Текст книги "Дипломат. Игры компромиссов 1 (СИ)"

Автор книги: Александр Тордо

Соавторы: Владимир Неровитов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)

Глава 18

ГЛАВА 18

СТРЕЛЕЦ ЛЕТИТ В ЗАПАДНЫЙ БЕРЛИН

Стрелец опаздывал: до окончания регистрации на рейс Кельн/Бонн – Западный Берлин оставалось меньше двадцати минут. Еще четверть часа в пробке – и можно будет помахать вслед улетающему самолету. Срывать встречу с Нойером по такой банальной причине не хотелось.

Наконец показался брутальный комплекс одного из самых современных на тот момент аэровокзалов Европы. Это был его первый в обеих жизнях визит в боннский аэропорт. Стрелец оценил логистику: концепция аэропорта коротких путей вполне соответствовала требованиям XXI века. Потоки прибывающих и убывающих пассажиров были грамотно разделены, но особенно ему понравилась идея децентрализованной регистрации. Функциональные стойки check-in располагались прямо перед выходом на гейт.

В очереди на посадку стояли респектабельные люди, все больше чиновники и бизнесмены. Никаких туристов, только деловые поездки. До недавнего времени небо оставалось единственной надежной связью с Западным Берлином, зажатым внутри подконтрольной СССР территории ГДР. Флагману немецкой авиации авиакомпании Lufthansa, как, впрочем, и другим, более мелким местным перевозчикам, полеты в Западный Берлин были запрещены союзниками. Рейсы монопольно выполняли американская Pan Am, французская Air France и британские BEA и Dan-Air. Парк состоял преимущественно из британских ВАС 1–11 и американских Боингов-727.

Полеты проходили в жестких границах специально выделенных узких воздушных коридоров. Пилотам категорически запрещалось подниматься выше трех тысяч метров, ощутимо снижало скорость реактивных лайнеров и резко увеличивало расход топлива. Ограничения были крайне суровыми, а уровень контроля не допускал никакой самодеятельности, так что обычный часовой перелет в Западный Берлин представлял собой настоящую спецоперацию.

Элегантная белокурая стюардесса на стойке Pan Am вежливо поприветствовала советника. Она разительно отличалась от тех усталых женщин, которые обслуживали воздушный флот в середине двадцатых годов «родного» века Стрельца. Несмотря на ранний час, девушка выглядела безукоризненно. Она говорила по-немецки без малейшего акцента и, скорее всего, была этнической немкой. Ее форма поражала актуальностью и шиком даже человека из будущего.

На стюардессе была голубая шляпа-котелок в жокейском стиле, белоснежная блузка с коротким рукавом и бантом на шее, а также А-образная голубая юбка чуть выше колена. Одежда выглядела так идеально, словно девушка надела ее впервые. Светло-коричневые туфли-лодочки удачно дополняли образ. Стрелец заметил и перчатки в тон, аккуратно лежавшие на стойке.

Самолет оказался полон. Политические ограничения, конечно, сдерживали интенсивность контактов, но жизнь брала свое: деловые и политические связи требовали личного присутствия. Авиакомпании жестко конкурировали за рынок, делая ставку на качество сервиса.

Место советника находилось в салоне первого класса. Стрелец по достоинству оценил широкие кресла и внушительное расстояние между рядами – здесь мог с комфортом вытянуть ноги даже такой высокий человек, как он. А предложенные закуски и кофе выгодно отличались от той бурды, которую станут разливать в самолетах через пятьдесят лет.

Из аэропорта Темпельхоф Стрелец сразу отправился на встречу. Нойер ждал его в кафе недалеко от Кудамм. Несмотря на ранний час, свободных мест почти не было. Посетители мало походили на деловую или политическую элиту – тут скорее собиралась местная богема. Мужчины обменялись взглядами и сразу узнали друг друга.

Нойер выбрал уединенный столик в глубине зала. Они заказали кофе и корзинку с претцлями. От полноценного завтрака Стрелец вежливо отказался, сославшись на перекус на боту самолета. Немец обрадовался. Он сам никогда не завтракал и не любил запах еды по утрам.

– Так что же привело вас в наши края, господин советник? Ведь не простое любопытство?

– Нет. Но, судя по публикации вашей коллеги Норы Вульф, вы в общих чертах уже имеете представление о моих интересах. Ведь это с вашей подачи она выбрала тему?

– С моей.

– Почему?

– После вашего звонка я задумался о том, зачем вам эта встреча и к чему такая спешка. Ведь главное событие намечено на семнадцатое мая. И тогда я сделал определенные выводы.

– Вы очень проницательны.

– Без этого я бы не выжил в вашем плену.

– Мы вас туда не звали, – сухо ответил Стрелец.

– Простите. Но вы задали вопрос, а я ответил.

– Окей.

– Что вам нужно от меня?

– Мне нужна ваша помощь.

– Моя? – Нойер иронично вскинул бровь.

– Да. Не все рады переменам, не все хотят, чтобы этот визит закончился подписанием соглашения. У противников разные мотивы, но есть и нечто общее.

– Вы хотите сказать, – подхватил Нойер, – что все они понимают: в случае успеха мир больше не будет таким, как мы привыкли его видеть?

– Верно. Для кого-то это лишь интуиция, кто-то обладает прямым знанием, но это объединяет всех причастных к процессу.

– Так, а я вам для чего нужен?

– Нам нужен ваш голос. Голос на стороне мира и здравого смысла.

– Ах, вот как! – Нойер усмехнулся. – Едва ли мое мнение имеет такую ценность для большой политики.

– Я так не думаю. Споры о статусе Западного Берлина могут стать непреодолимым препятствием.

– Нора, как мне кажется, довольно грамотно изложила суть этой проблемы.

– Да, я оценил ее статью. Но хотелось бы усилить этот посыл. Не для печати, господин Нойер, а для понимания: в случае, если вопрос о включении вашего города в юрисдикцию ФРГ будет поставлен жестко, переговоры закончатся в тот же день. А мы все откатимся середину шестидесятых, если не хуже.

– Это ваша официальная позиция?

– Попробуйте сменить ракурс, – предложил Стрелец. – Представьте себя в кресле члена Политбюро, где все решения принимаются коллегиально. Там полно сторонников непримиримой классовой борьбы. И верят они не в холодную, а в самую что ни на есть горячую войну.

– Но и вы попробуйте встать на место немецких политиков, – парировал Нойер. – Многие из них убеждены, что Германия должна быть единой. И это не прихоть партийных боссов, а воля избирателей.

– В ГДР считают иначе.

– Верхушка, несомненно. А простые граждане солидарны с нами.

– Не уверен, что все так просто.

– Да ладно вам! Почему они тогда бегут к нам через эту чертову стену, рискуя жизнями? Ведь не оттого, что им не хватает адреналина?

– Не оттого, – вынужден был признать Стрелец. – Фридрих, не мы с вами устанавливали послевоенные границы, но признание их и соблюдение территориальной целостности европейских стран – это единственный шанс сохранить мир. С этим, я надеюсь, вы согласны?

– Согласен. Почему нет.

– Так вот представьте себе, что начнется, если наш Генсек уедет несолоно хлебавши. И даже если он сам, как личность, является сторонником разрядки, это не значит, что в случае провала он не возглавит «ястребов» в Кремле. Вы лучше меня знаете, что такое война и ее последствия. Если бы я не читал ваши книги и мне не были бы близки ваши взгляды, я бы не стал просить вас об этом разговоре.

– Неужели вы думаете, что мнение «анархиста» Нойера может стать решающим? Это нонсенс.

Нойер вытащил пачку крепких французских сигарет «Житан». Стрелец отказался, покачав головой. Молчание затягивалось, но советский дипломат чувствовал, что сейчас лучше не произносить ни слова. Оснований настаивать или давить на собеседника, у него не было.

– Ладно, – в конце концов произнес Нойер. – Я попробую. Сам не знаю, почему повелся на вашу просьбу, но… я поддержу вас.

* * *

До обратного рейса оставалось несколько часов. Стрелец решил воспользоваться уникальной возможностью и прогуляться по Западному Берлину образца семьдесят третьего года. Даже на фоне Бонна и Мюнхена Западный Берлин выделялся. У человека, впервые попавшего сюда сюда, создавалось неповторимое ощущение государства в государстве.

Этот остров «свободного» мира как будто специально создали для демонстрации преимуществ капитализма. Обилие света, яркие витрины, удачный симбиоз классики и модернизма, целеустремленные прохожие и, главное, тот самый ускоренный ритм жизни, который куда больше соответствовал эпохе Стрельца. Это было очень странное чувство: на мгновение ему показалось, что он стал свидетелем рождения пульса новой эры.

Стрелец захотел на собственном опыте ощутить, каково это – жить в одном разделенном стеной городе. В месте, где попытка преодолеть преграду была одновременно актом надежды и жестом отчаяния. На его глазах оживала история, о которой рассказывал дед, о которой он читал в учебниках и в шпионских триллерах. Он прогулялся по улицам, спустился в метро. Даже оно напоминало о цене преступления против человечности.

После раздела никто не стал перестраивать подземные магистрали: западноберлинские составы просто проскакивали мимо остановок, находившихся на территории ГДР. В народе их называли станциями-призраками.

Человеку из XXI века, привыкшему к открытости Шенгена, было почти невозможно осознать, как такое разделение могло существовать десятилетиями. Из советской зоны оккупации в поисках лучшей жизни люди стремились любой ценой прорваться в Западный Берлин, находившийся под протекторатом союзников. Насколько Стрелец помнил из учебников, эта операция удалась нескольким десяткам тысяч человек.

Он почти ничего не знал о том, как сложились судьбы перебежчиков. Для тех, кому не повезло, провал означал не просто крах карьеры или социальной жизни – он заканчивался застенками Штази или пулей в спину. Стрелец поднялся на смотровую площадку, с которой можно было наблюдать за восточногерманскими патрулями и «полосой смерти» – так называли заминированный пустырь между Востоком и Западом. Острые на язык берлинцы окрестили его «газоном Сталина»: под слоем песка там скрывались стальные шипы, способные превратить любого храбреца в калеку.

Площадка находилась около легендарного чек-пойнта «Чарли», через который – при наличии специального разрешения – можно было легально перейти в советскую часть города. Рядом стояли американские армейские джипы и знаменитый щит: «Вы выезжаете из американского сектора». Это были ворота в совсем иной мир.

Стрелец подошел к дому, который положил начало музею Стены. В семьдесят третьем это была еще довольно хаотичная экспозиция – личный политический манифест активиста Райнера Хильдебрандта. Она представляла собой красноречивое свидетельство человеческой изобретательности. Здесь были собраны приспособления и тайники, с помощью которых восточные немцы прорывались на свободу.

Он рассматривал лестницы, замаскированные под садовый инвентарь, карабины и тросы для скольжения по проводам ЛЭП или между крышами, альпинистские «кошки», самодельные лебедки, которые крепились к кузовам грузовиков. Были там и кабриолеты с низкой посадкой и спиленным лобовым стеклом, чтобы можно было на скорости проскочить под шлагбаум чек-пойнта. Особая роль в экспозиции отводилась плакатам.

Изучая карикатуры на «позорную Стену» и призывы открыть границу, Стрелец задержался около табло с именами жертв. Этой паузы хватило, чтобы заметить невзрачного человека, которого он уже где-то видел. Стрелец почувствовал себя неуютно. Он постарался вспомнить, где именно подцепил «хвост». По всему выходило, что этот соглядатай следовал за ним от самого аэропорта и был свидетелем встречи с Нойером. Из кафе «Кранцлер» открывался прекрасный вид на Кудамм и людей на улице. Вот там, около витринного окна, не особенно скрываясь, и терся этот шпик.

Стрелец подумал было, что это «привет» от BND, но, вспомнив о встрече с Куртом Гроссманом, отмел эту версию. Тогда кто же это мог быть?

Советник не стал медлить: стремительно обернулся навстречу незнакомцу, сделал пару шагов и уронил свой элегантный дипломат прямо на ноги мужчины. Громко извиняясь и сетуя на свою вечную неловкость, Стрелец наклонился, чтобы поднять портфель, но больше всего его интересовала обувь. На соглядатае были допотопные башмаки из грубой свиной кожи, явно произведенные на одной из фабрик восточного блока. Деним его мешковатых джинсов также отличался от того, что встречался на улицах Бонна, а вместо аромата дезодоранта в воздухе повис запах пота. «Вот тебе и „поклон“ из Штази», – подумал советник. Хорошо, что он предусмотрительно получил санкцию у Истомина.

– Простите пожалуйста, – Стрелец обратился к мужчине, намеренно нарушая принятую в Европе дистанцию. – Что-то я зазевался и не заметил, как оказался на вашем пути.

– Ну что вы, геноссе, ничего страшного.

– Точно?

– Точно! Могу я вам помочь? – ответил мужчина, нагло улыбаясь ему прямо в лицо.

Его ярко выраженный саксонский акцент с твердым «г» на конце и чересчур четкая артикуляция окончаний свидетельствовали о том, что это выходец из ГДР.

– Не стоит, я и так доставил вам неудобство.

– И тем не менее, – саксонец наклонился и быстро выпрямился, в руках он держал солнцезащитные очки. – Ваши?

– Да нет, ваши, – ответил Стрелец, поправляя свой Ray-Ban.

– Точно, – буркнул мужчина и нацепил очки на переносицу.

Грубая квадратная оправа из дешевого пластика не красила его и без того унылое лицо. На руке блеснул советский «Полет».

Вопросов больше не оставалось: теперь Стрелец не сомневался, что попал под колпак Штази. Поскольку руководство ГДР отчаянно метило в посредники между СССР и ФРГ, прямой советско-западногерманский договор никак не входил в их планы. С точки зрения Стрельца это было смешно. Предполагаемый объем грядущих инвестиций никак не мог контролироваться третьей стороной. Это было физически невозможно. Руководство СЕПГ также беспокоила судьба собственной страны, в потеплении отношений между Востоком и Западом они видели прямую угрозу существованию ГДР.

До вылета еще оставалось немного времени, Стрелец расположился в кафе на открытой веранде и рассматривал прохожих. Красивые, уверенные в себе люди торопились по своим делам.

Бизнесмены пересекались с представителями свободных профессий, которые всем своим видом демонстрировали пренебрежение к эстетике капитализма, хотя самом деле – и гостю из будущего это было хорошо известно – разнообразили и дополняли ее.

Женщины были прекрасны. Все, независимо от того, какие идеи они пытались донести через свой внешний вид. Наверное, впервые с того момента, как судьба заложила крутой вираж, Стрелец почувствовал себя на месте. Но внезапное подозрение разрушило хрупкую гармонию. А что, если все окружающие – такие же, как он, путешественники во времени и также, как он, изо всех сил играют чужие роли, стараясь вписаться в сложный ландшафт прошлого?

* * *

Серафима Павловна встретила советника-посланника Ледникова холодно, указав ему на ряд стульев для ожидающих аудиенции. Юрий Антонович, не обратив на нее никакого внимания, решительно направился прямо к дверям в кабинет Истомина.

– Юрий Антонович, – секретарша повысила голос, – вы меня разве не поняли? Присядьте! Пожалуйста! Алексей Федорович пригласит вас, когда освободится.

– Я тоже очень занят, – попытался протестовать Ледников.

– Мы ведь не станем с вами бодаться? – Царева оставалась непреклонной. – Присядьте, пожалуйста.

Ледников с недовольным выражением лица занял предложенное место. Сначала он сидел молча, потом вытащил из кармана пачку сигарет и стал нервно постукивать ею по подлокотнику кресла. Царева не обращала на него никакого внимания. В конце концов он не выдержал:

– Серафима Павловна, я, пожалуй, зайду в другой раз.

– Я бы вам настоятельно советовала дождаться!

– Да что здесь такое происходит? У меня работы – непочатый край, а я в приемной штаны просиживаю непонятно зачем.

– Вам виднее, – Царева уткнулась в документы.

– Пойду выкурю сигарету, – сказал Ледников.

В этот самый момент затрещал коммутатор и раздался голос Истомина.

– Серафима Павловна, Ледникова ко мне пригласите, пожалуйста.

Алексей Федорович Истомин не любил эту часть своих обязанностей и всегда рассчитывал на добросовестность своих подчиненных. Время от времени ЧП случались. Но чтобы такой прокол! В его практике это было впервые.

– Юрий Антонович, полагаю, вы догадываетесь, почему вы здесь!

– Вы имеете в виду провокацию, которую товарищ Кузнецов организовал против моей жены? – Ледников занял наступательную позицию.

– О какой провокации вы говорите? – вздохнул Истомин.

Чего-то подобного он ожидал. Посол хорошо знал, что Ледников отличался полным отсутствием самокритики.

– Юрий Антонович, если бы не мое уважение к вашему профессионализму и тому вкладу, который вы вносите в наше общее дело, вы бы уже распаковывали чемоданы в Москве.

– Алексей Федорович, моя жена ни в чем не виновата!

– Значит так, ваша жена, сначала превратила женсовет в подобие «аутодафе». Вместо своих непосредственных обязанностей – организации досуга и общественной жизни сотрудников и членов их семей – она занялась бессмысленными разборками. У кого юбка короче, у кого губы ярче… Почему коллеги здороваются с иностранцами, почему читают немецкие газеты и смотрят местное ТВ? Кстати, о чтении! Как вам Солженицын, понравился? Что именно вам понравилось особенно? Поделитесь?

– Какой Солженицын? Это фотомонтаж.

– Напишите жалобу в министерство, а лучше – прямо товарищу Суслову, – отрезал Истомин.

– Кузнецов не имел права следить за моей женой.

– Дорогой Юрий Антонович, во-первых, Кузнецов за ней не следил, насколько мне известно. Во-вторых, результат налицо. Вашу «святейшую» супругу застали в тот самый момент, когда она расплачивалась за томик запрещенного в СССР автора. Для этого вы привезли ее в ФРГ? Решили заполнить пробелы в образовании?

– Как вы смеете? – сорвался на визг Ледников.

– Это вы как смеете? Вы претендуете на работу непосредственно с Леонидом Ильичом, а по ночам читаете запрещенную литературу?

– Я не читал… – Ледников понял, что решение уже принято, и оно даже хуже, чем банальная высылка в Союз.

– Значит, так. Я отстраняю вас от прямого участия в переговорах, займетесь анализом и отчетами. И чтобы больше ни одной служебной записки в Москву через мою голову! В противном случае мы с вами расстанемся по-другому. И супруге вашей передайте: пусть объявляет досрочные выборы председателя женсовета. По состоянию здоровья. Понятно?

– Разве у меня есть выбор?

– Выбор всегда есть, но он вам не понравится. Можете отправиться на родину прямо сейчас. Можете воспользоваться моим предложением. Так что будете делать?

– Работать, – буркнул Ледников.

Ледников, если бы мог, хлопнул бы дверью. Но сегодня удача была не на его стороне. От кого, от кого, а от Марфы он не ожидал такого подвоха. Он так и не понял, какой черт дернул жену за руку, зачем она купила томик этого гадкого писаки? Ведь в Москве она ничего крамольнее Чехова не читала, в театрах предпочитала проверенную временем классику. Даже «Семнадцать мгновений весны» вызывали у нее подозрения в нелояльности. А тут Солженицын! В то, что она не разобрала фамилию автора и вместо Соловьева купила Солженицына, он не верил. Ледников вообще начал сомневаться в том, что хорошо знает свою супругу.

Разговор, состоявшийся между ними после того злосчастного заседания, на котором ей вручили конверт с чертовой фотографией, вышел каким-то странным. Марфа настаивала на том, что всю свою жизнь положила на алтарь его карьеры. Он говорил, что к моменту их знакомства, уже был состоявшимся дипломатом и не нуждался в ее жертвах. Она шипела, что могла бы уже руководить всем советским комсомолом, а не стоять ради него у плиты, чтобы не убежала манная каша. Он отвечал, что ненавидит манку, что с удовольствием ел бы по утрам омлет с беконом. Она парировала, что выходила замуж не для того, чтобы стать вдовой в пятьдесят лет, поэтому никакого бекона ему не видать. Он требовал, чтобы она выкинула свои бигуди. Она советовала ему попридержать самомнение. Словом, они эмоционально припомнили друг другу все, в том числе жизнь каждого до брака, а вот по сути случившегося с ней ЧП Марфа так толком ничего и не сообщила.

«Кстати, – мелькнула мысль в его голове, – а где сейчас эта книжка?»

Грешным делом он подумал даже, что его собственная жена – шпионка, а Солженицын – это контейнер для связи. Но тут же обвинил себя в конспирологии. Если за ней следил не Кузнецов, то кто? BND? MI-6? А, может, американцы? А вдруг и те и другие? Но тогда, у нее точно двойное дно.

О том, что Марфа Григорьевна всю свою жизнь попросту обманывала его и окружающих, изображая ревностную поборницу социалистической морали, Ледников и помыслить не смел. Но и списать все на то, что его жена дура, тоже не получалось. Аналитический ум Юрия Антоновича, столкнувшись с предательством внутри семьи, внезапно дал сбой. В данный момент его куда больше беспокоило другое. Если подобного рода подозрения пришли в голову ему, то кто сказал, что они не придут в голову Кузнецову? Тогда беседа с послом покажется легкой разминкой.

Серафима Павловна искренне сожалела, что не могла присутствовать во время беседы между послом и советником-посланником. Как и все в дипмиссии, она прекрасно знала, зачем Истомин вызвал подчиненного на ковер. Увидеть расправу над этим высокомерным «индюком» и его спесивой «гусыней» хотели бы многие, и она в том числе.

Ледников вышел, едва слышно притворив за собой дверь. Его лицо было багровым.

– Что смотрите? – гаркнул он на Цареву.

– Вы что себе позволяете? – она подскочила от неожиданности.

– Ваших рук дело?

– Не понимаю, о чем вы, Юрий Антонович?

– Это вы за моей женой следили? – с надеждой в голосе спросил он.

– Что-о? Вы хоть раз видели, чтобы меня не было на моем рабочем месте? Или ваша жена ходит за покупками по ночам? Мозг включите! Вы же «лучший аналитик министерства», не так ли? Или ваше время прошло? – не удержалась она от шпильки.

– Все вы здесь за одно! – выплюнул Ледников и рванул из приемной.

Серафима Павловна направилась в свою «тайную» комнату. Она внимательно осмотрела стратегические запасы кофе и остановилась на зернах с Суматры. «Лучшие из возможных!» – именно с такими словами представитель немецкого концерна Krupp господин Хафшнагель преподнес ей эту коробочку. Она приступила к таинству приготовления.

На пороге появился Истомин.

– Серафима Павловна, куда вы подевались?

– Да вот…

– Именно об этом я хотел вас попросить. Чашка кофе – это то, что мне сейчас жизненно необходимо, – сказал он, принимая напиток из рук секретарши. – Надо же… Такого я еще не пробовал!

– Понравился?

– Это лучший из тех, что мне доводилось пить. А ведь благодаря вам… я опытный кофеман.

– Действительно, не соврал немец! – ответила Царева, пригубив кофе. – Не обманул Хафшнагель.

– Перед лицом сделки, которая светит его компании… – сказал Истомин и рассмеялся.

– Алексей Федорович, позвольте вопрос?

– Конечно, Серафима Павловна!

– Отделался предупреждением?

– В этот раз – да, – честно ответил Истомин.