Текст книги "Дипломат. Игры компромиссов 1 (СИ)"

Автор книги: Александр Тордо

Соавторы: Владимир Неровитов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)

Глава 17

ГЛАВА 17

СТРЕЛЕЦ НАЧИНАЕТ ИГРУ С НЕМЕЦКОЙ ПРЕССОЙ

Стрелец изучал справку на Фридриха Нойера, которую ему вручил Кузнецов. Путаясь в обилии подробностей чужой личной жизни, пороков и заблуждений, он задумался о том, как выглядит его собственное досье? Вернее, досье Басова, в чье тело его забросили, не спрашивая согласия. От этого ему стало неприятно. Однако ставки были слишком высоки, чтобы можно было отправляться на встречу с журналистом без основательной подготовки. Стрелец рассчитывал, что при благоприятном исходе беседы, у него появится хорошая возможность дать отпор оппонентам новой восточной политики.

Из документа следовало, что Нойер принадлежал к тому редкому типу людей, которых нельзя купить. С такими можно только договориться, если они сами этого захотят. С точки зрения Стрельца, шансы на успех были пятьдесят на пятьдесят. Но если Нойер примет его аргументы, журналист свернет горы.

Книги Нойера никогда не издавались в Советском Союзе: его бескомпромиссная позиция – как по отношению к побежденным, так и по отношению к победителям – шла вразрез с с официальной линией Москвы. На своем собственном примере и на примерах людей, с которыми ему довелось пересекаться в предвоенной Германии, на Восточном фронте и в плену, писатель весьма убедительно предлагал читателю абсолютно пацифистскую концепцию. Любой, даже самый захудалый мир для него и его героев был лучше самой успешной войны.

Нельзя сказать, что немецкое общество единодушно выбрало его своим интеллектуальным гуру. Здесь тоже хватало «ястребов», не признававших иного баланса, нежели тот, что держится на ракетах, и лучше всего – ядерных, и реваншистов, мечтавших о возвращении былого величия Германии, но пока не особенно осмеливавшихся поднять голову. Неизвестно, как сложилась бы его творческая судьба, но война во Вьетнаме, мощные антивоенные протесты на Западе и политика разрядки Вилли Брандта вознесли голос Нойера на острие общественной дискуссии. К нему стали прислушиваться, его начали цитировать. Вот с таким человеком Стрельцу предстояло навести мосты.

Они с Кузнецовым пока не определились, стоит ли Стрельцу связываться с немцем напрямую или действовать через посредника, пользующегося доверием журналиста. Кузнецов настаивал на втором варианте, но Стрелец полагал, что лучше действовать «в лоб». В итоге сошлись на том, что поскольку контактировать предстоит советнику, то ему и решать, как лучше зайти. Посол Истомин дал добро на встречу.

Стрелец вертел в руках визитную карточку Нойера, полученную от Кузнецова. Пытаясь нащупать верный тон для предстоящего разговора, он невольно отвлекся на праздные догадки: где именно и каким образом Игорь Прокопьевич раздобыл эту визитку? Сам Кузнецов – во всяком случае, он так утверждал – лично с Нойером никогда не пересекался.

– Ладно, была не была, – пробормотал Стрелец и набрал номер журналиста.

– Слушаю, – голос на том конце провода показался ему приятным.

– Добрый день, господин Нойер, – начал Стрелец, но не успел представиться.

– Добрый день! И чего же от меня хотят русские коллеги?

– Но я ведь не называл себя?

– Чтобы узнать ваш акцент, мне не нужны никакие представления. Десять лет в советском плену – это, знаете ли, срок.

– Я читал ваши мемуары. И все-таки позвольте… Константин Басов. Политический советник.

– И что же нужно такому высокопоставленному советскому дипломату от старого немецкого «троцкиста»? – с некоторой иронией спросил Нойер. – Неужели в СССР решили издать мои опусы?

– Это было бы слишком банально. Да и не моего уровня вопрос, – усмехнулся Стрелец. – Господин Нойер, я бы хотел встретиться с вами лично.

– Зачем?

– Есть у меня к вам серьезный разговор.

– Не представляю, о чем мы с вами можем разговаривать. Или даже советские советники уже занялись вербовкой?

– Я не хотел бы обсуждать этот вопрос по телефону, но могу вас заверить: это не имеет никакого отношения ни лично к вам, ни к вашей гражданской и политической позиции.

– Вот как? Но все равно не понимаю, чем могу быть полезен политическому советнику.

– Предмет нашей встречи касается предстоящего события, – приоткрыл карты советник. – И не терпит отлагательств.

– Заинтриговали.

– Так вы не против?

– Что же, если у вас так «подгорает», я найду время, – согласился журналист.

– Благодарю вас.

– Вы, наверняка, знаете, что я живу и работаю преимущественно в Западном Берлине.

– Да. Я – в Бонне. Где вам будет удобно встретиться?

– Раз нужно вам, приезжайте ко мне, – ответил Нойер.

– Когда?

– Теперь понимаю, что вам действительно невтерпеж. Давайте в пятницу.

– А раньше никак не получится?

– К сожалению, нет.

– Тогда, договорились.

Стрелец положил трубку. Он не испытывал ни радости, ни разочарования – скорее неуверенность. Как истинное дитя своего века и человек с опытом путешествия во времени, он не сомневался, что такие, как он, уже были, есть и будут. Волновало его другое. Является ли та история человечества, полная войн, страданий и катастроф, которую он изучал в школе и в университете, улучшенной версией реальности – результатом изменений и исправлений, которые смогли осуществить посланцы из будущего? Не была ли она еще хуже и страшнее на самом деле? Или ничего изменить нельзя? А то, что с ним случилось, всего лишь досадный баг в матрице. Но тогда в этом нет никакого смысла.

* * *

Сказать, что Фридрих Нойер удивился звонку советского дипломата – значит не сказать ничего. Власти первой в мире Страны Советов, несмотря на его убеждения и членство в коммунистической партии Германии, относились к писателю холодно. Они не имели никаких особых претензий к антивоенному содержанию статей и художественных произведений Нойера, более того, при определенной сговорчивости он мог занять достойное место в их списке «прогрессивных литераторов».

Но Нойер был вылеплен из другого теста. То, что он пережил на Восточном фронте, а позже – в плену, навсегда изменило его взгляд на политику и тех, кто ее делает. Он полагал, что холодная война стала самой большой ошибкой второй половины ХХ века, считал, что в этом виноваты обе стороны. По его мнению, замкнувшись в границах соцлагеря и отдав остальную Европу на откуп американцам, СССР допустил стратегическую ошибку. В политике США его оскорбляло демонстративное пренебрежение интересами союзников и использование Германии в качестве полигона для размещения ядерного оружия.

Фронтовик Нойер очень хорошо знал: в случае, если все закончится военным конфликтом, первые удары придутся по его стране. В своих публикациях он настаивал на недопустимости дальнейшей эскалации с обеих сторон. Именно этот призыв к обоюдному отказу от гонки вооружений больше всего раздражал влиятельных людей в советском руководстве. Поэтому звонок Басова его не только удивил, но и встревожил. С высоты своего жизненного и профессионального опыта Нойер понимал: обратиться к нему русские могли только в крайнем случае.

Если быть честным до конца, он мог принять этого Басова уже завтра, но решил не торопиться и подготовиться к визиту советника. Нойер засел за изучение всей доступной прессы, уделяя особое внимание советской периодике. Он снова и снова перелистывал подшивки «Правды» и «Известий», но не находил пищи для ума. Обычная газетная жвачка, помноженная на специфику советской журналистики: партийные директивы, битва за урожай, итоги соцсоревнований и новости творческих союзов. И, разумеется, подготовка к визиту Генсека Брежнева. Пожалуй, это была единственная тема, способная связать его и Басова. Но официальный Бонн относился к событию с таким энтузиазмом, что причин для подвоха не виделось. Чего же хотел этот русский?

Нойера охватил журналистский азарт. Сколько раз он переживал это ни с чем не сравнимое чувство, когда ни с того ни с сего начинает посасывать под ложечкой, в теле появляется легкость, в голове – ясность, и ты больше не думаешь о том, как, кто или что, ты действуешь в условиях прямого знания. Нойер обожал это состояние и втайне опасался, что с возрастом оно может исчезнуть само по себе. Именно поэтому он никогда не чурался расследований, связанных с риском для жизни.

Он заглянул в отдел политики, чтобы перекинуться парой слов с Норой Вульф. Несмотря на молодость, Нора была принципиальным журналистом: она искренне верила в преимущества западной демократии и без раздумий шла на самые отчаянные поступки ради свободы слова.

– Нора, привет, дитя мое! – он начал разговор в сложившейся между ними манере умудренного опытом учителя и старательной ученицы. – За что борешься сегодня?

– Фридрих, достал уже своими подколками, но я все равно рада тебя видеть! – отозвалась она.

В редакции было принято обращаться друг к другу на «ты», несмотря на возраст или статус собеседника.

– Вот уж не ожидала! Что тебя привело в наши пенаты? Или ты уже закончил свою книгу, а вместе с ней и творческий отпуск?

– Ладно, Нора, не ворчи! Хотел у тебя спросить кое-что.

– Что именно?

– Ну вот так вот сразу? И даже не потреплемся о том, о сем?

– Я бы с удовольствием, но за мной передовица, а материала – ноль целых, ноль десятых.

– Что, все решили жить в мире, перестали угрожать друг другу и слились в едином порыве вселенской любви?

– Типа того.

– Скажи мне, прекрасная, какие сплетни ходят вокруг визита советского лидера?

– А ты не в курсе?

– Да не особо. Ты же знаешь, я в «завязке» – книгу заканчиваю.

– Ну так и писал бы свою гениальную историю, зачем время тратишь на всякую ерунду?

– Так уж и ерунду?

– Фридрих, ну сам посуди, что там может случиться? Стороны обо всем договорились заранее, позиции согласовали. Охраны столько, что противникам ловить нечего.

– Совсем?

– Совсем!

– И что, всех все устраивает?

– В принципе, да.

– Но?

– Британцы воду мутят, – Нора понизила голос. – Давят на права человека.

– В договоре будет раздел о правах человека? Вот уж не думал, что русские зайдут так далеко!

– Да нет, насколько я знаю, соглашение затрагивает лишь общие вопросы, гуманитарная часть там идет прицепом к экономической и политической. Это максимум. Самый спорный вопрос, который предстоит решить сторонам, это территория, на которую распространяется документ.

– Подожди, подожди. Речь идет о нашем Острове?

– Да. Если договор будет распространяться на Западный Берлин, это станет важным шагом для изменения статуса нашего города. Фактически – включением в ФРГ.

– Вот оно что!

– Ты о чем?

– Да так, о своем подумал. Но русские ведь на это не пойдут?

– Не знаю. Я бы на их месте точно не пошла.

– Тогда все становится более или менее понятно. Детка, почему бы тебе не набросать колонку на тему визита?

– С этой темой я окажусь десятой в очереди.

– А ты найди свой собственный, отличный от других угол зрения.

– Ну, не знаю… Не уверена.

– Нора, детка, я начинаю думать, что тебе рановато доверили самостоятельное перо!

– Ну ты и гад! – она скомкала лист бумаги и запустила его в Нойера.

– Тогда слушай старого волка. Пиши! На этом ты сделаешь следующий шаг по карьерной лестнице.

– Фридрих, ты же знаешь, я здесь не ради должности.

– Знаю. Но если в высоких кабинетах не будет таких, как ты, то грош цена этой газете.

– Был бы на твоем месте кто-то другой, я бы и слушать не стала, но ты не из тех…

– Не из каких? – он решил понизить градус пафоса.

– Иди ты к черту!

– Так что? Возьмешься за тему?

– Договорились.

– Поговори со Шмидтом, с Фридерихсом, свяжись с советским торгпредом. Судя по всему, это момент качественного перехода – и для нас, и для них.

– Нойер, не учи меня работать!

– Ухожу! Ухожу! Ухожу, моя газетная фея!

* * *

Нора Вульф решила не откладывать дело в долгий ящик и сразу взялась за тему, подсказанную Нойером. Сначала она связалась с министром финансов Гельмутом Шмидтом. Она задала ему прямой вопрос: не станет ли Западный Берлин тем самым камнем преткновения, о который споткнется новая восточная политика?

Министр подтвердил свою прагматичную позицию: экономическому партнерству с Советским Союзом нет альтернативы, но лишь при сохранении военного паритета в рамках НАТО. Вопрос об изменении статуса Западного Берлина Шмидт назвал преждевременным. Тем не менее он полагал, что американских гарантий безопасности для окруженного со всех сторон Германской Демократической Республикой Западного Берлина недостаточно, что русские должны подтвердить неприкосновенность города и обеспечить беспрепятственность транзита. В противном случае не видать им труб как своих ушей.

Что касается гуманитарной корзины, права человека опытный Шмидт отнес к компетенции Хельсинского процесса. Это был удобный способ спихнуть спорный вопрос на общеевропейский уровень. На вопрос об объединении Германии, министр ответил сухо: в такую перспективу он не верит. Экономика, экономика и еще раз экономика – вот что, по его мнению, должно лежать в основе взаимоотношений с Кремлем.

Министр экономики Ганс Фридерихс, несмотря на шквал критики со стороны оппозиции из ХДС/ХСС, оказался куда более ярым приверженцем сближения. Он прямо заявил Норе: сделка «газ в обмен на трубы» – это гарантия будущего Германии и мира в Европе.

Он с восхищением рассказал ей о масштабных проектах: участии немецкого бизнеса в строительстве Оскольского металлургического комбината и модернизации КАМАЗа, возведении заводов по производству полимеров и удобрений, поставке тяжелых грузовиков для БАМа. Речь шла о тотальном переоснащении советской промышленности и создании газотранспортных узлов. Министр особо подчеркнул: соглашение, подписание которого намечено на вторую половину мая, откроет для ФРГ колоссальный пот своим объемам рынок.

Касаясь темы Западного Берлина, Фридерихс был немногословен: нужно быть реалистами и не приносить будущее страны в жертву политическим иллюзиям. Он с гордостью рассказал ей о придуманных им сложных организационных схемах, сообщил, что для финансирования каждого крупного проекта будет создаваться банковский консорциум. Под государственные гарантии и страховку деньги пойдут напрямую немецким производителям. А это рабочие места в Германии и голоса избирателей. Выданные кредиты будут погашаться Москвой за счет поставок в Германию природных ресурсов и товаров, произведенных на вновь построенных и модернизированных предприятиях. Чтобы заинтересовать Советский Союз, Бонн не только обещал низкие процентные ставки, но и субсидировал их из бюджета. За это Фридерихса нещадно распинали в Бундестаге, обвиняя в том, что он кредитует коммунистов дешевле, чем национальный бизнес.

Советский торгпред Медведков взвешивал каждое слово. Но и он на первое место ставил экономическую часть готовящегося к подписанию соглашения.

Нора сбегала в библиотеку, чтобы просмотреть британскую прессу. Общий тон лондонских публикаций показался ей пропитанным желчью и скепсисом. Британцы предрекали усиление зависимости Бонна от Москвы, обвиняли Советский Союз в стремлении получить западные технологии в буквальном смысле «на халяву». Их возмущало, что Кремль не намерен идти на уступки в вопросах прав человека и не собирается реформировать свою командную экономику. Наиболее радикальные авторы в открытую призывали бойкотировать визит советского Генсека.

Газета The Times упорно педалировала тему Западного Берлина, настаивая на его полной передаче его под юрисдикцию ФРГ – вопрос, который для СССР оставался «красной линией». В самой же ГДР, судя по косвенным признакам, скептиков тоже хватало: там с тревогой наблюдали, как их главный покровитель налаживает связи с идеологическим врагом. Восточногерманские коммунисты хотели быть исключительным посредником между СССР и Западом.

Ее собственные источники в Бундестаге сообщили, что не исключают срыва визита в самый последний момент. Что формальным поводом в этом случае послужит Западный Берлин.

Материал окончательно сложился в голове журналистки. Чисто по-человечески она была на стороне гражданских свобод, но как профессионал понимала: Шмидт и Фридерихс правы. Выпала уникальная возможность, которой преступно не воспользоваться. В конце концов, в случае ядерной войны бороться за права человека станет просто некому!

«Вот же старый черт, – с восхищением подумала она о Нойере, – умеет считывать главное просто из воздуха». С этой мыслью Нора потянулась к телефону, чтобы позвонить наставнику.

– Фридрих, признайся честно, ты знал?

– Нора, детка, ты забыла поздороваться. Что именно я должен был знать?

– Ты знал, что есть опасность срыва переговоров?

– Теперь знаю. Все настолько плохо?

– Не могу утверждать наверняка, но вероятность существует. И мне пока не совсем понятно, как высказаться об этой проблеме, чтобы самой не подлить масла в костер противоречий.

– И что ты планируешь делать?

– Эту тему я не брошу. Напишу.

– А сама что думаешь по этому поводу?

– Если честно, испытываю сложные чувства. С одной стороны, в СССР слишком много запретов и насилия. С другой – вопреки скепсису Шмидта – мне кажется, что это шаг к объединению Германии. Я даже разозлилась на тебя. Закинув этот сюжет, ты заставляешь меня делать прагматичный выбор, который я не хочу или к которому не готова. Пока…

– Но, ведь, это и не обязательно, – мягко заметил Нойер. – Просто сосредоточься на плюсах, на масштабе проектов. В конце концов, бытие определяет сознание. Такая глубокая экономическая вовлеченность – лучшая гарантия мира. Люди с обеих сторон железного занавеса станут лучше жить. Глядишь, и власти там подобреют.

– Те, кто принимает решения, и так живут неплохо, – рассмеялась Нора. – Ладно, завтра будет в печати.

Фридрих Нойер подумал о том, что с Нориной статьей на руках он будет готов к разговору с русским.

* * *

Кузнецов внимательно читал материал Норы Вульф о значении визита советского Генсека. Он редко пропускал ее публикации. Журналистка родилась в Восточной Германии в семье пастора, но вскоре после войны семья перебралась на Запад. В итоге Вульф стала одним из самых непримиримых критиков советской системы, однако ее бойкое перо перевешивало идеологические разногласия. Игорь Прокопьевич знал: к мнению колумнистки прислушиваются на самом верху Боннской республики, и хотел быть в курсе всего, что она сообщает читателям.

В статье под заголовком «Ключ к гигантскому новому рынку» Нора писала, что к новой восточной политике можно относиться по-разному, но факт остается фактом: благодаря ей Европе гарантирован мир на ближайшие лет тридцать. Соразмерная ли это цена для компромисса? Достаточная ли она для того, чтобы пойти на сотрудничество с главным идеологическим противником Запада?

По мнению Вульф, каждый человек на планете волен дать свой собственный ответ, но только не Германия. Страна, виновная в развязывании Второй мировой, обязана пойти на любые усилия ради разрядки международной напряженности. Нора подчеркивала: рост уровня и качества жизни в СССР неминуемо приведет к расширению контактов между политиками, промышленниками и обычными людьми. Именно в таком соревновании образов жизни она видела единственную альтернативу «железному занавесу».

– Ай да Басов, ай да молодец! – Игорь Прокопьевич поймал себя на том, что произнес эту реплику вслух.

Кузнецов решил немедленно отправить статью в Москву, сопроводив собственными комментариями. Он обращал внимание руководства на то, что влиятельная немецкая общественность даже в Западном Берлине поддерживает новую восточную политику, и особо отмечал роль советника Басова в работе со СМИ.

Игорь Прокопьевич торопился. Ему предстоял не самый простой разговор с послом.

Серафима Павловна заранее позаботилась о кофе. Еще даже не переступив порог приемной, Кузнецов почувствовал пленительный аромат. «До чего же восприимчивая дама эта Царева, – подумал он. – Я только на подходе, а она уже создала правильную атмосферу». Он готов был поспорить на свой месячный оклад: спроси ее прямо сейчас – и она безошибочно назовет главную тему предстоящего разговора с Алексеем Федоровичем.

– Игорь Прокопьевич, – Истомин сделал глоток обжигающего напитка, – хотел поинтересоваться, что там такое случилось с Марфой Григорьевной? До меня, знаете ли, доходят противоречивые слухи.

– Как вам сказать… Опростоволосилась наша председательша. Хотела выпереть из Германии племянника товарища Дамбицкого, а в итоге попала впросак сама.

– Вот как?

– Да, оказалось, что товарищ Ледникова – большая поклонница Александра Исаевича Солженицына, – произнес Кузнецов, с трудом скрывая улыбку.

– И что, она об этом так прямо всем и объявила?

– Нет, конечно. Но нашлись люди, которые застали ее в тот самый момент, когда она расплачивалась за томик опального писателя.

– Ваших рук дело?

– Нет.

– Я так понимаю, источник информации останется в тени?

– Вам не стоит об этом знать, но и беспокоиться не о чем. Все чисто. Никаких нарушений, – Игорь Прокопьевич не стал признаваться в том, что скандальный снимок ему подбросили коллеги из BND. Западных немцев тоже беспокоила деятельность советника-посланника, мешавшая процессу разрядки.

– Что вы предлагаете?

– Вызовите Ледникова, поставьте ему на вид, объясните, что следующего раза в своей должности он не переживет. И пора убрать эту бабу из руководства женсоветом.