Текст книги "Зодчие вечности (СИ)"

Автор книги: Александр Верес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)

Именно за этим последним занятием, свивая жёсткие, колючие волокна в толстый, многослойный канат, он снова оказался бок о бок с Кемау, и разговор между ними, начавшийся с обмена привычными уже, ставшими почти ритуальными наблюдениями об усталости и скудости отдыха, постепенно свернул на ту же тему, что тревожила Мохова сильнее прочих.

– Тот, с посохом, – сказал он тогда, осторожно подбирая слова, – которого ты назвал Хранителем Меры. Ты видел его когда-нибудь вблизи? Разговаривал с ним?

Кемау на мгновение замер, не прекращая при этом машинально сучить в пальцах верёвочное волокно, – жест, выдававший скорее многолетнюю привычку к подобной работе, чем спокойствие духа.

– Однажды, – ответил он после долгой паузы. – Ещё в первый мой сезон здесь. Один из наших, молодой парень, повредил при подъёме блока ногу – сломал так, что кость вышла наружу. Обычно таких просто оставляют умирать в тени, потому что лекарей на всех не хватает, а рабочих рук в стране довольно, чтобы не жалеть о потере одной пары. Но в тот день у пандуса, как раз проходил Хранитель. Он остановился, посмотрел на раненого, без единого прикосновения его рук – просто коснулся ноги концом своего посоха, и кость встала на место сама, при этом срослась у нас на глазах, за то время, что нужно, чтобы сварить котёл похлёбки. Без крови, без криков, тот парень просто лежал и смотрел на всё это.

– И что было после? – спросил Мохов, чувствуя, как по спине пробегает уже привычный за последние недели холодок узнавания чего-то одновременно пугающего и подтверждающего его собственные, ещё не до конца оформленные догадки.

– После он ушёл, ничего не сказав, – ответил Кемау. – А парень, которому он вернул ногу, через три дня работал наравне со всеми, будто ничего и не было. Только с тех пор он ни разу не улыбается и ни с кем не разговаривает без крайней нужды. Что-то он видел или узнал в тот миг, когда Хранитель к нему прикоснулся, – что-то такое, о чём говорить он не хочет и, кажется, не может.

Этот рассказ, лаконичный и лишённый всякой драматизации, впечатлил Мохова сильнее, чем любое из прежде увиденных им на этой стройке технологических чудес, – потому что демонстрировал не просто владение неведомой ему технологией, а нечто куда более пугающее: способность вмешиваться в саму биологическую ткань живого организма с той же лёгкостью, с какой сам он, Мохов, некогда правил чернильные пометки в полевом дневнике.

IX

О самом дворце фараона Нил впервые узнал не из чужих рассказов, а увидел его собственными глазами – случайно, во время одного из редких переходов колонны вдоль восточной кромки посёлка, откуда неожиданно открылся вид на нечто, разительно отличавшееся от всего, что окружало его прежде.

Дворец – вернее, обширный, обнесённый высокой, богато украшенной резными рельефами стеной комплекс построек, – располагался чуть в стороне от рабочего посёлка, ближе к самому берегу Нила, там, где прохладный речной бриз, доходивший до него в первую очередь, делал жизнь заметно легче, чем в раскалённых кварталах простых работников. Он успел разглядеть лишь немногое за те несколько минут, что колонна двигалась мимо: верхушки высоких, обшитых золотистым металлом столбов, поддерживавших навесы над внутренними двориками; купы финиковых пальм и тамарисков, чья зелень казалась почти неестественно яркой на фоне выжженной охры окружающей пустыни; и – на мгновение, в просвете между постройками – фигуру, облачённую в белые с золотой каймой одежды, неспешно шествующую в сопровождении небольшой свиты по одной из внутренних дорожек, – то ли самого фараона, то ли кого-то из высшей знати, чьё достоинство, выраженное даже в самой манере движения, безошибочно выдавало принадлежность к самой вершине здешней общественной пирамиды.

И там же, у одних из боковых ворот комплекса, ведущих, судя по всему, не в парадную, а в служебную часть дворца, Мохов заметил знакомую фигуру в некрашеном одеянии, неспешно входившую внутрь в сопровождении двух людей в синих одеждах, – того самого Хранителя Меры с посохом, чьё появление на дворе за оградой несколько дней назад перевернуло всё его представление о технологиях этой эпохи.

Мысль, пришедшая к нему в этот момент, была настолько простой и настолько очевидной, что он удивился, почему не додумался до неё раньше, – быть может, потому, что всё это время был слишком поглощён простым физическим выживанием, чтобы позволить себе роскошь стратегического мышления.

Если человек в белом, предупреждавший его в ночь перед вскрытием саркофага там, в его собственном, немыслимо далёком теперь времени, и человек с посохом, распоряжающийся тайной технологией на дворе Меры здесь, в эпохе фараона Хуфу, были если не одним и тем же существом, то представителями одного и того же – судя по всему, отнюдь не ограниченного обычными рамками человеческой смертности – порядка вещей, значит, ключ к пониманию собственного положения, а вместе с ним, возможно, и путь обратно, домой, к Кире и своему веку, лежал не в случайных разговорах с товарищами по несчастью, а именно там, за той высокой стеной, в тени золочёных столбов, куда простому пленному работнику вроде него доступ был закрыт настолько же надёжно, насколько был закрыт доступ во двор Меры для всех, кроме избранных.

Он смотрел на удаляющуюся дворцовую стену до тех пор, пока конвоир не рявкнул, приказывая не отставать от колонны, – и всю оставшуюся дорогу до барака думал только об одном: о том, что если он хочет когда-либо вновь увидеть свою прежнюю жизнь, ему придётся рано или поздно рискнуть добраться до этого дворца, каких бы последствий ни сулила подобная попытка.

Глава 6. Всевидящий

I

В последующие дни, та единственная мысль, что засела в нём тогда, у поворота дороги, не отпускала его ни на минуту, вплетаясь в самую ткань его нынешнего, изнурительного существования, будто отравленная заноза, которую невозможно ни вытащить, ни забыть.

Ночами, лёжа на жёсткой циновке в духоте барака, прислушиваясь к дыханию десятков спящих вокруг него людей, он снова и снова прокручивал в памяти всё, что успел узнать за минувшие недели: рассказ Кемау о древних, задолго до фараонов возведённых постройках; мимолётное, но безошибочно узнанное лицо Хранителя Меры у дворцовых ворот; собственное, ещё не до конца осмысленное наблюдение за тем, как электрохимическое чудо на дворе за оградой опровергало едва ли не всё, чему его учили университетские профессора. Все эти разрозненные, на первый взгляд не связанные между собой факты понемногу складывались в его сознании в единую, хотя всё ещё смутную картину: если существо, предупреждавшее его в ту роковую ночь у костра, и Хранитель Меры действительно были если не одним и тем же лицом, то представителями одного и того же, стоящего вне обычных законов этого мира порядка, – значит, дворец, где, по всей видимости, обитал или, по крайней мере, бывал этот загадочный распорядитель тайных технологий, оставался единственным известным Мохову местом, где можно было надеяться получить ответы, способные объяснить не только природу увиденных им чудес, но, возможно, и путь домой.

Решение созрело в нём не сразу – несколько дней он вынашивал его молча, взвешивая все обстоятельства с той же дотошной методичностью, с какой прежде рассчитывал маршруты полевых экспедиций, зная, что цена одной непродуманной ошибки здесь измеряется не выговором от начальства, а собственной жизнью.

Присматривался к распорядку охраны рабочего посёлка на протяжении почти недели, стараясь делать это как можно незаметнее, – благо однообразная, монотонная работа, перебрасывавшая его партию с участка на участок, давала для этого достаточно возможностей. К исходу этой недели он успел выяснить несколько важных вещей: во-первых, охрана бараков в ночное время была куда более формальной, чем ему казалось поначалу, – немногочисленные стражники, обходившие периметр, делали это скорее по обязанности, привычно, без особого рвения, полагаясь на общее убеждение, что бежать пленникам из сердца пустыни, за десятки километров от ближайшего оазиса, попросту некуда; во-вторых, между рабочим посёлком и дворцовым комплексом не существовало сплошной стены или иного непрерывного заграждения – лишь отдельные, разбросанные по периметру сторожевые посты, расставленные скорее для контроля основных дорог, чем для перекрытия всей местности; и в-третьих, ночи здесь, особенно в безлунные периоды, оказывались настолько темны, что человек, знающий, куда идти, и готовый двигаться медленно, пригибаясь и избегая освещённых факелами участков, вполне мог рассчитывать пройти незамеченным значительное расстояние.

Ночь, которую он в итоге выбрал для своей попытки, выдалась именно такой – безлунной, с плотным, почти осязаемым мраком, разбавленным только далёкими, неправдоподобно яркими в отсутствие всякого искусственного освещения звёздами. Дождавшись, пока дыхание соседей по циновкам не выровняется в глубокий, ровный сон изнурённых дневным трудом людей, Мохов бесшумно поднялся, стараясь ступать по мягкой соломе подстилки так, чтобы ни одна половица – вернее, ни один комок утрамбованной земли – не скрипнул под его весом, и выскользнул наружу через щель в плетёной циновке, закрывавшей задний, редко используемый выход барака.

II

Путь до внешнего периметра посёлка занял у него больше времени, чем он рассчитывал, – не столько из-за расстояния, сколько из-за необходимости постоянно останавливаться, вслушиваясь в темноту, выжидая, пока пройдёт очередной ночной обход, и меняя направление всякий раз, когда впереди мелькал отсвет факела или доносился звук чужих шагов.

Он старался держаться в тени построек, избегая открытых пространств, и там, где это было возможно, продвигался вдоль канала, чьё журчание надёжно маскировало звук его собственных шагов, а невысокая насыпь вдоль берега давала хоть какое-то, пусть и иллюзорное, укрытие от случайных взглядов. Дважды ему пришлось замирать на долгие, показавшиеся бесконечными минуты, вжавшись в тень штабеля необожжённого кирпича, пока мимо, покачивая факелом, проходил ночной дозор, – и оба раза сердце колотилось у него в груди с такой силой, что казалось, будто этот стук слышен на весь спящий посёлок.

К тому моменту, когда впереди наконец обозначились контуры дворцовой стены – тёмная, чуть более плотная, чем окружающий мрак, масса, увенчанная редкими сторожевыми огнями, – Мохов успел преодолеть, по самым скромным прикидкам, не меньше двух третей всего пути, и в нём начала разгораться та опасная, притупляющая осторожность надежда, что нередко подводит людей в последний, самый ответственный момент любого рискованного предприятия.

Но чем ближе он подходил к стене, тем яснее становилось, что задача, казавшаяся ему поначалу трудной, но осуществимой, на деле окажется куда сложнее, чем он предполагал.

III

Дворцовый комплекс, в отличие от рабочего посёлка, охранялся не формально, а всерьёз. Вдоль всего периметра внешней стены, на равном расстоянии друг от друга, горели факелы, установленные достаточно часто, чтобы полностью исключить возможность незамеченного приближения по открытому пространству; между факелами, неспешно, но неукоснительно, двигались пары стражников – уже не нубийские наёмники с копьями, охранявшие обычные караваны и работные дворы, а воины иного облика, облачённые в короткие кожаные панцири, усиленные нашитыми бронзовыми пластинами, с длинными копьями и большими, в человеческий рост, щитами, обтянутыми плотной, судя по всему, многослойной кожей, – люди, чья выправка и слаженность движений не оставляли сомнений в том, что перед ним не наёмная охрана, а элитное подразделение, набранное и обученное специально для защиты особы фараона и его ближайшего окружения.

Мохов, укрывшись в неглубокой ложбине шагах в тридцати от ближайшего участка стены, почти час лежал неподвижно, наблюдая за движением патрулей и пытаясь высчитать в их ритме хоть какую-то брешь, хоть какой-то временной промежуток, достаточный для того, чтобы преодолеть открытое пространство до самой стены незамеченным. Но патрули, в отличие от тех, что охраняли рабочий посёлок, двигались с безупречной, почти механической регулярностью, их маршруты перекрывали друг друга без единого просвета, а редкие интервалы тишины между сменой караула были настолько коротки, что не оставляли ни малейшего шанса преодолеть за это время расстояние, отделявшее его от подножия стены.

К тому же, приглядевшись внимательнее, он различил у самого основания стены ещё одну деталь, заставившую его окончательно отказаться от мысли о прямом штурме: неглубокий, но достаточно широкий ров, заполненный, судя по тускло отражавшим свет факелов бликам, водой, – вероятно, отведённой от того же канала, что снабжал водой рабочий посёлок, – препятствие, которое само по себе, возможно, и не остановило бы решительного человека, но которое неизбежно произвело бы шум, способный мгновенно привлечь внимание бдительной стражи.

Однажды, в тот самый час, когда ему уже начало казаться, что в размеренном чередовании патрулей мелькнула долгожданная брешь, – краткий, едва уловимый промежуток между тем, как одна пара стражников скрылась за поворотом стены, а следующая ещё не показалась из противоположного конца обхода, – он привстал на локтях, готовясь рвануться вперёд, к тёмному, необследованному участку между двумя факелами. Но в тот же миг откуда-то из глубины дворцового двора, из-за стены, донёсся звук, заставивший его замереть на полпути к решению: низкий, протяжный вой, похожий одновременно на рык хищного зверя и на звук боевого рога, – и тут же вдоль всего периметра, будто в ответ на этот сигнал, воцарилось движение куда более настороженное, чем прежде: пары стражников участили шаг, а от одного из внутренних дворов, судя по звуку копыт, выдвинулся конный разъезд, обошедший внешнюю стену по всему периметру с факелами, разгонявшими тьму куда шире, чем прежде.

Мохов, вжавшись в землю ложбины так плотно, что почувствовал, как острые края мелкого щебня впиваются ему в предплечья и колени, замер, не смея даже вздохнуть полной грудью, пока конный разъезд не миновал его укрытие на расстоянии, показавшемся ему пугающе, невероятно близким, – не больше десяти-двенадцати шагов. Он так и не понял, был ли этот внезапный вой сигналом тревоги, вызванным чем-то посторонним, не имевшим отношения к его собственной, крохотной по меркам всего дворцового комплекса персоне, или же – эта мысль показалась ему тогда почти невыносимой в своей унизительности – сам факт его приближения был замечен задолго до того, как он успел это осознать, кем-то или чем-то, обладавшим средствами наблюдения, недоступными обычному человеческому зрению.

Он понял – с той горькой, но неизбежной трезвостью, что рано или поздно настигает любого авантюриста, переоценившего собственные силы, – что этой ночью, с его нынешними знаниями о расположении охраны и без единого союзника внутри самого комплекса, дворец останется для него недостижим. Продолжать наблюдение означало неоправданно рисковать быть обнаруженным при свете начинающегося рассвета; попытка же продвинуться дальше, к самой стене, граничила с откровенным самоубийством.

Стиснув зубы от разочарования, куда более острого, чем он ожидал от самого себя, Мохов начал медленное, мучительно осторожное отступление тем же путём, каким пришёл, – и к тому времени, когда небо на востоке начало едва заметно сереть, предвещая скорый рассвет, он уже снова лежал на своей циновке в бараке, делая вид, что провёл там всю ночь, и тщетно пытаясь унять предательскую дрожь в руках, которая никак не желала проходить ещё добрых полчаса после того, как опасность, казалось бы, миновала.

IV

Неудача не только не остудила его решимости, но, как ни странно, лишь укрепила её, переведя из плоскости смутного, ещё не до конца оформленного намерения в плоскость холодного, расчётливого плана – хотя и плана, как он вскоре осознает, куда более опрометчивого, чем ему казалось в тот момент.

Раз прямой путь во дворец оказался закрыт, рассудил он на следующий день, вороша в уме все обстоятельства неудавшейся вылазки, оставался иной, куда более рискованный, но, возможно, единственно доступный ему способ добиться разговора с тем, кто, по всей видимости, обладал ответами на все терзавшие его вопросы: не пытаться проникнуть к нему на чужую территорию, а вынудить его вступить в контакт самому, на территории, доступной Мохову, – иными словами, застать Хранителя Меры одного, вдали от посторонних глаз, и любым доступным способом добиться от него объяснений.

Мысль эта, если бы он позволил себе взглянуть на неё чуть более трезво, должна была показаться ему безрассудной уже в самом своём зачатке: человек, способный – если верить рассказу Кемау и собственным наблюдениям Мохова – распоряжаться технологией, опережающей его собственную эпоху на тысячи лет, едва ли мог представлять собой лёгкую добычу для безоружного, измождённого тяжёлым трудом пленника. Но отчаяние, копившееся в нём с каждым новым днём немыслимого плена, отчаяние человека, лишённого всякой надежды на возвращение и всякого понимания того, сколько ещё продлится это существование, притупило в нём обычную осторожность настолько, что здравый расчёт уступил место чему-то куда более первобытному – слепой, отчаянной решимости хоть что-то предпринять, вместо того чтобы покорно ждать, пока обстоятельства сами не определят его дальнейшую судьбу.

Случай представился ему спустя два дня, когда партию Мохова снова отправили на двор Меры – на этот раз не для наблюдения за самим процессом обработки камня, а для куда более прозаичной задачи: перетаскивания уже готовых блоков от рабочих площадок к воротам, откуда их забирала отдельная транспортная партия. Именно тогда, в короткий промежуток между сменами, когда основная часть работников двора удалилась в тень навесов на полуденный отдых, а надсмотрщик в льняном одеянии куда-то отлучился, Мохов заметил Хранителя Меры в одиночестве, вдалеке от прочих людей, у самой дальней стены двора, – тот стоял неподвижно, глядя на разложенные перед ним на низком столике какие-то предметы, назначение которых Мохов на таком расстоянии определить не мог.

V

Он не помнил впоследствии в точности, как принял окончательное решение действовать именно в эту минуту, – вероятно, накопившееся за недели напряжение просто прорвалось наружу в тот самый момент, когда представилась хоть какая-то, пусть и призрачная, возможность. Схватив с земли обломок известняка с острым, неровным краем, оставшийся от какой-то предыдущей тёски, – как оружие в привычном смысле слова, конечно было так себе, но он был достаточно тяжёлый и острый, чтобы нанести серьёзное увечье при точном, внезапном ударе, – стараясь двигаться как можно тише, начал приближаться к одинокой фигуре у дальней стены, обходя её по широкой дуге, чтобы напасть со спины.

Мысли в этот момент путались, подстёгиваемые лихорадочным, почти животным приливом решимости: он не собирался убивать – по крайней мере, так он убеждал себя впоследствии, пытаясь оправдать собственную опрометчивость, – но твёрдо намеревался обездвижить этого человека достаточно, чтобы вынудить его говорить, добиться хоть каких-то ответов на вопросы, копившиеся в нём со дня рокового обморока в погребальной камере.

Нил был уже в нескольких шагах, занеся камень для удара, когда Хранитель Меры, не оборачиваясь, не меняя даже позы, произнёс несколько слов на языке, которого Мохов прежде никогда не слышал, – не на древнеегипетском, звучавшем вокруг него последние дни, а на чём-то куда более древнем, гортанном и одновременно текучем, – и в то же мгновение сила, обрушившаяся на Мохова из ниоткуда, будто невидимая волна плотного, спрессованного воздуха, швырнула его на землю с такой лёгкостью, с какой взрослый человек отшвыривает надоедливого щенка.

Он рухнул спиной вперёд, ударившись затылком о утрамбованную землю двора, и не успел даже толком перевести дух, как ощутил на груди тяжесть – не человеческой ноги, не колена, придавившего его к земле, а того самого посоха, чей конец теперь упирался ему прямо в грудину с силой, достаточной, чтобы перехватить дыхание, но недостаточной, чтобы сломать кость, – сила, рассчитанная с той же точностью, с какой всё увиденное им на этом дворе прежде демонстрировало нечеловеческую выверенность каждого действия.

VI

– Ты второй раз пытаешься сделать глупость, которая могла бы стоить тебе жизни, – произнёс Хранитель Меры, глядя на него сверху вниз с тем же непроницаемым, лишённым и тени страха выражением, с каким разглядывал бы, вероятно, случайно залетевшее на двор насекомое. Голос его звучал ровно, без малейшей угрозы или ярости, – тон человека, констатирующего очевидный факт, а не разгневанного противника. – Я мог бы убить тебя прямо сейчас, не сходя с этого места, и никто здесь не задал бы мне ни единого вопроса. Но я не вижу смысла в бесполезном убийстве смертного, чья жизнь и без того подвешена на волоске куда более тонком, чем ты можешь себе представить.

Мохов, придавленный к земле, задыхаясь и всё ещё сжимая в руке бесполезный теперь обломок камня, из последних сил произнёс единственное, что казалось ему сейчас важным:

– Кто ты такой?

На лице собеседника – впервые за всё время их короткого, но столь драматичного знакомства – промелькнуло нечто похожее на подобие лёгкой, едва заметной усмешки, тронувшей уголок губ, но не коснувшейся глаз, остававшихся всё такими же холодными и оценивающими.

А затем произошло то, от чего у Мохова, несмотря на всё пережитое им за минувшие дни, перехватило дыхание уже не от давления посоха, а от чистого, неразбавленного ужаса: контуры фигуры, нависавшей над ним, будто подёрнулись на мгновение прозрачной, дрожащей дымкой, – не резко, не рывком, а с той плавностью, с какой меняется отражение в поверхности воды, потревоженной лёгким ветром, – и когда дымка рассеялась, перед ним, всё так же придавливая его к земле посохом, стоял уже не безымянный Хранитель Меры в некрашеном одеянии, а тот самый человек, что вышел к нему из темноты пустыни в ночь накануне вскрытия саркофага, – тот, чьё предупреждение он тогда, охмелевший и самоуверенный, пропустил мимо ушей, посчитав нелепым суеверием.

– Ты не послушал меня тогда, – произнёс он теперь на чистом, понятном Мохову арабском, но с той же архаичной, декламационной интонацией, что и в ту далёкую, немыслимую теперь ночь. – Я предупреждал тебя не открывать гробницу. Ты открыл её и потревожил то, что должно было оставаться нетронутым ещё многие тысячелетия. Теперь тебе придётся ответить за собственную самонадеянность – так, как отвечают за неё все смертные, не пожелавшие внять голосу разума.

VII

Ярость, вспыхнувшая в Мохове в этот момент, – смесь застарелого, копившегося неделями отчаяния, тоски по Кире, по прежней жизни, по всему, что было у него отнято этим немыслимым, необъяснимым существом, – оказалась сильнее осторожности и здравого смысла. Он рванулся, пытаясь высвободиться из-под посоха, всё ещё сжимая в руке камень, – жест настолько же бесполезный, насколько и отчаянный, но продиктованный уже не расчётом, а чистым, первобытным желанием ударить хоть раз, хоть чем-то ответить на то унижение и бессилие, которые копились в нём с самого первого дня плена.

Собеседник не сдвинулся с места, не приложил ни малейшего дополнительного усилия, чтобы удержать его на земле, – вместо этого он лишь коротко, почти лениво щёлкнул пальцами свободной руки.

И в то же мгновение сквозь это лицо проступило другое лицо, при виде которого вся ярость Мохова разом схлынула, сменившись новой, куда более глубокой и разрушительной волной ужаса и боли.

Это была Кира. Её лицо, её глаза, её обеспокоенное, полное недоумения выражение – точно такое же, каким оно было, наверное, в последние мгновения перед тем, как он потерял сознание в погребальной камере, – смотрело на него теперь. Он различал каждую мельчайшую деталь её лица с той жестокой, невыносимой отчётливостью, с какой различают лишь то, что дорого сильнее собственной жизни: едва заметную морщинку, залегавшую у неё между бровей всякий раз, когда она бывала чем-то встревожена; выбившуюся из-под косынки прядь волос, упавшую ей на висок; даже крохотный, оставшийся с университетских времён шрам над левой бровью, о происхождении которого она сама, посмеиваясь, рассказывала на первом свидании, – деталь, которую невозможно было выдумать или подделать, доступная только тому, кто либо видел её собственными глазами, либо обладал средствами, способными считывать самую сокровенную, самую личную память Мохова, будто открытую книгу.

Эта часть лица продержалась не больше двух-трёх секунд, прежде чем сменилась на другое: теперь перед ним был Рейнманн, с его характерной, чуть насмешливой полуулыбкой; следом – Хишам эль-Саид, задумчиво хмурящий брови; затем Од Мерсье, насмешливо улыбаясь ему; молодые аспиранты из Кембриджа; даже бригадир Ахмед со своими рабочими, – лица сменяли друг друга одно за другим, будто существо демонстрировало Мохову некий каталог, некое собрание доказательств собственной, безграничной осведомлённости обо всём, что составляло его прежнюю жизнь.

– Я знаю о каждом из них, – произнёс Хранитель Меры, вернув себе прежнее выражение лица и в голосе его впервые прозвучало нечто похожее на удовлетворение – не жестокое, не садистское, а скорее холодно-профессиональное, с каким мастер демонстрирует ученику совершённую им работу. – Знаю, где они сейчас, чем заняты, о чём тревожатся, не понимая, куда пропал их товарищ. Я знаю о твоей жене больше, чем ты можешь себе представить, Нил Мохов, – знаю о её тревоге, о её страхе, о её нежелании принять то, что тебя, возможно, больше нет в мире живых. И поверь мне на слово: в моей власти сделать так, чтобы эта тревога никогда не разрешилась правдой, – так же легко, как в моей власти было бы стереть тебя самого из этого мира, будто тебя никогда и не существовало.

VIII

Он снял, наконец, посох с груди Мохова, позволяя тому судорожно, со всхлипом, вдохнуть полной грудью, – но не отступил в сторону, а остался стоять над ним, глядя сверху вниз с тем же непроницаемым, оценивающим выражением.

– Если ты хочешь выжить здесь, – произнёс он, и в этих словах, произнесённых почти буднично, без малейшего пафоса, Нилу почудилось нечто куда более пугающее, чем в любой из прежних угроз, – если ты хочешь хотя бы призрачной надежды когда-либо снова увидеть свою жену и свой мир, тебе придётся усвоить одну простую истину: отныне ты будешь слушаться и выполнять всё, что тебе прикажут. Без вопросов, без попыток сопротивления, без глупых ночных вылазок к стенам, которые тебе не по силам преодолеть. Ты уже дважды доказал свою неспособность мыслить достаточно трезво, чтобы действовать самостоятельно, – так позволь хотя бы на этот раз чужому разуму направить твои усилия в русло, которое действительно способно привести тебя к цели, а не к бессмысленной, ничего не решающей гибели.

Мохов, всё ещё лежавший на спине, тяжело дыша и не в силах подняться под тяжестью пережитого потрясения, выдавил из себя очередной вопрос:

– Ты можешь вернуть меня обратно? В моё время?

Он ждал ответа, не смея пошевелиться, чувствуя, как весь смысл его немыслимого, растянувшегося уже на месяцы пленения сходится в эту единственную секунду ожидания, – секунду, показавшуюся ему длиннее, чем весь пройденный им путь от той роковой ночи в погребальной камере до этого пыльного двора под палящим солнцем чужого тысячелетия.

Хранитель Меры долго молчал, глядя куда-то поверх головы Мохова, в сторону далёкой, недостроенной пирамиды, чей силуэт вырисовывался на фоне выцветшего от полуденного зноя неба, – и когда он наконец заговорил снова, голос его звучал уже иначе: не с прежней холодной властностью, а с нотой, которую Нил к собственному изумлению, различил бы как нечто близкое к усталости, быть может, даже к сожалению.

– Это, – произнёс он, – будет зависеть от того, чему ты научишься здесь и насколько хорошо усвоишь уроки, которые тебе предстоит получить. Путь домой, Нил Мохов, лежит не через стены дворца и не через отчаянные, необдуманные нападения на тех, кто сильнее тебя. Он лежит через саму пирамиду – через то, что будет погребено внутри неё, когда придёт срок, – и через понимание истинной природы того, кто первым потревожил этот покой в твоём собственном веке. А теперь поднимайся. Тебя ждёт работа, и я не намерен объяснять твоё долгое отсутствие надсмотрщику дважды.

– Зачем нужно было меня забрасывать сюда, ты лысый кусок дерьма?– С какой-то детской злостью от бессилия, что либо изменить прокричал Нил тому в спину.

Хранитель остановился, замер на мгновение, повернулся вполоборота к нему, криво усмехнулся ледяной улыбкой:

– Мне так захотелось!

Развернувшись, он зашагал прочь, оставив Мохова лежать на пыльной земле двора в одиночестве – потрясённого, раздавленного и, вопреки всему пережитому только что ужасу, испытывающего где-то в самой глубине сознания слабый, едва тлеющий, но упрямый росток того самого чувства, без которого, как он инстинктивно понимал, невозможно было бы пережить всё, что, судя по всему, ещё ожидало его впереди, – надежды.

IX

Он не помнил в точности, сколько времени провёл лёжа на утрамбованной земле двора после того, как фигура Хранителя скрылась за дальними постройками, – вероятно, не больше нескольких минут, хотя пережитое потрясение растянуло эти минуты в его сознании настолько, что они показались ему едва ли не целым часом. Когда он наконец нашёл в себе силы подняться, отряхнуть с одежды приставшую пыль и вернуться к своим козлам, никто из работников, занятых собственными делами в дальней части двора, судя по всему, не заметил ни самого происшествия, ни его продолжительного отсутствия, – а надсмотрщик в льняном одеянии, вернувшийся к тому времени из своей пристройки, не сказал ему ни слова упрёка, будто вся эта сцена, включая явление и исчезновение Хранителя Меры, произошла в некоем ином, недоступном обычному взгляду измерении, параллельном привычному течению рабочего дня.

Остаток смены он провёл, механически выполняя порученную ему работу, но так и не сумев заставить свой разум сосредоточиться на чём-либо, кроме пережитого потрясения. Руки его, покрытые ссадинами от падения, продолжали дрожать ещё долгие часы, и дважды за оставшийся день Небетка, старшина волокильной партии, к которой формально был приписан Мохов, бросал в его сторону короткие, недоумевающие взгляды, явно заметив неладное, но не находя нужным вмешиваться в дела чужеземца, чья судьба заботила его не больше, чем судьба вьючного осла, покуда тот способен исправно тянуть свою лямку.