, на крышах рабочих посёлков. Хуфу сам поднялся на вершину, чтобы присутствовать при этом, и его лицо, когда последний блок лёг на место, озарилось той самой торжественной, почти детской радостью, которую Мохов видел на лицах людей, впервые осознающих, что они сделали нечто великое. Хемиун, стоявший рядом с владыкой, плакал – открыто, не стесняясь слёз, – и в этих слезах было гордость творца, завершившего дело всей своей жизни.

А ночью, когда весь посёлок уже спал, утомлённый празднеством, один из Хранителей пришёл за Моховым.

Глава 16. Возвращение

I

Они поднялись по склону с вершины которого хорошо было видно всю стройплощадку. Там уже стояли ещё пятеро – тех самых, одинаковых, с одинаковыми посохами и одинаковыми лицами, – образую полукруг светом масляных ламп.

– Пришло время, – произнёс Хранитель, стоявший в центре. – Ты сделал то, что должен был сделать. Ты узнал то, что должен был узнать. Ты видел то, что не видел ни один из смертных твоего времени. Теперь мы не видим препятствий к твоему возвращению.

Мохов стоял молча. Он ждал этого мгновения девять лет – и теперь, когда оно наступило, не чувствовал ни радости, ни облегчения. Только странную, глубокую пустоту, будто часть его самого осталась здесь, в этих камнях, в этих людях, в этом времени, и никогда не сможет вернуться обратно.

Глядя на них. На пирамиду. На звёзды, которые здесь казались ближе.

– А если я не хочу?– Неожиданно для себя спросил он.

– Тогда колыбель продолжит качаться без тебя. Но ты уже не нужен здесь. И ты это знаешь.

И он действительно это знал.

Они окружили его.

Количество их фигур постоянно менялось, словно они перетекали из одного в другого. Он не мог сосчитать – число постоянно ускользало.

Хранители взялись за руки, и посохами коснулись большого валуна, что лежал здесь очень давно. Их голоса поднялись – низкие, вибрирующие, не похожие ни на пение, ни на речь. Это было что-то древнее, тантрическое. Плато ответило. Пирамида ответила. Камень под ногами загудел глубже, сильнее, и звук пошёл волнами – вверх, вниз, внутрь. Мохов почувствовал, как земля словно уходит у него с под ног. Как его собственная сущность будто проваливается сквозь слой за слоем, сквозь время, сквозь пространство.

Мириады звёзд. Туманности. Свист в ушах. Чёрный космос, в котором нет верха и низа. А потом – удар.

Il

Он открыл глаза.

Вокруг его окружала больничная палата. В глаза ударил яркий, солнечный свет пробивающийся сквозь жалюзи на окнах. Потом пришли запахи – хлорки, лекарств, чего-то знакомого и чужого одновременно. Рядом на стуле сидела его Кира. В белом халате, накинутом поверх своей обычной рубашки. Глаза красные от бессонных ночей. Когда он пошевелился, она вскрикнула и схватила его руку обеими ладонями.

– Нил… Нил, ты очнулся. Господи, ты очнулся…

Он смотрел на неё. На её лицо. На пальцы, которые сжимали его.

Она начала лихорадочно говорить, что целых три дня он был в отключке, после того, как потерял сознание в гробнице. Его не могли привести в чувство, повезли сюда, в Каирскую больницу.

Кира продолжала говорить без умолку, плача от счастья и продолжая сжимать его руку, а он смотрел в потолок палаты, чувствуя, как что-то в нём – та самая часть, что осталась в прошлом, – медленно, но неотвратимо возвращается на место. Он помнил всё: плато, пирамиду, Хранителей, Мериру, Кемау, Хемиуна, царицу Мерититес, колодец, резонатор, ночь на вершине, последний камень, круг Хранителей. Вспомнил – и почувствовал, как это всё, такое далёкое и такое близкое одновременно, становится частью его самого, его памяти, его жизни.

Тут минуло только три дня…А там…он прожил почти десять лет.

Ill

Его коллеги пришли позже. Радостные, шумные, с цветами и глупыми шутками. Они рассказывали, что сразу на следующий день, как его увезли в больницу, пришло официальное уведомление от властей Египта, в каком приказывалось ничего внутри погребальной камеры не трогать и немедленно прекратить все дальнейшие раскопки и действия связанные с извлечением саркофага. Сразу после этого приехала бригада строителей, какие без всяких церемоний залили откопанную нишу бетоном и заровняли бульдозером, словно там ничего и не было. Никаких внятных объяснений им никто так и не предоставил.

Нил про себя усмехнулся, догадываясь чьих рук это дело, но в ответ лишь вяло махнул рукой, мол ну раз так, значит так.

Через несколько дней после его выписки из больницы, экспедиция покинула плато. Грузовики, гружённые ящиками с находками, оборудованием и образцами, медленно поползли по пыльной дороге в сторону Каира. Мохов сидел в кабине одного из них, глядя в окно на удаляющиеся пирамиды, и чувствовал, как с каждым километром что-то в нём – та самая часть, что была связана с этим местом, – медленно, но неотвратимо отдаляется, затягивается дымкой, становится прошлым.

Кира сидела рядом, держа его за руку. Она просто была рядом – так, как была бы рядом всегда, что бы ни случилось. И Мохов, глядя на неё, на её лицо, освещённое утренним солнцем, на её волосы, выбившиеся из-под косынки, на шрам над левой бровью, чувствовал, как в нём поднимается что-то, что он не мог назвать иначе как благодарность.

IV

– Ты странный в последнее время, – сказала она, не поворачивая головы. – Задумчивый. Молчаливый. Как будто, где-то далеко.

– Я и был далеко, – ответил он. – Но теперь вернулся.

– Насовсем?

– Насовсем.

Она посмотрела на него – долго, внимательно, будто пытаясь прочитать в его глазах то, что он не мог или не хотел сказать словами. И, видимо, прочитав что-то, что её удовлетворило, улыбнулась и снова повернулась к окну.

– Хорошо, – сказала она. – Потому что мне тебя не хватало.

Мохов ничего не ответил. Он просто сжал её руку – крепко, как сжимают руку человека, которого едва не потеряли навсегда, – и снова посмотрел в окно, на удаляющиеся пирамиды, на пустыню, на небо, которое было таким же, как тысячи лет назад, как миллионы лет назад, как будет всегда.

V

Командировка закончилась. Они отправлялись домой.

В аэропорту Каира, у выхода на посадку, пока Кира отвлеклась на что-то, к Нилу подошёл местный рабочий аэропорта, небритый молодой араб, в синей спецовочной куртке с капюшоном.

– Ты вернулся, – сказал он тихо, почти не шевеля губами. – Но всё, что ты теперь знаешь остаётся с тобой. И это означает, что ты никому не должен рассказывать о том, что теперь знаешь. Таково условие твоего возвращения. Если расскажешь – круг снова дрогнет. А мы… мы уже не сможем вытащить тебя второй раз.

Мохов оторопело смотрел на него, этот холодный голос он узнал бы теперь из тысячи, голос какой повелевал энергией непостижимой для понимания простых людей. И это ещё раз напомнило ему, что Хранители могут быть кем угодно и где угодно. Он невольно шагнул вперёд, хотел схватить его за рукав, хотел сказать что-то – протест, вопрос, мольбу. Но тот уже надвинул капюшон глубже и пошёл прямо по аэродрому к стоящему вдалеке ангару. Просто ушёл. Как обычный рабочий.

Они сели в самолёт. Молодая стюардесса с милой улыбкой провожала их на места. Когда она наклонилась, чтобы помочь Кире с ремнём, её лицо на мгновение оказавшееся рядом с Нилом, изменилось: те же глаза. Та же древняя, бесконечная усталость и спокойствие.

– Мы повсюду, – прошептала она одними губами. – И будем здесь всегда.

Потом снова стала просто стюардессой. Улыбнулась. Прошла дальше.

Самолёт взлетел. Каир остался внизу – огни, пирамиды, которые уже не были видны в темноте, но которые он чувствовал. Как будто они всё ещё гудели. Как будто колыбель продолжала качаться.

Кира положила голову ему на плечо и уснула. Мохов смотрел в иллюминатор. На звёзды. На чёрное небо.

Он вернулся.

Но часть его навсегда осталась там – на плато, под гул камня, среди тех, кто держит меру.

А в саркофаге, который так и не подняли, лежало то, что должно было лежать. Пустой сосуд. И тень того, кто выбрал остаться. Круг был закрыт.

Но где-то далеко, в других местах и в других временах, колыбель всё ещё качалась. И Хранители продолжали своё дело. Тихо. Незаметно. Навсегда.