Текст книги "Дипломат. Игры компромиссов 1 (СИ)"

Автор книги: Александр Тордо

Соавторы: Владимир Неровитов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 18 страниц)

Глава 14

ГЛАВА 14

ЖЕНСОВЕТ

Марфа Григорьевна Ледникова по натуре была женщиной равнодушной, но правила жизни, усвоенные в процессе борьбы за место под солнцем, научили ее не только тонкостям поведения совзагранработника, но и умению защищать интересы семьи. Свой первый женсовет она возглавила еще в Венгрии, где ее дорогой Юрий Антонович служил в должности политического советника. Именно там советская домохозяйка поняла, каким грозным оружием может стать этот «дамский клуб».

В бигуди и персиковой ночной сорочке, украшенной кремовыми кружевами, небрежно накинув персиковый же стеганный халатик из нейлона, она стояла перед трюмо. Марфа Григорьевна репетировала речь, призванную навсегда заклеймить «морального разложенца» Зотова. Она так увлеклась, что проглядела, как манная каша, которую она на протяжении пятнадцати лет варила мужу на завтрак, выбежала из кастрюли и некрасиво залила плиту. В квартире мгновенно завоняло подгорелым молоком. Из кухни послышался грохот, и в конце концов раздался недовольный голос Ледникова:

– Марфа, сколько раз тебе говорить: поставила кашу – следи, – Юрий Антонович появился в дверях спальни, отмахиваясь от сизого дыма. – Ты же знаешь, как я ненавижу этот смрад.

– Юрочка, ну прости, я же не специально, – Марфа Григорьевна виновато поправила бигуди, хотя в ее голосе уже проступили металлические нотки. – Речь репетировала. Для тебя, между прочим, стараюсь!

– Ладно, Марфуша, не злись, я ценю все, что ты ради меня делаешь, – Ледников обреченно вздохнул. – Только вот на работу снова придется идти голодным.

– Почему это «снова»?

– Потому что вчера была та же история, – вздохнул Юрий Антонович. – Купила бы хоть яиц! Омлет бы сделала или сварила в мешочек…

– Ты что, с ума сошел? – жена округлила глаза. – Яйца. Это же чистый холестерин! Сосуды, давление, сердце… Слышал, вон, у Басова приступ случился прямо на работе?

– Ничего удивительного, он же дымил, как паровоз. «Полторы пачки до обеда».

– А почему «дымил»?

– Так бросил сразу после приступа.

– Да ладно! Вот так прямо взял и бросил? – недоверчиво переспросила Марфа.

– Представь себе. Говорят, едва пришел в себя, тут же приказал нашей докторше распахнуть окна, вымыть пепельницу и бросил.

– Надо же! Вот это сила воли! – с восхищением заметила Ледникова. – Учись, Юрочка! А ты из-за какой-то каши расстроился. Подумаешь, манка убежала!

Марфа Григорьевна ненавидела готовить. Она родилась в начале тридцатых в провинциальном городке за тысячи километров от Москвы. В многодетной семье Кутеповых она, на правах старшей, отвечала за семерых младших братьев и сестер. Пока родители пропадали на бесконечных подработках, Марфа варила каши, уговаривала малышню съесть ложечку «за маму», «за папу», «за Деда Мороза» и так далее, стирала, убирала, гладила, проверяла уроки.

В послевоенное десятилетие так жили почти все, но Марфа надеялась: младшие подрастут, и у нее наконец появится время для себя. На деле вышло иначе. С каждым годом проблем становилось все больше, их масштаб неуклонно рос, и в один прекрасный день девушка поняла: у нее нет никакой собственной жизни. Нельзя сказать, что это открытие ее сильно расстроило – на рефлексию не оставалось ни минуты. В одно прекрасное утро она просто приняла решение бесповоротно изменить свою судьбу.

Марфа собрала нехитрые пожитки, оставила матери короткую записку и отправилась покорять столицу. Большой город ошеломил ее размахом и даже напугал, но Марфа Григорьевна была из породы тех, кого трудности только закаляют. Она поступила в ремесленное училище, получила специальность маляра и койку в общежитии. Перспектива на будущее выглядела довольно уныло, и Марфа снова внесла коррективы в линию судьбы – записалась в комитет комсомола.

Активная, выносливая, принципиальная, но, когда требовалось, сговорчивая, она быстро продвигалась по общественной линии и вскоре стала «освобожденным» комсомольским работником – работником, который получал зарплату за общественную деятельность. Это уже было кое-что. Ни сквозняков на стройке, ни грубых работяг, способных и накатить на смене, и крепким словцом приложить, – теперь ее окружала комсомольская номенклатура. С первой получки в комитете она отправила матери короткую телеграмму о том, что у нее все хорошо, и двадцать пять рублей. Огромные по тем временам деньги. Больше Марфа родственникам никогда не писала.

Вскоре молодой активистки стало так много, что ее не просто заметили, а перевели на должность инструктора в Московский горком комсомола. Вместе с новым постом девушка получила однушку в Черемушках. Она сама выкрасила стены, в единственной комнате поклеила обои в мелкую розочку, купила тахту, дефицитный ковер и хрустальную вазу. Марфа Григорьевна была почти счастлива.

Единственное, что омрачало успех, – отсутствие достойного кандидата в мужья. Лучших забрала война, выжившие давно обзавелись семьями, а «лишь бы кто» Марфу не устраивал.

Юрий Антонович Ледников появился на ее горизонте вместе с новой должностью – позицией второго секретаря. В тот день Марфа Григорьевна отчаянно скучала в президиуме комсомольского форума в МГИМО. Гладкие, выхолощенные речи сливались в бесконечный поток; выступающие походили друг на друга, как братья-близнецы. Она лихорадочно искала повод покинуть этот «праздник» без ущерба для репутации, прикидывая, как бы успеть в парикмахерскую, чтобы сделать входивший в моду перманент.

Внезапно атмосфера в зале неуловимо изменилась. Марфа прислушалась, повернула голову к трибуне и замерла. Перед аудиторией стоял мужчина ее мечты. Высокий, плечистый блондин – он чем-то напоминал популярного киноактера, но выглядел куда лучше, породистее. Она прослушала, как его представили, но это было неважно, случайного человека на эту сцену все равно бы не выпустили.

Юрий Антонович Ледников – а это был именно он – выступал перед студентами от имени МИДа. Он чеканил слова об этике советского загранработника, о правилах поведения в капиталистических странах и о великих целях, которые им, сидящим в зале, вскоре придется отстаивать.

Марфа Григорьевна не стала стесняться, в перерыве сама подошла к дипломату, который был старше ее на добрых пятнадцать лет, и от имени горкома пригласила выступить перед комсомольским активом. Он поначалу отказывался, ссылался на дефицит времени, на занятость в министерстве, но она была настойчива. Марфа Григорьевна понимала, что другого такого шанса в ее жизни больше может и не представиться.

Так начался этот прагматичный роман, увенчавшийся «скоропостижной» беременностью и свадьбой. Вскоре Ледников получил очередное назначение; Марфа оставила комсомол и последовала за мужем за рубеж. С тех самых пор она больше нигде не работала, а свою социальную активность реализовала через женсовет.

У Марфы Григорьевны не было иллюзий относительно идеологического тумана. Она имела возможность сравнить качество жизни в Союзе и в тех странах, где служил ее супруг. В ФРГ, США и даже в Венгрии. Сравнение было не в пользу родины – во всяком случае, в той части, которая касалась быта и потребления. Но этот деликатный вопрос Марфа Григорьевна не обсуждала ни с кем, даже с мужем.

Инструментом под названием «женсовет» она пользовалась умело, с удовольствием и всегда – в интересах Юрия Антоновича. Жены дипломатов, наученные примером своих неудачливых коллег, которым не без участия Ледниковой пришлось досрочно покинуть капиталистический рай, старались любой ценой избегать конфликтов с грозной дамой. Именно поэтому, когда она выбирала очередную жертву, никто не решался перечить. Посольские леди отлично усвоили принцип: каждый умирает поодиночке.

– Слушай, Марфа, а ты свои бигуди вообще когда-нибудь снимаешь? – раздраженно спросил муж.

– Что значит «когда-нибудь»? – искренне удивилась она.

– Ну, утром ухожу – ты в них, прихожу вечером – опять в них. Ерунда какая-то.

– Да?.. Как-то не задумывалась об этом, – ответила она, машинально потрогав голову. – А что конкретно тебе не нравится?

– Да, понимаешь… забыл уже, как ты выглядишь без этой брони.

– Юрочка, а ты ничего не перепутал? – она уставилась на него своими светло-желтыми глазами навыкате.

– Ну что ты, дорогая, пошутил я, – Ледников пошел на попятную, примирительно погладив ее по плечу.

– В следующий раз думай, прежде чем шутить, – она медленно развернулась и с гордо выпрямленной спиной покинула кухню.

Ледников открыл холодильник. Возможно, он бы нашел в себе силы, чтобы поразмышлять о жизни, но ему страшно хотелось есть, если быть честным, у него сводило желудок от голода. Но внутри не было ничего, чем можно было бы заморить червячка. Какой-то мутный кисель – Юрий Антонович понюхал его и брезгливо вернул банку на место, – кочан усталой капусты, вчерашние макароны, показавшиеся ему безжизненно синими, картофель, две луковицы и пачка муки. Он заглянул в стоявшую на холодильнике хлебницу, но и она оказалась пуста. Из спальни тем временем доносились фразы из будущего доклада Марфы Григорьевны. «Хорошо, хоть сын в Союзе,» – с горечью подумал он.

* * *

Игорь Прокопьевич Кузнецов раздумывал над незавидной перспективой, ожидавшей Зотова. В лице молодого референта терять посольству было особенно нечего. Сергей Петрович еще мало что умел и после завершения высокого визита мог быть легко заменен любым другим сотрудником. Но с подачи советника Басова Кузнецов уже согласился втянуть парня в посольские игры. И теперь, после того как Басов привлек на свою сторону дядю будущей жертвы женсовета – Степана Яковлевича Дамбицкого, уходить в кусты было не с руки.

Резидент понимал: товарищ Дамбицкий, наравне с Леонидом Ильичом, – одно из самых заинтересованных в СССР лиц в подписании соглашения с ФРГ. Но отзыв племянника в Союз он воспримет как личное оскорбление. Нужно было что-то срочно что-то предпринять, чтобы остановить эту ледниковскую провокацию.

Игорь Прокопьевич не хотел применять «тяжелую артиллерию», поэтому решил для начала переговорить с Серафимой Павловной Царевой. Он достал из шкафа упаковку кофейных зерен, привезенную коллегой прямо из Бразилии, и направился в приемную Истомина.

Серафима Павловна долго охала и ахала, искренне выражая свою благодарность за такой ценный подарок. Кузнецов знал: она не притворяется. Царева ценила все, что способствовало раскрытию ее таланта к приготовлению лучшего кофе в Бонне. Она не просто понимала, зачем пришел Кузнецов, – она ждала его гораздо раньше. Но, очевидно, чехарда перед приездом Генсека вносила коррективы и в его расписание.

– Что, Игорь Прокопьевич, хотите спасти референта Зотова? – спросила она в лоб.

– Да как-то не с руки, не ко времени сейчас вся эта мышиная возня, – честно признался он.

– Согласна.

– Чем он там не угодил нашей «инквизиции»?

– Да все как обычно! Одевается слишком модно, клеши шире допустимого, волосы длиннее, чем у Ледникова, музыку слушает иностранную…

– Ну так Зыкину по здешнему радио никто и не крутит, – хмыкнул Кузнецов.

– Не крутит. Но вы же понимаете! Кого это волнует, если по правде⁈ Кто будет разбираться⁈ – Серафима Павловна пристально посмотрела Кузнецову в глаза.

– Погорячился. Признаю, – Игорь Прокопьевич понял, на что намекает собеседница. – И что, совсем ничего нельзя сделать?

– А как вы себе это представляете? – Серафима Павловна развела руками. – Она уже подготовила проект решения. Там, кстати, и дяде его перепало.

– Дяде-то за что? – нахмурился Кузнецов.

– За патернализм, местничество и блат.

– Твою дивизию! – глухо выдохнул полковник.

– Не спорю, – произнесла Царева и подала гостю чашку ароматного кофе. – Выпейте лучше кофейку, Игорь Прокопьевич. Похоже, в этот раз «по мелочи» не обойдется. Да вы же и Зотова знаете, он искренне не понимает таких претензий. Считает, прилично выглядеть и быть в курсе того, как живут в стране его временного пребывания, – это не только право, но и долг каждого дипломата.

– То есть… никак?

– Никак. Парень сам себе не помощник. Да и дело, как вы понимаете, вовсе не в нем.

– Не в нем! Ах, Серафима Павловна, Серафима Павловна, если бы не вы, я бы и не знал настоящего вкуса кофе! – пропел Кузнецов.

– Ну что вы, право, не стоит! – довольная похвалой Царева почувствовала, что в голове Игоря Прокопьевича созрело какое-то решение.

* * *

Стрелец решил предупредить референта Зотова и вызвал его на ковер. Как обычно модный и энергичный, молодой человек торопился, ему нужно было мчаться на таможню по делам так некстати выбывшего завхоза Курочкина.

– Константин Иванович, – затараторил он с порога, – может, перенесем разговор на послеобеденное время? Край как нужно смотаться в аэропорт. Завтра борт с провиантом для Генсека прибывает, а я впервые буду встречать. Не совсем уверен, что все оформил правильно. Хочу проконсультироваться с немецкими товарищами.

– Сергей Петрович, а вы в курсе, что женсовет приготовился пить вашу кровь? – хмуро перебил его Стрелец.

– Да ну их к лешему! – отмахнулся Зотов. – Пусть подождут, пока визит закончится.

– Вы, похоже, не понимаете: это так не работает!

– Не понимаю, – честно ответил Зотов. – У меня дело государственной важности горит. А вы про какую-то кровь.

– Сергей Петрович, не стойте на пороге. Пройдите, присядьте. Планы вам все-таки придется скорректировать.

Зотов разочарованно усмехнулся и присел напротив советника, нервно подергивая ногой. Ментально он уже был на полпути к аэропорту.

– Сережа, послушай меня внимательно, – Стрелец перешел на «ты». – Женсовет в советских загранучреждениях – это страшная разрушительная сила.

– И что же они могут разрушить? Мою карьеру? – фыркнул Зотов. – Так пусть сами едут и встречают обоз Генсека.

– Ты не понимаешь, как это работает. Они будут разбирать тебя на молекулы, и каждая следующая претензия станет страшнее предыдущей.

– Да пусть разбирают, если им скучно сплетничать в камерной обстановке, – Зотов все еще хорохорился.

– Слушай меня внимательно, – Стрелец решил быть откровенным до конца. – Они примут резолюцию о том, что твое поведение несовместимо с высоким званием советского дипломата.

– Да ладно вам… Вы это серьезно, Константин Иванович? – в голосе Зотова наконец проскользнула тень сомнения.

– А вслед за этим они напишут рекомендацию в партийную организацию нашего посольства, – Стрелец начал закипать.

– И что же они порекомендуют? Сварить меня и съесть, а кости выставить перед входом, чтобы другим неповадно было? – съязвил Зотов.

– Сергей!

– Но это же бред!

– Так вот, они напишут рекомендацию в партийную организацию нашего посольства, обвинят тебя в нарушении норм поведения советского дипломата за рубежом, в моральном разложении и политической близорукости, – продолжал Стрелец. – А для верности и придания дополнительного веса бумаге упомянут твоего высокопоставленного дядю, который с их точки зрения, погряз в местничестве и распределяет престижные должности для своих непутевых родственников по блату.

– Вы это серьезно? – до референта наконец начало доходить, что ситуация сложнее, чем ему казалось.

– Дяде твоему эта возня едва ли повредит. Слишком масштабная фигура. А вот тебя после такого наезда отправят на родину в двадцать четыре часа.

– Так продукты сгниют в аэропорту…

– А за то, что продукты сгниют, тебя до конца жизни поместят в список невыездных! Я понятно объясняю?

– П-понятно! – в глазах референта читалось такое глубокое изумление, что Стрелец не выдержал и расхохотался.

– Сережа, не пойми мой смех превратно. Все, что я тебе только что сказал, – не первоапрельская шутка. Отнюдь нет.

– Так что мне теперь делать? – Зотов совершенно запутался.

– Ты пойдешь на это собрание. Во сколько оно начинается, знаешь?

– Нет.

– А-а-а! – Стрелец едва не зарычал, поражаясь безалаберности и самоуверенности подчиненного. – У тебя ровно час. Бегом домой! Надень самый серый и унылый костюм, какой только найдешь. Шелковый платок – долой, повяжи какой-нибудь невзрачный галстук. Рубашка – белая. Туфли – черные. Ясно?

– Ясно, – ответил Зотов, растерянно моргая.

– Аутодафе через час в актовом зале. Вести себя скромно, на вопросы отвечать сдержанно.

– Вот дядя посмеется…

– Я, кажется, сейчас начну сожалеть о том, что решил тебя предупредить, – произнес Стрелец, указывая на дверь. – Бегом! Зайдешь после.

* * *

Марфа Григорьевна надела свой любимый кримпленовый костюм: темно-синий жакет с белым кантом на лацканах, прямая юбка ниже колена с разрезом сзади, который она предусмотрительно зашила. Светлые волосы были уложены в тяжелую объемную прическу с начесом; черные туфли на невысоком каблуке с квадратным мыском завершали образ женщины «в футляре». На шею она зачем-то повязала красный капроновый платок с геометрическим узором из золотой люрексовой нити. Темно-коричневые колготки явно выбивались из этого настроения, но Ледникова этого даже не заметила. Куда больше ее волновал вопрос: красить губы или не стоит? Так и не определившись, она на всякий случай сунула в сумку тюбик морковной помады и помчалась в посольство. Сегодня был ее день.

В актовом зале царила суета и непривычный беспорядок. Сотрудники протокола с разрешения Кузнецова складировали здесь закупки, доставленные с родины специально к высокому визиту. В этом бардаке Марфа Григорьевна почувствовала себя несколько инородной. Она обратилась к Царевой с просьбой предоставить другое помещение, но Серафима Павловна была неумолима.

– Марфа Григорьевна, дорогая, я бы с удовольствием, но вы сами понимаете, какая ситуация. Ар-ма-гед-дон! – произнесла Царева по слогам.

– Арма… что? – Ледникова высшее образование так и не успела получить, целиком посвятив себя семье и мужу, вернее, его карьере.

– Светопреставление! – ответила секретарша посла, глядя собеседнице прямо в глаза.

– Какое неуважение! Какой позор! – начала распаляться жена советника-посланника.

– Марфа Григорьевна, поверьте, мы уже даже кабинеты советников использовали для хранения. Осталось только побеспокоить вашего супруга и самого посла. Вы ведь этого не хотите?

– Как вы это себе представляете⁈ – в голосе Ледниковой зазвучало негодование.

– Вот мы и решили: лучше – в актовый зал.

– Ну да, правильно решили! – буркнула та и, гордо выпрямив спину и стараясь не споткнуться о бесчисленные коробки, направилась к сцене, где располагался президиум.

Зал потихоньку заполнялся посольскими женами и сотрудницами миссии. Большинство из них не видело в облике Зотова никакой угрозы и считало, что сейчас не самое подходящее время для собраний. Но Марфа Григорьевна полагала, что это не их ума дело.

Она нервно поглядывала на часы. В принципе, можно было начинать. Не хватало только виновника торжества – референта Зотова. Неужели он обнаглел до такой степени, что решил манкировать заседанием женсовета? Зато Кузнецов тут как тут, расселся на самом виду. Полковника она не любила, чувствовала, что тот недооценивает ее супруга, но идти против него пока не решалась: не хватало аппаратного веса.

И этот подонок Басов тоже зачем-то приперся. Басова она открыто ненавидела, считая политического советника прямой и явной угрозой карьере ее драгоценного мужа. Эх, если бы не его влиятельный тесть!

Ледникова подняла тяжелый медный колокольчик. Приятный мелодичный звон разнесся по залу, привлекая внимание присутствующих. Окинув собравшихся тяжелым взглядом судьи высшей инстанции, Марфа Григорьевна постучала пальцем по микрофону и обратилась к залу:

– Товарищи женщины, прошу минуту внимания! Заседание женсовета объявляю открытым. К сожалению, товарищ Истомина не сможет присоединиться к нам – она выполняет личное поручение товарища Истомина. Товарищ Царева, займите, пожалуйста, свое место в президиуме!

Серафима Павловна без особого восторга поднялась на сцену.

– Марфа Григорьевна, – она передала Ледниковой сложенный вдвое листок. – Вот, возьмите, пожалуйста, это заявление товарища Истоминой о передаче своего голоса мне. Она очень сожалеет, что не может присутствовать лично.

Кресло супруги посла в президиуме осталось пустым. Ледникова не сразу уловила суть этого маневра, но внутри ощутила какой-то противный нервный тремор.

– Товарищи, товарищи, прошу внимания! Я не вижу в наших рядах виновника торжества. Наглец, видимо, решил, что мы здесь шутки шутим. Что ж, приступим без него! – гневно заключила она.

– Марфа Григорьевна, а я разве не в счет? – с галерки поднялся скромный молодой человек в костюме мышиного цвета и узком, почти траурном галстуке.

– Молодой человек, не мешайте работать, кто вас вообще сюда звал? – отмахнулась Ледникова.

– Так вы и звали, Марфа Григорьевна…

– Вы кто такой? Я не позволю вам срывать собрание!

– Так я и есть виновник… Зотов я! Референт Зотов!

– Кто⁈ – Ледникова открыла рот от удивления.

Вместо расфранченного пижона перед ней стоял юноша, с виду – студент-третьекурсник. Она торопливо выудила из сумочки футляр, вытащила очки в тяжелой роговой оправе, нацепила их на нос и уставилась на нахала.

– Даже не надейтесь, Зотов! Вам этот маскарад не поможет! Ни за что!

По залу прокатилась волна оживления. Дамы оборачивались, высматривая нарушителя спокойствия и пытаясь понять, кто так ловко вывел из себя их «железную» председательшу. В субтильном юноше в сером костюме они с трудом узнавали всегдашнего красавчика-референта. Сегодня Зотов был похож на задротного ботаника, который не находит слов, чтобы объяснить строгому преподу, почему снова не подготовился к экзамену.

Женщины не могли сдержать улыбок. Кое-где раздались смешки. По рядам пронеслось предательское «шу-шу».

Этот ехидный шепоток взбесил Марфу Григорьевну окончательно. Дрожащей рукой она плеснула себе воды из графина, судорожно сглотнула, и, натужно прокашлявшись, перешла к делу.

– Товарищи, – пробасила она, – накануне исторического визита Генерального секретаря Центрального Комитета нашей великой партии в Федеративную Республику Германию некоторые недальновидные личности, а именно гражданин Зотов, позволяют себе бессовестно глумиться над святыми для каждого советского человека символами и ценностями. Посмотрите только, как он вырядился! Какую музыку крутит!

Зотов вежливо поднял руку.

– Марфа Григорьевна, позвольте?

– Что еще, молодой человек?

– Так, а что, собственно, не так с моим костюмом? – поинтересовался Зотов, бережно оглаживая лацканы своего скромного пиджака.

– А то!!! Вырядились как ливерпульский лабух и думаете сойти за советского дипломата⁈

В зале повисла звенящая тишина.

– Как кто, простите? – Зотов из последних сил сдерживал смех. – Ливерпульский – кто? Вы-то откуда знаете, как они выглядят? Или тоже телевизор время от времени смотрите?

Сидевший рядом с Кузнецовым Стрелец подумал о том, что пранк вышел из-под контроля. Он даже не сразу сообразил, что Ледникова обращается именно к нему.

– А вы, товарищ Басов, с какой целью пожаловали на наше заседание? Я вас спрашиваю⁈ – не на шутку разошлась Марфа Григорьевна.

– Товарищ Ледникова, – Стрелец встал, неспешно оглядел притихший зал, – осмелюсь вам доложить: я здесь исключительно в связи с повесткой дня.

– К вам-то она какое отношение имеет?

– Как какое? Сергей Петрович – мой подчиненный. Я как начальник должен знать, какие претензии к нему накопились у наших женщин?

В зале снова зашушукались. Послышались реплики, дескать, давайте простим на первый раз, парень ведь уже встал на путь исправления.

– Серафима Павловна, а вы что молчите? – Марфа Григорьевна почувствовала, что нуждается в союзниках. – Или вас не волнует моральный облик товарища Зотова?

– Отчего же, волнует, – спокойно отозвалась та. – Но я полагаю, что Константин Иванович лучше знает своего сотрудника. Может быть, выслушаем его?

– Это женсовет, а не партсобрание, – отрезала Ледникова.

– В таком случае мне нечего добавить, – произнесла Серафима Павловна и уселась на свое место в президиуме.

– Тогда ставлю вопрос на голосование! – председательша энергично затрясла колокольчиком. Кто за то, чтобы рекомендовать парткому немедленно отправить товарища Зотова на родину как морально разложившегося?

– Марфа Григорьевна, простите, пожалуйста! – Леночка Петрова из бухгалтерии, спотыкаясь о коробки, неуверенно засеменила к сцене. В руках она сжимала плотный рыжий конверт. – Вот, вам просили передать… Срочно! Лично в руки!

Ледникова выхватила конверт. На нем красовалась надпись: «Председателю женсовета. СРОЧНО!» Непослушными пальцами она вскрыла послание. На стол выпала фотография. Марфа Григорьевна сначала не поняла, что именно она видит, а потом в случайной покупательнице на кассе немецкого книжного магазина узнала себя. В руках она сжимала томик Солженицына. Ледникова пошла пятнами: сначала смертельно побледнела, потом залилась пунцовой краской. В горле пересохло, она надсадно закашлялась и, не поднимая глаз, осиплым голосом произнесла:

– Простите… неотложные обстоятельства. Перенесем голосование на… другой… раз…